Инквизиция

      Вера снова разглядывала свою культю, что стало привычным занятием в минуты терпеливого ожидания или покоя.       Времени прошло совсем немного, и она просто не могла привыкнуть к этому виду и чувству. Каким-то образом ее прекрасный предатель избавил ее от боли, не иначе упиваясь собственной божественной милостью и грустью.       Вера усмехнулась собственному сарказму, мысленно перескочив на размышления о своем чувстве юмора.       Ей подошло новое имя, прилипшее в Инквизиции. Вердалисс было трудно произносить полностью каждый раз, и люди нарекли ее именем простой фермерши — Вера.       И оно подходило, как ничто другое. Она всегда с верой и надеждой смотрела в будущее и на происходящее. А от того у нее всегда оставались силы смеяться и находить добрый юмор во многих вещах.       И как так вышло, что даже ее мягкий смех превратили в эти злые ухмылки?       Нет, злой она не стала, но все чаще ловила себя на сарказме больше, чем на ободряющей и вселяющей надежду шутке.       Дополнительной каплей было то, что и особенно доброй она тоже никогда не была.       Хотя Сэра ее до сих пор не пристрелила, а значит Вера оставалась все той же простой хохотушкой. Хотя бы частично.       Леллиана вошла энергично, по прежнему не сумев привести в порядок несоответствие между злым прищуром глаз и бьющей энергии со степенным нарядом Верховной Жрицы.       Впрочем, был вариант, что это несоответствие только в головах тех, кто желает видеть в Церкви степенных старух.       Женщина быстро преобразилась, стянув с себя ужасный коккен, способный изуродовать кого угодно.       Ее греховно рыжие локоны, тоже не вязавшиеся с образом святости, наконец-то вырвались на свободу, а сама Верховная жрица расположилась за столиком, с удовольствием вытянув ноги.       Вера потянулась, чтобы налить ей вина, что вышло несколько неловко — она только привыкала к изменившемуся центру тяжести.       Леллиана с любопытством поглядела в глаза Инквизитору, отчасти ожидая очередных наставлений. У них с Верой не особенно заладилось при первом знакомстве, и не смотря на уважение к работе и методам друг друга, обе женщины остались при своем: Вера — неизменный оптимист, верящая не столько во второй шанс, сколько в «ну и хер с тобой, вали с богом», а Леллиана — неизменный добряк, верящий в причинение добра путем устранения неприятностей в виде предателей.       Вера все никак не могла объяснить свою позицию: предать кого-то одного, это значит твердо верить и работать для кого-то другого. Предательство не делает людей злодеями. Просто невоспитанными уродами, но так что ж тут поделать.       Леллиана считала способность к предательству равной смертельному приговору. И даже Ренье ничему ее не научил, хоть Вера и старалась пихать его под руку Леллиане как можно чаще, к вящему неудовольствию обоих.       В этот вечер Вера решила разочаровать Верховную Жрицу и сразу приступить к злодейским заговорам. Даже подходящую кривую ухмылочку нацепила. Так было легче спрятать уставшую и разочарованную, нелюбимую эльфийку с поникшими как у котенка ушками. От жалости к себе, конечно.       - Я прошу прощения, что занимаю время самой святейшей, но ты подходишь как для злодейских планов, так и для исповеди. Мне нужно поговорить, чтобы разложить картину. Я выбрала тебя своими ушами. Если кто из моих знакомых и может потягаться с Соласом в хитрости, то это только ты. Я, ты же знаешь, простая как медный грошик.       Леллиана фыркнула, спокойно ответив:       - Как ты красиво нарисовала столкновение лбами наместницы Создателя и древнего языческого бога.       - Муа-ха-ха?       Леллиана сплела пальцы на животе, задумчиво протянув:       - А ведь мы столько могли бы узнать у него... Если древние эванурисы не были богами, значит и их народы верили во что-то. Цивилизация невозможна без веры. Верили ли они в Создателя? Если да, то это перечеркнет постоянное противоречие со стороны долийцев. Ты, как долийка, знала, что простые люди, те, кому далеко до дворцов и рыцарских шпор, те, чьи заботы лежат в полях и лесах, пусть и ходили в церковь и верили в Создателя, все равно всегда говорили о духах? Эта вера была неистребима. Вера в то, что долийцы отчасти правы, и духу земли, как и духу охоты нужно оставить дары. На всякий случай.       