На железном крыле

Billy Idol – Rat Race

      Гильберт привычно проснулся рано. Когда тебя никто не контролирует, не поучает, почти никто не указывает (разве что, кроме бабушки, но она не маячит все время поблизости), невольно учишься ставить внутренние барьеры и преграды. И быть самостоятельным.       Он надел выглаженную с вечера рубашку – тот коегарец, с которым он шел на встречу, едва ли судил о других по опрятности одежды, но так Гиль чувствовал себя увереннее. Кусок в горло не лез да и дома не было ни крошки, но Гильберт зашел в пекарню, съел пару горячих бубликов с творожным сыром и залил это большой кружкой чая.       Утро выдалось тёплым; солнечные лучи подсвечивали стремительно пожелтевшие листья, ветра уже гоняли их часть по улице, забрасывали в фонтан, будто конфетти. В выходной здесь не так многолюдно, но чем ближе к королевскому замку, тем оживленней.       Проходя мимо большого дома, где квартировались инженеры из новоприбывших, Гильерт прислушался к себе, не дрожат ли ноги, не бьётся ли сердце чаще обычного – он не любил волнение, считал его напрасным и даже зловредным. Поэтому если бы обнаружил в себе, то обязательно сделал бы лишний круг по кварталу, прежде чем пройти через главные ворота королевского замка.       На входе немного толпились: золотогвардейцы сверяли списки, а пришедшие переговаривались. Гильберт знал некоторых, коротко приветствовал, подняв руку, но оставался в стороне. Дружбы ни с кем из них он не водил, потому что был значительно младше. Известно, что ему скажут – можно не спешить, год-другой и попробовать снова. Но Гильберт не намеревался откладывать свои планы даже на день.       По торжественному случаю для гостей открыли королевский сад – в нем можно будет прогуляться после экзаменов. Гильберт шёл по дорожке чуть в стороне от всех, в уголке взгляда мелькали разноцветные астры, а голова была восхитительно свободна от мыслей.        – Привет.       Оказалось, волшебство так просто разрушить.       Он посмотрел на окликнувшую его девушку, но ничего не ответил.        – Мне сказали, что ты Гильберт, тот самый, – она не отнимала от него пытливого взгляда прозрачных глаз, слишком хрустальных, чтобы принадлежать чистокровной коегарке. Может, она из Айвенса, из «вечных», но тогда ее истинный возраст вполне может отличаться на пару веков от видимого.        – Если вы позволите, кона, я бы хотел побыть наедине с собой.       Прямо из сада по короткой лестнице Гильберт вошел в экзаменационный зал. Справа у стены уже приготовили небольшое угощение из разнообразных закусок и графины водой, ведь действо обещало затянуться до позднего вечера.        – Доброе утро, мазуры и коны, берите бумагу, карандаши и рассаживайтесь, я пока кратко расскажу о процессе, на случай, если кто-то подзабыл.       Гильберт взял несколько листов, не глядя, выбрал карандаш. На концах их клеймили профилями членов королевской семьи – такие и грызть как-то неудобно.       «Если попадется принцесса Уннар, значит, все удастся».        – У вас будет полчаса на выполнение теста, поэтому максимально сосредоточьтесь – едва ли успеете вернуться к пропущенному вопросу. В это время соберется комиссия, главы крупных конструкторских бюро – за их интерес вам и предстоит бороться на собеседовании после теста.        – Ну и ажиотаж в этом году, не так ли? – преследовательница заняла соседнюю с Гильбертом узкую парту. – Это из-за слухов, что сам Нафан Густавсон ищет ученика.        – Неужели все присутствующие хотят попасть именно к нему? – слабо удивился Гильберт.        – Если не все, то абсолютное большинство, – улыбнулась девушка, очевидно, довольная, что удалось привлечь внимание неразговорчивого знакомца.        – И вы?        – В особенности. В прошлом году опрометчиво пошла на отбор: я не из Коегара, мои родители дипломаты из Айвенса, поэтому меня развернули, несмотря на неплохие результаты. И я сказала себе, что «неплохих» недостаточно. Раз уж мне пришлось сменить подданство, а к этому в моей родной стране относятся до ужаса ревностно, то нужно быть лучшей. Чтобы я выбирала, а не наоборот. Учебный план был рассчитан на два года, но из-за мазура Нафана пришлось все поменять и снова рискнуть. Меня зовут Аннет, кстати.       