На вкус и цвет, на цвет и вкус

      Антону сложно придумать несколько шуток подряд. Паша это знает. И каждый раз именно его мучает непрерывным «Меняй. Меняй, меняй, меняй!» — и так до тех пор, пока у Шастуна не останется в запасе ничего, кроме бессмысленных междометий и растерянного просящего взгляда, который он в отчаянии вскидывает на Пашу. «Пожалуйста, хватит». Паше нравится этот взгляд. Паше нравятся любые взгляды Антона, если они обращены на него. И если будучи сволочью он может немного дольше удерживать внимание этих зелёных глаз — так тому и быть.       Антон в каждом интервью оговаривается, насколько болезненно переносит игру в «Шокеры». Паша читает статьи. А потом бьёт Шастуна током в разы дольше, чем остальных, и намного чаще, чем встречается запретная буква. Зрители возмущаются, конечно, указывают на его «оплошности», а он делает удивлённый вид: «Разве? Ошибся? Ну, так с кем не бывает?», а сам смотрит в потемневшие от боли и несправедливости зелёные глаза. «За что?» — молчаливо спрашивает Антон своим долгим беспомощным взглядом. «За то, что не смотришь. За то, что не думаешь. Не так, как я…» — отвечают эгоистичные карие глаза Воли, но Антон, конечно, не понимает. И за это страдает снова.       Однажды перед началом съёмок Паша услышал привычно громкий голос Антона, с возмущением кого-то отчитывающий:       — Какое ещё «Антоша», это что, блять, вообще такое? Это, блять, как называть Арса «Сеня». Преступление, блять, понимаешь? Я итак от своего имени не в восторге, но нет, блять, давайте добьём меня тошнотворными суффиксами, блять.       Паша улыбнулся — о, эта неповторимая манера речи, когда Шаст на эмоциях. Что касается ругательств, Антон тот ещё искусных дел мастер, но когда он действительно зол, весь мат, кроме ёмкого «блять» словно испаряется из его памяти. И тем не менее Паша взял на заметку и тем же вечером использовал новый козырь. Иначе, кроме как «Антошей» Шастуна он больше не называл. И, да, вытянувшееся в изумлении узкое лицо того определённо стоило. И приоткрывшийся рот. И взгляд, о, этот взгляд… Странный взгляд. Антон как будто что-то понял, но Паша знал, что это не так. Он и сам не понимает. Такое невозможно понять.       Шастун снова говорит громко, но на этот раз у Паши почему-то складывается ощущение, что он хочет быть услышанным. Антон сообщает, что собирается задержаться сегодня подольше, называет номер своей гримёрки, и Паша не знает, зачем, но уже твёрдо уверен, что тоже будет сегодня там.       В помещении, куда с необъяснимым волнением заглядывает Паша тихо и темно, так что в первые мгновения оно кажется пустым, и Воля успевает разочарованно вздохнуть прежде, чем чья-то быстрая худая рука затягивает его внутрь. По холодным прикосновениям многочисленных колец Паша сразу же узнаёт Антона, но не видно по-прежнему ни зги, и то, что Антон закрыл за ним дверь только усугубляет ситуацию.       Паше нечего сказать, он не знает, зачем пришёл. Антон молчит тоже. Но стоит очень рядом. Они никогда ещё не были так близко. Сейчас Паша слышит дыхание Антона… Нет, он его даже чувствует. Горячее, слегка сбитое, оно едва трогает Пашины волосы, потом ощущается чуть ниже… Ещё ниже… Антон наклонился?       — Я ждал тебя, — непривычный от Антона шёпот, прямо в губы, а потом медленный поцелуй. Антон горький от сигарет, мягкий и робкий, словно неуверенный, что ему такое позволено, но всё же решивший рискнуть. Паша много раз представлял этот момент, но то, что совершилось не идёт в сравнение с самой смелой фантазией хотя бы потому, что это действительно происходит. Здесь и сейчас. Они так близки, что Паша может почувствовать горячее тело Антона даже через одежду, их губы соединяются, игнорируя все условности и личное пространство, а сам Паша уже давно с жадностью вылизывает рот Антона изнутри, и это вдруг оказывается настолько по-настоящему, что немного пугает.       — Что ты делаешь? — Паша отталкивает Антона чуть сильнее, чем планировал и тут же жалеет об этом. Разве он уже не перешёл черту?       — Я подумал… Мне показалось, что… — Антона плохо видно, но голос его звучит ошарашенно, будто он не до конца осознаёт, что происходит. — Я сглупил. Если ты сделаешь вид, что ничего не было, мне не придётся сгорать от стыда и стричься в монастырь, — Антон нервно хихикает и отступает ещё на пару шагов. Он, конечно, не собирается настаивать. Это же Антон. Получив отказ, он смирится и больше не попытается. Даже не намекнёт… Никогда.       Паша нащупывает ключ в двери и поворачивает на несколько оборотов. Он снова подходит к затихшему недвижимому Антону и целует его куда-то между шеей и ключицей. Когда Шастун стоит вот так, в полный рост, дотянуться до его лица не представляется ни единой возможности.       — Как ты понял? — спрашивает Паша, оглаживая ладонями худые бёдра.       — Не знаю… Просто понял, — Антон, задыхаясь от Пашиных ласк, нетерпеливо усаживается на какой-то то ли столик, то ли низкий шкафчик, тянет Пашу за собой, одновременно разводя ноги, чтобы тому было удобнее. — По взгляду, наверное. Ты всегда смотришь так, будто уже меня трахнул.       — Тебе это нравится? — Паша почти рычит, рывком стягивая с Антона брюки вместе с бельём.       — Я бы предпочёл, чтобы такие взгляды были оправданными, — Антон выгибается навстречу, обнимает Пашу и проводит рукой вниз по его спине, легко надавливает на поясницу и плавно двигается, имитируя характерные толчки. У Воли почти срывает крышу.       Антон возбуждён, но Паша игнорирует его, грубоватым движением шире раздвигая длинные ноги и без прелюдий скользнув рукой между ягодиц ко входу, который неожиданно оказывается влажным и податливым.       — Ты что же… Ты… — Паша поднимает мутный взгляд на Антона и даже в полумраке догадывается, как сильно тот покраснел. — Подготовился для меня?       — Скажем так, я надеялся, что это всё же произойдёт… — Шастун зажмуривается и даже пытается отвернуться, настолько сильно на него накатывают стыд и ощущение собственной беззащитности перед Пашей.       Паша не даёт ему опомниться: снова целует, снова трогает, и даже там… Антон мечется под ним, изнывая от непристойности происходящего, от своей покорности, но больше всего от удовольствия, которое распространяется по телу из-за неумолимых пальцев Паши, которые растягивают его не слишком ласково, но умело и властно.       Дальнейшее смешивается для обоих в бесконечные приглушённые стоны, сильные толчки, запах пота и спермы. После оргазма Паша ещё какое-то время нависает над обессиленным обмякшим Антоном, пытаясь прийти в себя. Застёгивает ширинку, наскоро приглаживает волосы и уходит, снова оставляя Шастуна в одиночестве в тёмной гримёрке.       Антон оседает на пол, всё ещё пытаясь отдышаться и бездумно шарит по-полу в поисках исчезнувших брюк. Когда всё же находит их, чувствует вибрацию телефона. Новое сообщение от Паши. «Выходи на парковку. Довезу». Антон улыбается.       На следующее утро все снова подтягиваются в «ГЛАВКИНО»: последний день съёмок, считай, самый ответственный. И снова импровизации, смех, зрители, и снова насмешливое «Антоша» от ведущего, которое больше не раздражает. И снова «Меняй». Бесконечно. «Меняй. Меняй! Меняй, меняй, меняй!», пока менять становится совсем уже невозможно и Антон не останавливает на Паше возмущённый прищур зелёных глаз. «Ах вот ты как?! Я тебе это припомню».       «Жду не дождусь» — отвечают ему как никогда тёплые карие глаза, только вот губы заново произносят глумливое «Нет, давай меняй. Меняй!». Паша по-прежнему хочет, чтобы Антон смотрел на него чаще. Ещё лучше — всегда, если бы это только было возможно.