Вера кивнула. Общение долийских кланов с фермерами и охотниками разительно отличалось от общения с другими шемленами. Там тоже были трудности и недопонимания, но одни были частью существования других всегда. Фермеры были... необходимой серединой между остальным шемленским миром и долийцами, как Хартия между гномами и наземниками.       Инквизитор, зная природное любопытство своей гостьи, не дала ей развить тему Соласа, как кладезя древних знаний, и вернулась к сути:       - Я хочу оставаться публичной персоной. Но не при дворе. Мы стали миротворческим корпусом, и именно как миротворец я должна быть на виду. Чтобы каждый, самый последний нищий, самый забитый слуга, самый дикий долиец знали меня.       Леллиана нахмурилась:       - Но это будет означать походы. Ты потеряла часть своих заклинаний с потерей руки. Насколько мне известны магические правила, только самое стихийное и эмоциональное рвется из мага просто так. Как огненный шар. А для остальных заклинаний все же нужны пассы руками, связки. Руны, начертанные в воздухе руками. Разве нет?       Вера уважительно покивала, но с улыбкой отмела опасения:       - Все так, но это только удобство и эффективность, отточенное веками и опытами тысячи магов. Мы позовем моего наставника снова и разработаем для меня новые правила. Это не просто, но это достижимо. Я стану даже уникальной в своем роде, ведь мои заклятия будут работать только так, как удобно мне. К слову о том, что Солас знаком с нашими методами. К этому я и вела. Я буду сражаться по-новому. И я буду носить свое лицо публично среди тех, кто может подумывать об уходе к нему.       Леллиана вопросительно выгнула бровь:       - При чем тут твое лицо? Помимо валласлина?       Вера горько усмехнулась:       - Такими темпами станется, что я скоро останусь последней эльфийкой с валласлином. Или клан Лавеллан, если быть точнее. Я хочу, чтобы каждый эльф, уходящий к нему видел, что я ношу знаки нового мира на лице так же, как отказала ему их стереть. Это знак моей свободы, что бы он ни значил тысячи лет назад. Я знаю где, когда и кем я родилась. Фен'Харрел был великим освободителем, и стал символом проклятья в мире, которому я принадлежу. Валласлин был рабским клеймом, но стал символом свободы в мире, которому я принадлежу. Таков естественный порядок вещей и ему должно следовать. А Солас просто слишком стар, чтобы поспевать мыслью за такими переменами. Его поведение — это как раз лепет старика, впавшего в детство и ворчащего о том, как «раньше» все было лучше и трава зеленее. Я хочу ходить навиду у всех возможных его последователей, с гордостью неся свой валласлин, и на каждом углу рассказывая именно об этом. Старик, впавший в детство. Этот пример будет каждому близок, потому что в каждой деревне сидит такой же ворчун, отравляющий всем жизнь своим пердежом. И именно это я буду говорить — о попердывании. И буду отказываться называть дело его жизни иначе. А так же напомню, как себя чувствовали венатори и красные храмовники, выбравшие себе в хозяева еще одного впавшего в детство пердуна. Нельзя идти за тем, кому глаза застит божественность.       Солас редко проявлял желание целоваться, держаться за руки, или, если быть откровенной, редко пытался затащить ее в постель. Но он часто прикасался к ее лицу. Очень ласковым и заботливым движением он гладил ее правое веко и бровь, будто пытаясь стереть старую боль, которую причинило выбивание валласлина.       Его прикосновения были невесомыми и приятными уже хотя бы тем, что он вообще соизволил к ней прикоснуться. Это случалось только тогда, когда она уставала больше всего. И именно после этого прикосновения к ее глазам она засыпала слаще всего.       Однажды утром, когда она сидела у догорающего костра, щурясь на раннее солнце он улыбнулся ей редкой мягкой улыбкой, с любопытством спросив:       - Как так вышло, что твой валласлин почти голубой?       - Хранительница добавила туда по крошке лазурита и лириума. Я все же должна была стать ее первой. Оно и хорошо — идет моим глазам, нет?       Вера тогда, робея, бросила на него быстрый взгляд. По какой-то причине ей было очень трудно именно с ним заигрывать. Она всегда казалась себе очень глупой.       