Глава 2
3 июня 2022 г., 10:00
Если общение с Аннет было предопределено ее же настойчивостью, то встреча с коной Йеной стала приятным подарком судьбы, хотя и омраченным печальными событиями.
Это произошло спустя чуть больше чем через четыре года после знаменательного экзамена, в канун Дня Солнца. Круглолицая девочка с длинной косой, казалось, и не пыталась скрыть свое любопытство, а волосы в свете огней полыхали оттенками меди. Гильберт, хотя и не намеревался отвлекаться от работы, против собственной воли подумал, что это, должно быть, Йена Ханнесдоттир, дочь ярла Солрики. Кроме Ханнеса в королевском замке больше не был рыжеволосых.
Они разговорились. Мягкая, с широко распахнутыми глазами, Йенни светилась честностью. Она была вся здесь и сейчас, как открытая книга, если смущалась, то краснела и дергала себя за кончик косы.
– Все наши самолеты построены по классической компоновке. Ты не знаешь, пробовал кто-нибудь построить, например, по двухбалочной системе?
– Как ты себе это представляешь? – Гильберт озадачился и на всякий случай приготовил бумагу для записей.
– Двигатели на крыле, потом балки для хвостового оперения, а в балках можно установить арбалетные установки, это позволит…
– Простреливать почти всю заднюю полусферу.
Гильберт смотрел на четырнадцатилетнюю и не мог взять в толк, как она дошла до такого новшества. Шальная мысль, а сколько потенциальных возможностей! Маневренность, живучесть, увеличенный угол обзора.
– Как ты до этого додумалась? – ошарашено сказал Гильберт, запуская пальцы в волосы.
– Просто пришло в голову, что у самолета необязательно должно быть два крыла и хвост, как у птицы.
Он тогда сразу же набросал эскиз, уверенный, что отец будет так же обескуражен, и больше не мог ни о чем думать. Наспех попрощавшись с Йеной, Гиль отправился в изобретательские ангары.
Поначалу Нафан лишь мельком бросил взгляд, но сразу же отвлекся от чертежа шасси и спросил:
– Это вы с Аннет придумали?
– Нет, это кона Йена, дочь ярла и фрейлина принцессы. Ей четырнадцать.
– Слышал о ней, – Нафан взял рисунок и приложил свои шасси к нему. – Кона Бриндис случайно обнаружила в ней потенциал, взяла в подмастерья. На днях просила забрать ее к себе после смерти.
– Чьей? – не понял Гиль.
– Бриндис. Ты же знаешь, что она давно болеет. Сказала, что лекари не дают больше месяца, даже сеагульские.
Под ребрами неприятно засаднило. Что-то вроде суеверия, но разговоры о гибели не приветствовались в среде инженеров. Особенно когда это касалось коны Бриндис. Но Гильберт не любил подобное по иной причине. Как будущий летчик-испытатель он всегда на два шага ближе к Тьме, но это не значит, что нужно встречать ее как доброго приятеля.
– А ты что?
– Хоть и не особо рад, но разве можно отказать старой боевой подруге? Йена способная девочка, слишком маленькая, но ведь и никто не просил доверять ей сложные задания. Будет ходить, смотреть, задавать вопросы. Отучится в школе, сдаст экзамен и попадет в какое-нибудь бюро. Если понадобится, оставим у нас. Что думаешь?
Гильберт мог бы обидеться, что отец может рассмотреть в свое бюро кого-то еще без тщательного отбора, но вместо этого мысленно улыбнулся тому, что тот спросил его мнение.
– Я думаю, можно выучить ее под себя, – твердо ответил Гиль. Вместо зависти мысли наполнились азартом и предвкушением, – могу заняться основами.
– Эй, Гиль, о чем задумался? – воспоминания прервала Аннет.
Гильберт сидел в королевской столовой для инженеров. Дождливый сезон только начинался, и постепенно летное поле со всеми прилегающими постройками полнилось коегарцами, вернувшимися из поездок и отпусков. Возвратилась и приятельница, уезжавшая повидать родителей.
– Я привезла тебе подарок. А еще новость, которую узнала у нас в бюро несколько минут назад.
– Подарок вижу, давай историю, – он потянул у девушки из сумки торчащий брусок. Если бы облака были съедобными, то точно со вкусом шоколада из Айвенса.
– Это по поводу курса для летчиков-испытателей, мы еще проходили теорию в начале Жаркого сезона. На днях уже будем летать. Преподаватель приедет из Флуга. Говорят, он сам разрабатывал практический курс несколько лет, будет оттачивать на желающих.