Гильберт не думал о ней во время теста. Он вообще ни о чем постороннем не думал, потому даже после не сразу понял, отчего все так взволновано гомонят.       В центре длинного экзаменационного стола воссела кона Бриндис – загорелая энергичная женщина. Рядом с ней невозможно находиться в покое, сразу тянет чем-то заниматься и работать, такая аура у королевского инженерного распорядителя. По обе стороны от нее главы четырех крупнейших бюро, а у самого входа, ещё на ногах – он, Нафан Густавсон.       Некогда главный инженер Коегара уже при жизни стал личностью полулегендарной: создатель самолета, обладающий множеством регалий, после смерти жены он работал в одиночестве несколько лет. Все его изобретения теперь касались только воздуха, одно прогрессивнее другого, и не без его вклада Коегар за короткий срок вышел на такой качественный уровень в освоении неба, который другим странам и не снился. По крайней мере Гильберт достойных конкурентов не знал.       Большинство присутствующих видели мазура Нафана впервые в жизни и наверняка представляли его щуплым стариком в очках с толстенными линзами и полубезумным взглядом. Если так, то они ошиблись буквально во всем: он выглядел на тот возраст, который едва можно назвать средним, классического коегарского роста под метр восемьдесят, крепкий, длинноволосый, с хулиганской золотой серьгой в ухе. Не обращая внимания на беспокойный шепоток, он перебирал анкеты кандидатов, не задерживаясь ни на одной больше трех секунд.        – Нафан, присядь же и позволь начать, – попросила его кона Бриндис.       Первым был короткий опрос по предпочтениям, по минуте на каждого, чтобы комиссия могла приблизительно рассортировать дела. Гильберт неверно думал, что среди присутствующих много тех, кто не знает, в какое бюро и к какому инженеру в ученики хочет попасть. Он думал, что главное – увлечённость небом, но, как оказалось, все имели представление, и многие не то определились только что, не то решили попытать счастья.       На вопрос «К кому?» тридцать из сорока присутствующих ответили:        – Нафан Густавсон.        – Мазур Нафан.       И прочее в таком духе.        – Ну и шуму наделал, – беззлобно пробурчал Бьорн Рольфсон, составитель экзаменационных тестов. В обычные дни кандидаты драться готовы за честь попасть именно к нему в подчинение.        – Вот эти сразу нет, – с легкой руки мазур Нафан отодвинул от себя десять анкет.       Некоторое время понадобилось, чтобы разделаться с отвергнутыми и теми, кто к великому инженеру в ученики проситься не рискнул. Экзаменаторы пока торговались с прохладцей: по предыдущим испытаниям они уже знали, кто худший (пусть и из лучших), а кто подлинная драгоценность. Бойня обещала развернуться позже, и вот их осталось двадцать.       Одного кандидата неожиданно сманил к себе мазур Лейф из бюро Флугской школы Воздушной Навигации, а по поводу второго именитый инженер благосклонно обещал подумать. Гиль скрипнул зубами.       Аннет все тянулась, чтобы её заметили и вызвали, но взгляд коны Бриндис скользнул по ней и остановился на Гильберте, она ему кивнула. Теперь у него есть пять минут на разговор с комиссией. Песочные часы перевернуты.        – Мазур Гильберт, вы даже меня поразили своими успехами в отборочных испытаниях, – мазур Бьорн встретил его с улыбкой. – Такой юный возраст и такая целеустремленность. Не хотите выждать пару лет, чтобы вашим соперникам было не так стыдно вам проигрывать?        – Нет, мазур Бьорн. Вы же знаете, другой жизни я для себя не вижу.        – Не мешало бы ввести нижний возрастной предел, – неожиданно сказал мазур Нафан. – Предположим, хотя бы лет двадцать-двадцать пять.        – А какова вероятность, что через пять лет тебе снова кто-то понадобится? – хмыкнула кона Игрид, чьё бюро в основном специализировалось на бортовых приборах.        – Такое решение не будет иметь обратной силы, – возразила кона Бриндис. – Мальчик хочет быть твоим учеником, Нафан, и всё для этого делает.        – Ему пятнадцать. Может, лучше пока поработать в бюро из второго эшелона?       От этих слов Гильберт окаменел. Песчинки в верхней части часов закончились.        – Так ты отказываешься его брать?        – Нет. Подумаю ещё.       