Портовый Сборник

— Ты понимаешь, что между мужчинами ничего не может быть? — Не понимаю. Низкий рыжеволосый мужчина обречённо упал на мягкий стул, зарываясь руками в рыжие длинные локоны, немного теребя и устало вздыхая. Уже который раз он объясняет этому несносному мальчишке стереотипы отношений. Глупые стереотипы, которые придумали сами люди, усложняя себе жизнь. Люди одного пола не могут создавать семьи — это биологическое проклятье. Они могут любить друг друга, заботиться, делать жизнь немного счастливей, но смысл всего этого, если их не примут другие? Постоянное тыканье пальцем, насмешки, оскорбления и толчки — это станет, скорее, обычной вещью дня, без которой никак не обойтись. — Я говорю нет. Тебе ясно? — Н-но, Чуя... — Я пропустил тот момент, когда ты стал называть меня по имени? Босс. Командир. Сэр. Как угодно, но не по имени. Вон. Второе биологическое проклятье Акутагавы — цветы в животе. Если быть точнее — розы. Так ему сказали на УЗИ, увидев проростающие стебли. В них пока что не было шипов, они не царапали внутренности, не причиняли боли — просто были и были. Но сейчас, в тот момент когда из кабинета его выгнала неразделенная любовь, он чувствовал лёгкое покалывание в области груди. Пока что от душевной боли, но скоро будет болеть не только сердце, но и в целом все его органы. Накахара не знал об этом до определённого момента, пока сам не столкнулся с таким. Лучший друг, напарник, человек, который провел большую часть жизни с ним — Осаму Дазай, по совместительству тот ещё мудак, переехал его чистые чувства и безжалостно втоптал в грязь. На следующий день из Накахары выходили белоснежные лепестки в крови и утренний завтрак. Чуя сомневался, что вряд ли Осаму не будет пытаться совершить самоубийство или предлагать какой-нибудь красивой даме такой излюбленный им двойной суицид. Сомневался, что напарник будет беречь его и перестанет подкалывать, откроет свою душу и будет разговаривать с ним на отдалённые темы. И правильно делал. Между мужчинами ничего не может быть — это приговор. Дазай не стал бы париться над скрытностью их отношений, не стал бы защищать эспера от пренебрежительных взглядов и сильных толчков, не стал бы читать книги и смотреть тренинги об однополых отношениях — ему это было не надо.

А у Чуи и не было такого человека, для которого он сделал бы все эти пункты.

Рюноске был далеко не глупым юношей, и уже знал что его ждёт через несколько часов. Идя по мрачному коридору Портовой Мафии, иногда слегка подкашливая, он морально готовился к физической боли. Мафиози мог стерпеть стебли с шипами, разрывающие глотку, и ранения на опасных заданиях, но отказ от его чувств, походу, не переживёт.

***

Время близилось к ночи. После грандиозного выставления за дверь, Акутагава остался ждать неизбежного в своей комнате, плюхнувшись лицом в подушку на незастеленной постели, периодически поднимая голову на часы, или же на окно. Лёгкое царапанье внутри заставило немного обречённо застонать. Мало того, что почти всю душевную боль он выплакал, как сопливая девчонка, так завтра ещё, скорее всего, не сможет говорить. — Да за что мне все это..., — тихо прохрипел темноволосый эспер, поднимаясь на кровати и прикладывая ладонь ко лбу. Встав и чуть снова не упав от потемнения в глазах, темноволосый направился в ванну. Он до сих пор оставался в плаще, и в целом в рабочей одежде, а их замарать не очень то и хотелось. В ночной Йокогаме было ужасно тихо. Но сегодня эта ночь была особенно давящей. Оба мужчины не могли найти себе места, слишком много думали над этой ситуации, пытаясь найти какое-нибудь верное решение. Чуе было жалко. И себя и Рюноске. Он не хотел чувствовать неприязнь со стороны коллег, и в целом от окружающих, мало того, что это будет изрядно шатать нервы, так ещё и растопчет его репутацию. Накахара сидел за столом, вытянув руки и перехватив одной другую на уровне локтя, положив на них голову, свесив одно запястье с края. Было не удобно сидеть так продолжительное время, но он старательно не замечал лёгкое покалывание судорог. "— Смогу ли я защитить его..?,"— спрашивал сам себя мафиози, устало вздыхая. Защитить от ранения на задании, или просто от обидного слова. Неважно. Сможет ли он гарантировать безопасность, если Рюноске будет находиться рядом с ним? Тишина в ночи продолжала своё действие. Угнетение и одиночество, разочарование в людях, теперь сопровождалось громким стуком дождя об карниз. Чуя любил дождь. Хотелось выйти на эту гребанную улицу, подставить лицо каплям воды и раскинуть руки в стороны, прикрыв веки до звездочек, и отчаянно закричать во все горло, раскрывая старые раны от порезов шипов. А ведь кому-то везло больше, смотря как посмотреть. Не считая разбитого сердца, у некоторых была возможность просто выблевать всю свою ненависть и злобу тупо в туалет, без крови, без боли. У некоторых были и вовсе безобидные цветы, маленькие, с тоненькими стеблями, выходившие очень легко. Видимо, Рюноске и Чуя не сильно везучие люди.