– Знаю. Я записался неделю назад. И записал тебя, потому что к твоему приезду мест могло и не остаться.
– Здорово, спасибо! – подпрыгнула Аннет. – Говорят, мазур Торвальд Эйрик Вигруссон стоял почти у самых истоков.
– Стоял, ты права, – неохотно согласился Гиль, раздумывая, стоит ли сказать ей сразу всю правду или подождать, пока до девушки неминуемо доползут слухи.
Быть сыном изобретателя самолета – одно, с этой ролью он смирился и не обращал внимание, если кто-то начинал расспрашивать. Но мало кто придавал значение тому, что его связь с небом гораздо теснее.
Раньше Нафан Густавсон работал в небольшом семейном бюро, их было всего трое: он, Эрна Раннвейг Вигрусдоттир, его супруга и мать Гильберта, и Торвальд Эйрик Вигруссон, ее родной брат.
«Моя мама погибла, испытывая самолет». Гиль хорошо ее помнил, она часто снилась. Загорелая, беловолосая, Эн была даже менее разговорчива, чем Нафан. Семейные узы, домашний садик – вот что было для нее важно. И небо, конечно, которое ее забрало.
Выжженная земля в сердце отца с того дня посыпана солью и содой, на ней уже никогда ничего не вырастет. Он не делился переживаниями, но его выдавали поступки, хотя бы то, что часто перед сном рисовал ее.
После смерти матери Гильберт некоторое время прожил у дяди Торвальда. Потеря сестры не могла выбить почву из-под ног, и он все свободное время посвящал племяннику: учил с ним математику, рисовал безумные проекты самолетов, самые удачные из которых они даже собрали из картона, бумаги и тканей и запустили в воздух как воздушных змеев. И хотя семья Эрны и Торвальда категорически против неба и прежде, Тору до этого не было никакого дела.
– Ты ведь все равно будешь летать, – слабо улыбался он. – На земле только крылья по грязи волочить.
– Тор мой дядя, – глядя в глаза Аннет, объявил Гиль.
Девушка коротко кивнула и не стала расспрашивать. А через минуту неловкого молчания заговорила о грядущей учебе и всяком другом.
Все-таки они действительно стали друзьями, хотя поначалу Гильберт не видел в этом смысла.
***
*** Гильберту предстояло встретить двадцать первый день рождения в небе, и по этому поводу он немного нервничал. – Гиль, – шепотом обратилась к нему Аннет, – у тебя рубашка неправильно застегнута. – Спасибо, Ани, – но пальцы никак не гнулись, а пуговицы не хотели пролезать в петли. Аннет не могла наблюдать за его мучениями, нарушила строй будущих испытателей, дернула за полочки рубашки, как бы заставляя встать спокойно, и под смешки быстро привела его в порядок. Мазур Торвальд Эйрик явился точно к назначенному часу. Женский шепоток при его приближении усилился: задорный, длинноволосый, в светлой кожаной куртке, оттеняющей загар, он наводил шороху одним своим присутствием. – Я уже неоднократно говорил вам это, но все же повторю, – Торвальд, казалось, не обратил внимания на инцидент, – пока вы не научитесь летать впереди самолета, не требуйте от себя многого. В воздухе случаются тысячи вещей, и мозг просто не успевает в должной мере реагировать на все. Насладитесь сегодня происходящим, расправьте крылья. Не лишним будет после пойти потанцевать и даже напиться. Впустите небо в свою жизнь. Такие слова воодушевили «воробьят», как сам Торвальд их же назвал. Тор вообще мало был похож на преподавателей в инженерной школе, потому что знания он давал иные, никому толком неизвестные. Его подопечным казалось, что занимаются чем-то запретным. С ним, выглядящим едва ли старше обучаемых, и его манерой подачи легко забыться. И девушки, конечно, неотвратимо влюблялись в синие звезды его глаз. – Мазур Торвальд, можно быть первой? – Аннет вскинула руку, не дожидаясь вопроса. Всякий раз с пугающей жаждой она мчалась навстречу небу, и этот день не был исключением. – Конечно. Берите под руку мазура Гильберта и за мной. Остальные воробьята для безопасности остаются здесь и внимательно наблюдают, после обсудим. Втроем они осуществили предполетный осмотр, и Гиль почувствовал, как за рутинными занятиями волнение отступает. Гондола у учебного самолета большая, не только способная вместить до четырех коегарцев, но и позволяющая им свободно перемещаться. Крыло раскинулось по обе стороны от нее и, казалось, слегка пружинило на порывах ветра, точно нетерпелось подняться в воздух. На хвостовом киле кто-то накалякал угрожающую морду полосатого кота – шутливое предупреждение, что за штурвалом ученик. Взлетать