Но он стирал это ощущение собственной глупости, каждый раз реагируя на ее слабые попытки... ярко.       Нет, он не принимался с ней болтать напропалую и не набрасывался на нее, но его грустные и добрые глаза становились... напряженными, как бывают у мужчин когда женщина раздевается перед ним. Будто он едва сдерживает себя, чтобы не схватить и не уволочь в постель.       И ответил он ей севшим голосом, на эльфийском, почти цедя слова сквозь зубы. Она, конечно, не полностью уловила значение, но поняла, что не смотря на угрожающий вид он сказал что-то ласковое, что-то вроде «твоим глазам отданы солнце, луна и волчье сердце». Красивая метафора. Красивый взгляд. Будто ее хотят, и не могут получить. Словно она единственная из желанных женщин.       Аж уши торчком встали и тело мурашками покрылось. Ух!       Леллиана помогла. Вера не ошиблась, обратившись к ней. И за вечер они набросали нового Инквизитора. Того, кого Солас знал, кого любил и к кому хотел бы вернуться. Женщина, воспринимающая жизнь очень просто, отмахивающаяся от томной грусти и самокопаний, отмахивающаяся от образов романтичных страдальцев шуткой и велением взять себя в руки. Но кем-то новым. Не правительницей, но почти богиней нового мира?       Нет, конечно. Просто Соласом наоборот.       Этот Солас был женщиной. Этот Солас тоже стремился к свободе и равенству, но не считал возможным строить их на крови цивилизаций. Этот Солас носил новое имя, как миротворец от имени Инквизиции: Ма-Вердалисс-Лавеллан-ма-Солас-Фен'Харрел.       И пусть план их общей борьбы и сопротивления будет долго обтачиваться и доводиться до совершенства, но Леллиана не стала противиться (да и не смогла бы) желанию Веры вести и свою линию. Может быть она как женщина понимала ее необходимость, потребность лично быть маяком и символом противостояния ему. Не для уничтожения врага, но для того, чтобы вернуть своего мужчину домой.       Они не просто найдут новых героев, они не просто приблизят нового Бога к земле, напоминая о старости, брюзжании и «пердеже о прошлом», они изменят того, кто ему дорог, оставив ее прежней.       Он отказался от нее, но она сама возьмет его имя, будто назвавшись его женой. Жена, это не рабыня и не служанка. Не марионетка. И пусть явится и опровергнет, если его это не устроит.       Он собрал армии эльфов, и отнял у нее возможность сражаться в первых рядах вместе с рукой. Но она...       Вера звонко рассмеялась, отвернувшись от перепуганной Сэры и спустилась по лестнице, ведущей через кабинет Соласа.       Он, как и прочие, странно на нее посмотрел, будто видел в ней что-то новое. Вера всплеснула руками в нарочитом возмущении:       - И ты туда же? Теперь видишь меня монстром?       Он выдавил мягкий смешок:       - Ты мое сердце. И это ничто не изменит.       Девушка с любопытством на него покосилась:       - И тебе даже нечего сказать?       - Нет. Мне интересно, только и всего. Я не часто бывал в Неварре, но практики, которые видел там, даже в Тени, вызывали только легкое недоумение и немного отвращения. Не могу вообразить, чтобы ты обнималась или нянчилась с трупами. Но и некромантом древности, поднимающим армии мертвецов ради завоеваний и удовлетворения садистских инстинктов я тебя тоже не вижу. Я вижу светлую и восхитительную женщину, и мне интересно, как с этим образом будет вязаться некромантия. Кстати, почему ты выбрала именно ее?       Вера потупилась. Каждый раз, когда он спрашивал о ее мыслях и чувствах, ее мотивации и решениях, она чувствовала себя как ученица, неправильно заучившая наставления Хранительницы.       - Мне больно видеть, как умирают живые. Своих живых, которые сражаются за меня, видеть больнее, чем венатори, у которых тоже есть чувства, семьи и мечты. Это они идут на нас. Я научусь делать так, чтобы их тела, дойдя до нас, шли в обратную сторону уже на нашей стороне.       Солас осторожно привлек ее к себе. Будто чувствовал, какой холод сковывал ее сердце, когда она принимала это решение. Магия — это сила природы. И изучать ее аспект, противный твоей собственной природе — это насилие над собой. Это была ее жертва ради людей, которые за ней шли. И она не могла объяснить этого ни Сэре, ни Каллену. Дориан не понял бы, так как той же наукой себя не насиловал. Вивьен не поняла бы, потому что жертвы во имя цели и есть часть ее природы. А Солас знал. И грел своим теплом ее худенькое тело, согревал ее сердце благодарностью за жертву и сочувствием.       