Но минус на минус — плюс.

Скинув с плечей чёрное пальто, Акутагава отодвинул его в сторону с помощью ноги, не заботясь о чистоте вещи. Черные туфли отправились в полёт по комнате, слетевшие от резкого движения с ступень мафиози. Одна из туфель полетела не туда, куда следовало бы, и сбила вазу с красными лепестками, которые стояли на подоконнике и дарили аромат всему помещению, опрокидывая их на пол. Выругавшись, темноволосый не стал убираться, и просто злыми широкоми шагами направился в ванную. Внутри неприятно саднило. Если подумать, он мог заплакать от этого неприятного ощущения, нервы бы начали говорить о своих проблемах, заставляя впадать в истерику. Внезапная, но ожидаемая, боль в горле ударила по самообладанию Акутагавы, который и так был на пороге психбольницы. Осев около туалета, обхватывая его дрожащими руками и пытаясь сильнее зацепиться за него, словно это как-то его спасёт, парень беспомощно захныкал. Стебли уже проросли, теперь на них появлялись острые, словно клинки, шипы, царапая внутренности до крови, принося не передаваемую боль. Первый поток алых лепестков не заставил себя долго ждать, ломая последнюю надежду, что Чуя придёт и признаётся в своих ответных чувствах.

Да кому он нужен?

С самого детства Рюноске был никем, отбросом, которого родили в грязных трущобах, оставляя умирать от голода, холода, и прочих факторов, которые для маленького ребёнка - непреодолимая пропасть. Не будь у него его способности — давно бы сдох. Как обычная шавка забитая камнями где-нибудь в углу, или переулке, скрытая от посторонних глаз, чтобы никто не смог помочь. А никто бы и не стал помогать. Всем глубоко плевать. Живя по правилу : "дают - бери побольше, бьют - убей и отбери все ценное и не очень", в столь юном возрасте Рюноске заработал устойчивую репутацию воришки-убийцы-эспера, преступника, одаренного 'избалованного' ребёнка. Что было бы с ним, если мафия не завербовала бы его? И сейчас, в здании, которое он считал своей тёмной обитель, он был не нужен, как та псина. — Ч-чуя-с-сан..., — тихо, безнадежно хрипел эспер, пытаясь не кричать от глубоких внутренних порезов, после которых, в лучшем случае, если он переживёт это, останутся шрамы, а в худшем — ему просто разорвет глотку. Алые лепестки вперемешку с кровью — жуткое зрелище. Это его биологическое проклятье, созданное природой, от которого нельзя отречься или отказаться, трусливо сбежать или договориться. Эта боль будет гложить его до того момента, пока он не потеряет память, или же не постарается сам все забыть, поминая лишь страшным сном. Лёгкое касание прохладной руки по спине вызвало гору мурашек, постепенно покрывающих юное тело, немного успокаивая нежными поглаживаниями, призывая быть чуточку сильнее и перетерпеть эту боль. — Тише, тише, — Накахара обвивает свои руки вокруг Рюноске, прижимаясь, отдавая своё тепло, которое не помешало бы темноволосому, сидевшему на холодном кафеле. — Я люблю тебя, люблю, хорошо? Слышишь меня? Перестань рыдать. Успокойся. — тихий шепот отдавал в ухо, даря желанный отдых. Стебли постепенно увядали, испаряясь в животе, раны, причененые шипами медленно затягивались, от чего Акутагава блажено вздохнул, или пытался застонать, но звуки у него получались плохо — слишком изорванны гланды. Чуя поднес свою ладонь к лицу парня, поглаживая и смотря прямиком в тёмные глаза, и вытер кровь с уголка рта. — Я отнесу тебя в кровать и скажу заботиться о тебе, ясно? Я тебя никогда не брошу. Когда-нибудь его слова будут иметь смысл, но следующие дни Рюноске блевал с новой силой, ведь тот вечер, стал моментом, когда Чуя

покинул Портовую Мафию.