Инквизиция

В том, что Солас оставил после себя — в том, что после него осталось так мало следов присутствия — конечно, было много видов и сортов боли. Вера сидела за его рабочим столом, слыша гул голосов из библиотеки и птичника, и старалась ни о чем не думать — сосредотачиваться на этих голосах, чтобы мысли не уплывали к размышлениям о чайной чашке, стоящей перед ней. В ней, так и не тронутой, испарился остаток питья, что был не допит на донышке, когда хозяин покинул комнату в последний раз. Проблема Веры была в том, что чашка (которой касались его губы), подушка на софе (которой иногда касалась его голова), письменные перья, книги — все это могло быть чьим угодно. Ничто из этого не несло в себе отпечатка его личности, того, что она могла хранить, за что могла бы цепляться разумом. Она понимала, что со временем даже его образ помутнеет и начнет стираться из памяти. Если он к ней не вернется, что именно будет помнить ее сердце? Придется ли ей... Она планировала, что в старости будет вести за собой клан, и умрет в пути. Может быть в руинах, восстанавливая наследие и заботясь о будущем. Она планировала, что умрет под сенью деревьев и ее народ, как и полагается, возведет ее капище ровно в том месте, где тело закончит путь плоти. А теперь? Придется ли ей вернуться в Скайхолд, кому бы он ни принадлежал через много лет, чтобы правдами и неправдами прикоснуться к тому последнему, что у нее осталось от него? Вера оперлась локтями о стол, положив подбородок на сплетенные замком пальцы и разглядывая фрески. Она была Первой своего клана и, конечно, была обучена всему искусству, которое эльфам удалось сохранить или восстановить. Включая тонкое значение создания фресок. Вопрос был не только в особенном виде письма, но всегда в том, что такие фрески были своеобразными книгами: каждая фреска была историей. Секрет был в том, как именно была рассказана эта история тем, кто создавал фреску. Как здесь — история Инквизиции в круглой комнате. Она могла читать в этой истории того, кто ее рассказывал. Слышать его. Но не видеть. А самой большой иронией, почти насмешкой над ней, была незавершенность. Одна стена, которая должна была закончить историю борьбы с Корифеем, если следовать логике, должна была стать и началом той фрески, которая сейчас была первой. Получается, что Солас опять имел в виду некую премудрость, которые сыпались из него что со спросом, что без него. Что-то навроде того, что борьба не может быть завершена, и свержение злодея всегда порождает необходимость в новой борьбе. И история повторяется заново. Это ли он хотел сказать? Вместо слов любви хотел предостеречь от того, чтобы она не стала новым злом? Так боялся за свою Вердалисс, вставшую на путь некроманта, что начал писать свою задумку, даже не зная, чем закончится их путешествие? Так боялся этого порочного круга, который видел снова и снова в Тени, что в единственной оставленной после себя вещи, несущей печать его личности, оставил не нежность, а предостережение?.. А ей теперь бродить по свету, доказывая, что его страхи беспочвенны? И под силу ли ей, если он прав, разорвать порочный круг, существующий и повторяющийся веками? Есть ли такой способ? Не стать новым злом, не породить новую борьбу одним своим существованием... завершить круг так, чтобы он не стал началом. Вера решительно поднялась из-за стола, протянув руку к рабочему уголку Соласа, с кистями, красками, заготовками, и извлекла уголек для набросков. Девушка стояла у пустой части стены, задумчиво ее разглядывая. Она сама, разумеется, могла рисовать в «эльфийском стиле». Если бы она хотела завершить рассказ Соласа, самым важным было бы то, как перевести его «рассказ» и «слова» в ее собственную историю. В ее собственное мнение и высказывание. Она знала точно, если она порвет круг здесь, что она сможет все! Все, связанное с ним. Убедить его в чем угодно. Вернуть его. Заставить признать свои чувства. Найти его, в конце концов! А потому ответ был прямо перед ней. Вера отвергла кисти и краски. Для ее высказывания здесь нужен был именно уголек, и его было достаточно — как раз тот символизм, который нужен. Через полчаса работы на остававшемся пустым участке стены появилось изображение в четко узнаваемом, эльфийском стиле письма. Большое, узкое, унылое лицо лысого эльфа стеснительно смотрело в пол, и только около печально изогнутых губ была написана строка эльфийскми рунами. Лицо было изображено нарочито не детально, нарочито так, будто его рисовал ребенок. Как карикатура с возвышенным подтекстом. Не всем нравилось такое хулиганство рядом с красивыми фресками. Это выглядело, как неприличное слово поперек великолепной статуи в Вал Руайо — эффект был такой же. Но Инквизитор запретила трогать это изображение, а от некоторых эльфов пошел слух, что надпись на самом деле не значит ничего и ближайший ее перевод, это пукающий звук, изображаемый зловредно высунутым языком. Нечто вроде «пфффррт». Те, кто решался спросить у Лоранила, не получали ответ, но молодой человек неизменно хихикал. Какой бы смысл Инквизитор не вкладывала в изображение на самом деле, спустя два года, когда стало известно о природе Фен’Харела, в уголке пустой стены, около пола, появилась первая из человеческих записей: кто-то изобразил поджавшего хвост волка с лысой проплешиной на макушке, удирающим от скелета, которого подняла Инквизитор. Поразительно, но в очень короткие сроки стена была заполнена карикатурами и посланиями. По разным почеркам и стилям рисования было понятно, что сюда приложили руку все, кому не лень. А Вера смотрела на завершенный диссонансом круг. Она хотела разорвать его шуткой и хулиганством. А он взял, и безмолвно оказался прав. Взял, и дописал свою фреску издалека — история Инквизиции начиналась с Соласа и завершалась Соласом и новой борьбой, начатой после того, как злодей был повержен. А во снах ей снился ласковый, снисходительный смешок. Ну и пусть. Она еще поборется! Пфффррт!