С невидящим взором Гиль медленно прошел до последних рядов, взял стакан воды (лишь чудом не разлив остальное по столу) и вышел в сад.       Вновь его вызовут часа через полтора, едва ли раньше. Наверняка дадут еще задания, мазур Бьорн крутил в руках папку с ними.       Гильберт не думал о том, что в конечном итоге его ждет, в каком бюро окажется и станут ли реальностью его устремления. Он вдруг вспомнил, что если пересечь сад вдоль замка, то выйдешь на летное поле. Миновать инженерные сооружения, подобраться к забору в нужном месте, оттолкнуть легко фальшивый камень, что скрывает неприметный лаз – крутую каменную лестницу к побережью. В душные дни Жаркого сезона ученики инженеров сбегают по нему на обеденный перерыв, чтобы поплавать в океане, а Гильберт пару лет назад случайно увязался за ними. Сейчас там никого нет, потому особенно приятно было бы доверить холодным волнам свои тревоги, потом жадно ловить солнечные лучи, а запрокинув голову, внезапно разглядеть на скале фигуру девочки с волосами до плеч, как у коны Бриндис.        – Ты извини, но на мой счет мазур Нафан тоже обещал подумать, – Аннет всё никак не хотела отступать. Любой другой давно бы сказал все прямо навязчивой девушке, но Гильберт не из таких. Даже задавать вопрос, чем же так приглянулся подросток, что она в который раз заводит разговор, не хотелось.       Они постояли молча ещё какое-то время; другие периодически тоже выходили, перекусывали на ступенях, знакомые тихо переговаривались. В зале шло негромкое, но бурное обсуждение, по всей видимости, решали судьбу особенно ценного кандидата.       Главы бюро уже знают, напомнил себе Гильберт, знают, кто и на что способен, кого хотят в свою команду, а кого готовы уступить. Они спорят сейчас скорее из соревновательного азарта, ведь цель у всех общая – обуздание неба. Небо лучше самого пристального отбора. Оно иногда забирает лучших просто так, в назидание живым, что уж тут говорить о том, что не прощает слабости духа и обыкновенной лени.        – Мазур Ормюр, будьте любезны, позовите к нам с улицы кону Аннет и мазура Гильберта.       Но Гиль, услышав свое имя, вошёл сам.        – Значит, с ним вы закончили? Говорил не Ормюр, а другой, по имени Бьорн, Гильберт иногда его видел в публичной библиотеке, хотя никогда не разговаривал. Юный тезка Бьорна Рольфсона ратовал за своего младшего брата, обращаясь к мазуру Нафану. Сердце с неприятцей пропустило удар.       Бьорн Рольфсон подозвал к себе Гильберта и Аннет, попутно отыскивая задания в папке.        – Ценю ваш интерес, – отвечал тем временем мазур Нафан молодому Бьорну, – но сами понимаете, к чему пытаетесь меня склонить? Я заинтересован в вас как ученике, не скрою, а вы ещё хотите, чтобы я выбирал между вами и вашим братом.       Рука Бьорна Рольфсона, протягивающая Гильберту экзаменационный лист, дрогнула. Мужчина отстранился, вновь начал что-то искать, но уже в другой папке, до этого мирно лежащей на краю стола.        – Он достоин едва ли меньше моего. Почему нет? Может, вы могли бы вовсе передумать и взять двоих. Поправьте меня, если вы прежде не работали в маленьком семейном бюро.        – Каков, а? – почти одобрительно слабо улыбнулся глава бюро из Смивула. Гиль не помнил, как его зовут, но знал, что за глаза столичные называют его Бес из-за особой темпераментности.       Гильберт наконец получил новый тест и вернулся к своему месту. Аннет уже работала, так усердно, что на лбу выступила испарина, а волосы на висках вздыбились.       На первый взгляд задания показались слишком сложными – Гиль на секунду ослабил хватку и запаниковал, когда несколько символов показались и вовсе незнакомыми.        – Раз вы так открыты мне, мазур Бьорн, то и я скажу вам прямо, хотя такое не принято разглашать кандидатам. Вы должны подходить нам не только по уровню знаний – по большей части это даже второстепенно – но и по характеру, мировоззрению, стилю жизни, если хотите. Вот вы по складу ума мне близки, ваш брат же слишком... необуздан и упрям. Сейчас он держится смирно лишь потому, что так его научили вы. Самолеты – вот сфера моих интересов, а воспитание юных мазуров от нее далеко.       Гильберт опустил глаза и сжал в кулаке карандаш.        – Вам уже дали задание? Готовьтесь. Кроме уже названных четырёх я больше никого рассматривать не буду.       Кона Бриндис одобрительно переглянулась с мазуром Нафаном. Он заслуженно привлек к себе слишком много внимания, но тем самым растянул экзамен дольше обычного. Теперь же все должно пойти своим чередом.       Гиль сосредоточился на заданиях, отвлекшись только раз, когда первый его оппонент поспешно сгорел в огне немилости мазура Нафана. Оставались только Аннет, Бьорн и он.       Солнце клонилось, заглядывало в окна, чтобы окрасить светловолосые головы оттенками заката. Кона Бриндис отлучалась по зову короля, потом еще экзаменаторы отобедали за полчаса. Мазур Нафан давно перечитал дела своих кандидатов, разложил их треугольником и иногда бросал взгляд не то на дальнюю его вершину, не то на Гильберта. Или Аннет, ведь она тоже сидела рядом на примерно подходящей траектории.       Из них троих первым поднялся Бьорн, и Гиля затопило несвойственное ему отчаяние, особенно тогда, когда он еще бился над последней задачкой, а мазур Нафан одобрительно кивнул противнику и попросил сесть неподалёку.       Среди прочих оставалось еще четверо. Один быстро обменялся рукопожатиями с коной Ингрид, а по поводу второго два бюро не пришли к согласию и дали новое задание.       Пришла очередь Аннет.        – Всё хотел спросить, сколько вам лет, кона?        – Больше, чем хотелось бы, – уклончиво ответила девушка. – Я ведь из Айвенса.        – Помню её по прошлому году, – кона Бриндис что-то быстро написала на листе и передала мазуру Нафану, – впечатляющий качественный скачок. Ко всему прочему, вы сменили подданство, что в сумме с усердием красноречиво говорит о вашей нацеленности на результат.        – Интересно, так вы ещё в прошлом году помимо прочего упоминали, что хотели бы стать лётчиком-испытателем? – не дожидаясь ответа, мазур Нафан обратился к молодому Бьорну, – а вы о таком задумывались?       По его вмиг побледневшему лицу казалось, что нет.        – Мы с братом планировали, что я буду создавать самолет для него, – добавил он уныло, осознавая, что ответ хоть и честный, но запоздалый, и нет никакого понимания, что предпочел бы услышать знаменитый инженер.        – Что ж, тогда решение принято.       Прежде, чем Гильберт успел что-то осознать, к мазуру Нафану обратился Бьорн Рольфсон, нетерпеливо постукивая карандашом по столу:        – А разве ты не хочешь прежде поговорить о результатах мазура Гильберта? Напоследок, для порядка.       Гиль не расслышал ответа, кровь в ушах шумела не хуже океанского прибоя. Он подал комиссии исписанные листы и так и остался стоять – не мог заставить колени согнуться.       Кона Бриндис покачала головой, кона Ингрид позволила себе хмыкнуть, Бес скалился вовсю, а мазур Лейф даже не взглянул – его внимание было приковано к мазуру Нафану, словно он уже что-то знал и ожидал реакции.        – Он справился с половиной, хотя в остальных направление мысли верное, просто не хватило лет.       Бьорн Рольфсон гневно и резко встал, отчего стол экзаменаторов едва не завалился на бок.        – Разорви тебя Двухголовая Тьма, Нафан! Это задания для выпускного из инженерной школы! Если ты не возьмёшь своего сына в ученики, то я, слышишь, ЛИЧНО, буду его учить, как учил Бриндис и самого короля! Что скажешь, Гильберт Нафансон, как тебе такое?       Гильберт смотрел на отца, а тот поднял взгляд на него. Уставшие и почти всегда грустные из-за опущенных уголков глаза с серой и переменчивой, как грозовые облака, радужкой. Отец чуть едва заметно склонил голову на бок, будто спрашивая:       «Второй раз мазур Бьорн Рольфон предлагать такое не будет. Что скажешь?».        – О таком и мечтать не смеют, мазур Бьорн. Но прежде я должен услышать ответ от мазура Нафана. Без верности собственному слову, сами понимаете, не куется коегарский характер.       Отец склонил голову в другую сторону. Гильберт знал, что он задал бы тот вопрос, что задавал тысячи раз.       «Зачем тебе все это?»       