предстояло Аннет, поэтому Торвальд занял место рядом с ней впереди, чтобы в случае чего иметь доступ к управлению и помочь, а Гильберт сел сзади и на несколько мгновений прикрыл глаза. Тело растворялось, сосуды и нервы вплетались в механизмы, сердце совпало с мотором. Вместо рук железное крыло чуть вибрирует в воздушных потоках, вздрагивают поочередно элероны, и вот уже первые облака касаются щеками фюзеляжа. Гиль мысленно улыбнулся, понимая, почему Торвальд советовал пойти на танцы после, потому что небо пьянит и слепит, кружит голову, и мало что на земле походит на это чувство и может помочь его продлить. А потом пришел его черед. Гильберт перебрался за штурвал, качнул крылом несколько раз, чтобы приноровиться к новому телу, чуть наклонил нос, сверившись с высотометром. – Хорошо, – прокомментировал Тор, – не забывай смотреть еще и на карту. Этого не хотелось. Хотелось накрениться, уйти в спираль, стремительно сблизиться с землей, а после еще более стремительно выстрелить собой в небо, чтобы до дрожи в каждой клеточке тела. Но сейчас так делать нельзя, Гиль прекрасно понимал, что в воздухе он еще неумелый птенец. Следует набраться терпения. – Теперь посадка. Но нечто впереди отвлекло всех троих. Издалека это можно было принять за обычное облако, но чем ближе самолет подлетал, тем больше было понятно – грозовой фронт и ливень уже накрыл большую часть столицы. – В будущем в таких ситуациях вас будут вести проводники с земли, – как ни в чем не бывало, словно гроза входила в обязательную программу первого полета, сказал Торвальд. – На земле можно разместить больше приборов для отслеживания погоды, гораздо больше, чем сейчас устанавливают на дирижаблях. – Что ему делать-то? – спросила Аннет, видимо, надеясь, что преподаватель возьмет штурвал в свои руки. – Все по инструкции, лишь с поправкой на обстоятельства. На посадку. Видимость ухудшилась стремительно, Гильберт не предполагал, что это произойдет настолько быстро, хотя наращивал скорость, в надежде перегнать непогоду. Мгновение – и самолет словно оказался в водовороте, разве только не кружило, хотя и изрядно трясло. Гиль не видел посадочной полосы, но решил рискнуть. Стыдно признаться, но полет его задурил, разбудил мальчишескую любовь к бахвальству – как же так, Гильберт Нафансон спасует в свой день рождения? Едва ощутимый толчок – заднее шасси коснулось летного поля, но переднее нет, самолет боролся с воздухом, как крошечная лодка штурмует волну. Штурвал в руках Гильберта завибрировал, хотелось давить его от себя, но парень, ведомый каким-то наитием, медлил. – На второй круг, – коротко скомандовал Торвальд. Гильберт не мог позволить себе переключать внимание с панели управления на учителя, но, зацепив того краем взгляда, он представил, что Тор спокойно улыбается. Вместо того, чтобы сделать полтора круга над полем, Гиль сделал один, но бОльший, над Аллеей Предков и вокруг замка. «Вот бы Ее Высочество увидела», – промелькнула шальная мысль, которая удивила даже больше внезапной грозы. Ливень волнами то отступал, то заполнял пространство, не давая видеть дальше двух шагов, но воробьята стояли на прежнем месте, когда самолет во второй раз, уже уверенно и мягко, коснулся земли. – Первый вылет и так повезло ему, – говорил кто-то, – но посадил ведь! Заговоренный, не иначе. Рубашка липла к телу, а вода продолжала заливать лицо, но Гиль случайно выцепил взглядом невысокую девушку с косой на плече, а рядом с ней еще одну. Он шел быстро, но прежде, чем приблизился, та вторая также стремительно начала отдаляться. – Йена, привет, – едва не захлебываясь дождем, бросил он. – Привет, – девушка накрыла его своим зонтом и хотела что-то добавить, но Гильберт, ведомый наитием, ее перебил: – Это кто был? – он все надеялся, что вторая девушка не ушла далеко, и силился разглядеть ее в пелене воды. – Принцесса Уннар, – Йена улыбнулась уголками губ, очевидно, зная, какой эффект произведет это имя, но тут же как ни в чем не бывало спросила – ты поедешь завтра на Остров Чаек? Говорят, этот остров был застроен еще сеагульцами, вероятно, так думали из-за названия и цвета материала – в Коегаре дома строили всех оттенков бежа, в то время как островная крепость была сизо-серой и в непогоду, оттененная водами синего океана, казалась особенно чужой. Гильберт редко там бывал, не имел особого интереса, но в этот раз почему-то