Он обхватывал ее собой, своей силой и уверенностью, не позволяя сомневаться в себе:       - Где есть свет, должна быть тьма. Не будет смерти без жизни. Ты сможешь быть проводником и того и другого, потому что будешь нести их с равным уважением. Если кто и сможет достичь высот и истинно раскрыть эту часть магической науки, то это ты. Не безумец и не извращенец, но проводник и колыбель. Ты очень сильная и смелая, сердце мое.       Поддержка, от которой она и правда чувствовала себя чуть-чуть сильнее и смелее. И он редко обнимал ее. Его рубаха славно пахла травами, и Вера наслаждалась именно этим, больше чем уютом его успокаивающих рук и тихого голоса.       Она не перестала уважать жизнь и смерть, как свет и тьму. Она не перестала уважать и любить Соласа. Но она не испытывала ни крупицы уважения ни к одному его последователю. А значит та часть некромантской науки, что была для нее закрыта ранее, по отношению к его последователям... будет открыта. Эльфы, пошедшие против нее будут не просто вставать и идти против своего бога... бога, который не знает истинного Пути некроманта. Не понимает, что именно она делает, и не слышал Коула, когда тот недовольно обронил: «Ты отрываешь по кусочку там, где могло быть целое и заставляешь служить. Оно больше не вырастет».       Да. Так. Она старалась этого не делать, пытаясь оставить шанс если не бренному телу, то хотя бы духу, совершающему переход умирания.       Что ж. Пока у нее было мало практики, и наставник подтвердил, что это возможно лишь в теории, так как никто не смел применять такое раньше. Не было повода!       Теперь повод есть, и она научится.       Дух каждого погибшего за него сподвижника будет вплетен в Завесу. Завеса, это именно то, что позволяет Некроманту удержать, сохранить на потом или вселить осколок духа в новое тело. У Веры уже был небольшой запас. Дух Самсона, пусть с огромным трудом и затратами удалось привязать, как мешочек на черный день. Именно его дух она рвала по кусочку, вселяя в мертвецов. Скоро он закончится.       Умереть ради будущего бессмертия народа, своих детей, умереть и уйти в новый мир, зная, что твое потомство ждет лучшее будущее — это одно. Умереть, ради того, чтобы другие жили вечно, когда ты сам исчезнешь навсегда... когда нечему будет отправиться дальше, за Тень...       Сюрприз, ма веннан.       Разрушай свою Завесу. Если сумеешь. Если к тому времени ее мастерство не достигнет размеров, когда за Завесой, будет стоять другая Завеса, сплетенная из душ, отдавших себя за бессмертие. Хватило бы эльфов, обманутых твоими обещаниями.       Хватило бы им всем, им с Соласом, совести остановиться...       Вернись любовь моя, не будь монстром и не превращай в монстра меня.       Вера засыпала, давно распрощавшись с Леллианой, удовлетворенной не столько планом Веры, сколько ее стремлением бороться. Леллиана, должно быть, думала, что Вера переживет эту обиду и боль, буде ей дадут попробовать последовать своему плану. Хоть и всего плана, конечно, Вера ей не рассказала. Ни к чему ужасать союзников.       Но это не план и не решимость. Это необходимость. Ведь она действительно очень любила...       Приходи.       Приди, ма веннан.       Утешь меня во сне своим присутствием.       Смотри на мои кошмары, где я чудовище, с которым не сравнится ни один садист-некромант древности. К черту армии мертвецов, хоть и с ними ты столкнешься.       Я страшнее Ужасного волка.       Я смогу, и ты знаешь это.       Если я проиграю, новые бессмертные элвен будут проклинать не твоим, но моим именем.       Назовут ли меня богиней?       Достойно ли это чудовищное звания божественного?       Приходи, и спаси меня.       Если погладишь меня сухими пальцами по веку и брови я поверю, что ты живой и настоящий, и я тоже. Мы не боги, а мои сны должны быть с теплом любимого, а не с холодом проклятий тысяч душ.       Солас. Ты больше не он. Я — Солас. Я — Вера. Я — рожденная Ужасным волком.       Спаси меня. Кто меня полюбит и спасет, если не ты?..