Гиль никогда не мог дать на него ответа. Он сам не понимал до конца, отчего его так манит небо. Дело не в трагической гибели матери во время показательного выступления на одном из первых самолетов, не в работе отца, не в принцессе Уннар, чьим профилем сегодня был украшен его карандаш и чья маленькая жизнь, несомненно, повлияла на судьбу его семьи. Многие воспламеняются идеями, но перегорают, опускают руки или страстно увлекаются чем-то другим, меняют их как перчатки. Воздух же в Гильберте был всегда преобладающей стихией, бессознательно и искренне. И, похоже, окончательно.       Их не торопили. Все уже устали, но жизнь длиннее, потому решения относительно неё особенно важны.        – Он бы стал отличным инженером, с вдохновением, – Нафан отвел взгляд и обращался к коллегам. Он говорил о Гильберте не как о сыне, и этот факт в данный момент был для самого Гиля очень значим, – Только это не совсем то.        – Лётчик-испытатель, да, – как-то грустно откликнулась кона Бриндис.        – Рано или поздно мне он понадобится. Так что моё бюро так и останется семейным делом. Мазур Гильберт, придётся научиться совмещать работу со школой инженеров и школой обычной. Спасибо всем.       Гиль прошёлся по саду, как и планировал, оставил заявку на форму и учебники, после направился к океану. Не имело смысла спешить домой – отец будет лишь к ужину, тогда они обо всём и поговорят.       Когда пальцы ног начали неметь, он хотел выйти из воды, но заметил фигуру на камне.        – Кона Аннет, вы меня преследуете? – Гильберт не сдержал улыбки. Испытания позади, от этого даже дышалось легче, что уж говорить о том, что нет необходимости и столько сил, чтобы держать ото всех блок постоянно.        – Просто хотела подружиться, - ничуть не смущаясь, девушка отвернулась. Длинные светлые волосы сильно пушились, и из-за этого казалось, что они невесомо зависли в воздухе.       Гильберт немного постоял, позволяя ветрам обсушить кожу, оделся.        – Я здесь давно, но не растёт трава в Холодный сезон, как говорят в Айвенсе.        – Разве вы не должны быть в обиде за то, что вы были в шаге от исполнения мечты, а я помешал?        – Думаешь, никто не знает, кто ты?       Вопрос Гильберту не понравился. В словах внезапно почудилась если не обида, то вызов.        – И кто я?        – Сын великого инженера Нафана Густавсона.        – А это имеет какое-то значение?        – Конечно, – Аннет обернулась, спокойная и доброжелательная как прежде, - это постоянное внимание и огромная ответственность. Ты не можешь его подвести.        – Я не могу подвести себя, кона, - снова улыбнулся Гильберт.        – Правда, что тебе всего пятнадцать?        – В этом месяце, восемнадцатого, будет шестнадцать.        – Велик ваш Великий Свет, что под своими лучами взращивает такие умы и мышцы, – засмеялась Аннет.       Они с час поговорили обо всем и ни о чём таком особенном. О других сегодняшних кандидатах, о разных бюро, немного о жизнях друг друга. После Гильберт вежливо проводил девушку до гостевого дома, попрощался с заверениями, что они будут по возможности иногда вот так общаться.       На оживлённой улице его собственный дом казался осторожным чужестранцем, который держится от всех в стороне, и только в глубине оконных глазниц волнами танцевали светлые всполохи. Лохматые кусты давно не мешало бы подстричь, зато рамы выкрашены в голубой на прошедших выходных.       Отец сидел в гостиной, вытянув ноги к разожжённому камину. На столе перед ним – небольшой разлинованный альбом, чертежи да карандаш. Во дворе, за раскрытыми створками, сад бушевал темно-зелёным, чернильным, пахло яблоками и виноградом.        – Я горжусь тобой, – просто сказал отец. Он всегда говорил о своих чувствах и ощущениях скупо и лишь тогда, когда не мог всецело выразить их делом. – Не боишься, что всю жизнь проведёшь на железном крыле?        – Нет. Если она окажется короткой, это немного грустно, конечно. Чаю?        – Да. На кухне половина морковного пирога.       Ветер всколыхнул занавеси, бумажные самолёты взлетели со стола, выделывая акробатические фигуры. Их кровные братья из металла и Свет знает чего ещё скоро поднимутся следом. Столица ждёт их, как возвращения перелётных птиц в Зеленый сезон. О их всадниках сложат немало песен, напишут в газетах и книгах, разнесут по землям, едва поспевая быть впереди их самих. И Гильберт невольно сложил руки в воздухе так, как кладут их на штурвал.