не смог отказать Йене. – Поеду, – сказал он твердо, про себя решая, что все равно в любой момент сможет вернуться, если почувствует бесполезность затеи. – Ты согласился, – девушка приподняла брови. – Сам озадачен, как так вышло, – улыбнулся в ответ на ее недоверие Гиль. – Но я точно поеду. Почему бы и нет? Обуреваемый впечатлениями, он попрощался с Аннет и остальными, сославшись на неотложные дела, и отправился в ангар отца. Еще задолго до выпуска из школы обычной Гиль понял, что быстро достигнет потолка в теории, которой обучали в школе инженеров. Дальше только практика, собственные изыскания, но Гильберту это по неизвестной причине не давалось. Он запоминал малейшие незначительные детали, но не был в состоянии что-то сконструировать самостоятельно. Однажды он случайно услышал слова, что кона Бриндис сказала принцессе Уннар – у той тоже не очень-то выходило с изобретательством: – Уна, не стоит так огорчаться. Ты когда-нибудь думала о том, что большинство тех, кто конструирует самолеты, не жаждет сам подняться в небо? И Гиль понял, что есть те, кто создает, как его отец, а есть те, кто вдыхает жизнь в железные чресла. Уннар и раньше была для него синонимом неба и мечты – стоило слышать, как тепло о ней отзывались всякие жители столицы, лишь едва с ней знакомые, как был вдохновлен отец общением с королевской семьей. Нафан также однажды обмолвился, что Гиль в детстве на каком-то смотре запустил летающий кораблик в трибуну для важных гостей, и поймала его именно маленькая принцесса. Казалось бы, так могла начаться их дружба, но Гильберт не помнил этого случая, как и не помнил, что тогда помешало их знакомству. То, какое место занимал король Дагмар с детьми в сердце любого коегарца, сложно объяснить и уж тем более передать постороннему, но с того дня Гильберт невольно стал действительно присматриваться ко второй наследнице престола. У них была одинаково невесомая походка, быстрая и бесшумная, словно ноги едва касались земли, а светлые волосы пушились, как если бы одинокий бриз навсегда заплутал в локонах. Со стороны он видел, как принцесса из жизнерадостной девочки вырастает в светлую девушку, не способную солгать или обидеть, и с каждой встречей влюблялся. Они не были знакомы лично, Нафан намеревался создать самолет именно для Уннар, и Гильберт не имел права с ней общаться, чтобы это не стало известно раньше положенного времени. Приходилось довольствоваться историями Аннет и Йены. Иногда это чувство больше походило на приступы неведомой болезни. Гиль много работал, и ничего не нарушало этого порядка; он не грезил, не терял аппетита, сна и прочего самообладания, ничего, казалось, не выдавало одержимости. Но прежде всего, ради собственного спокойствия, он избегал мест, где мог случайно повстречать принцессу, потому что знал: стоит увидеть ее, как все органы чувств будут обращены к ней, а мысли замедлят ход. Гильберт рисовал Уннар в блокноте, это помогало запечатать образ и направить энергию на созидание. Перед ангаром, где они работали с отцом, Гиль простоял пару минут, ни о чем не думая, лишь представляя, как с водой по специально проложенным желобам в океан утекает и зловредное, но такое (Тьма его побери) теплое чувство. Внутри был только Торвальд. – Гильберт, наконец-то можем пообщаться без посторонних глаз, по-семейному. Они крепко обнялись, Тор пригласил племянника к нехитрому столу. Отец отсутствовал, но дядя почему-то решил обосноваться здесь, а не в их доме, значит, Нафан не заставит себя долго ждать. – Тебе, наверное, показалось, что самолет сопротивляется, «козлится», как это называют. Но в действительности он просто коснулся земли, носовой стойкой в том числе. Так как ты не дожал, это было малоощутимо. Это уже следствие твоего просчета – стоило идти на второй круг сразу же, когда понял, что ничего не видишь, не можешь оценить свои силы и обстановку. – Это плохо? – Нормально, на самом деле. Даже опытные летчики могут совершить подобную ошибку. У некоторых уже есть по сотне часов налета, но единицам хватило смелости и не хватило здравого смысла подняться в непогоду. – Так ты знал, что будет гроза? – Гильберт не мог определиться, что чувствует по этому поводу. Запоздалую дрожь можно списать и на эмоциональный выплеск, и на вспышку обиды и гнева. – Да, – Торвальд мог промолчать, ответ был очевиден, – не родство определяет высоту полета, но я действительно хотел, чтобы ты был за штурвалом. Тор выжидающе откинулся в кресле, повторив позу племянника, но тот молчал. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы крошить в холодное пространство комнаты очевидные вопросы. Дождь бился в окна, в бессилии и ярости сползал по стеклу. В нем слышались голоса техников, вспыхивали во тьме фонари, словно рабочие летного поля шли по чьему-то следу. Дверь распахнулась порывом ветра, и вместе с ним вошел Нафан. Он отбросил мокрый плащ и прежде всего подошел к доске с планами и чертежами, что-то добавил, а что-то перевесил или вовсе сорвал. Торвальд неотрывно наблюдал за действом, а Гильберт, более привычный к тому, что работа для отца первостепеннее давно не виденного родственника, даже если это брат покойной жены, прокручивал моменты своего первого полета в голове. Забавно, но не будучи кровной родней, Торвальд и Нафан походили друг на друга: одного роста, закаленные в равной степени физическим и умственным трудом. В ухе у отца золотая серьга кольцом, а у дяди – сразу три, оттого длинные волосы с одной стороны сбриты в противовес извечному отцовскому небольшому хвосту на затылке, собирающему только верх и бока. Гильберт же хотя и сероглаз в родителя, но выше, гибче, оттого смотрелся на их фоне птенцом-переростком. «А не отрастить ли мне шевелюру тоже?» – усмехнулся он про себя и коснулся падающей на глаза челки, – «Чтобы даже вопроса не возникало, не часть ли я этой сумасшедшей семейки небесных оптимистов». – Скажите мне, мазур Торвальд, – лицо Нафана непроницаемо-спокойно, а тон холоден. – Что за нелегкая привела тебя, опального сына своих родителей, в столицу? – Это все дар крыльев, дорогой друг, – в тон ему ответил Тор. – Или я приду к ним, или они прилетят ко мне на пороге Зеленого сезона, едва сойдет снег. Отец слабо улыбнулся, налил кофе из термоса, но остался на ногах. Лицо в свете ламп казалось обагренным, а волосы, собранные в хвост на затылке, напротив, совершенно седыми. – Я не интересовался, но против воли мне рассказали, что Гиль успел отличиться на твоих занятиях. Громовая птица, Заговоренный – словом, вовсю подбирают ему прозвище. Ты был хоть немного удивлен, что он записался на летный курс? – Не сомневался, что увижу его имя в списках. Много раз тебе говорил, что и королевским летчиком он станет отличным, когда придет время. Гильберт бросил взгляд на отца. Возможность оставить изобретательство и испытания, чтобы стать военным, они не обсуждали, но недосказанность последнее время возникала все чаще. Глупо было предполагать, что король спонсирует околосамолетные мероприятия просто из любопытства и любви к нововведениям. Рано или поздно лучшие модели должны будут получить широкое экономическое применение, в том числе поступить на службу в королевскую армию, хотя Коегар уже несколько веков не вступал в вооруженные конфликты. Пройдет еще несколько лет и одних испытателей станет не хватать. Этим и занимался Торвальд – готовил учебные планы для будущих летчиков. – Умеешь ты, Тор, одним движением вскрыть рану, – Нафан отставил чашку с кофе. – Это все из-за последних новостей. Ныне в замке немного беспокойно. Вчера умер правитель Сеагула. – И что? – У него много сыновей, больше десяти точно. Как бы не рассорились из-за короны. Наш король очень хочет с ними союза, и если понадобится вмешательство, то придется помочь одному из них. Для нас это будет неплохая возможность показать себя в деле и немного устрашить недругов, которые набиваются в друзья. Гильберт разломил хлеб и сразу аккуратно собрал крошки. Иногда за работой он забывал о еде и отдыхе, о праздниках и торжествах напоминали только пометки в настенном календаре, что уж говорить о политике и других вещах. Он был оторван от реальности более отца: Нафан бывал на собраниях, королевских приемах, но сына к подобному не принуждал, не хочешь – не иди, не делай, не веди светских бесед. Гильберт не вел, и новости о правителе соседней страны, которого сами сеагульцы называли Великим Королем, ударили по вискам. Что если, едва он научится летать, придется использовать это умение, чтобы отнимать жизни? – Надеюсь, до этого не дойдет, – отец будто ответил на вопрос Гиля, – Его Величество слишком умен, чтобы превращать таких вот желторотых птенцов в подранков без нужды. Торвальд серьезно кивнул и украдкой обеспокоено взглянул на племянника.
