The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

We must stand together...

All this time...I lived...

Стэнли на ходу срывал с себя все атрибуты уже сорванного раз и навсегда ритуала взросления, из которого он вырвал сам себя. Спас от самой роковой ошибки в своей жизни. Нет, не так — Бэлла спасла его. Сейчас он не видел ничего и никого — синагога, из которой толпой начали вываливаться оскорблённые до глубины души благочестивые слушатели, осталась позади, как и всё, что связывало его с тем миром. Сейчас по-настоящему важно для него было одно — увидеть её, дотянуться до неё, оборвать последние путы, которые окольцовывали горящую от пьянящего ощущения свободы душу. Бэлла. Он должен…должен к ней…должен… Сейчас…жизненно-необходимо… Сейчас… Или никогда… Увидеть ту, чья любовь вырвала его из бездны, где не было конца и в которую он уже было уверенно сделал шаг одной ногой, казалось сейчас потребностью, настолько дикой и непреодолимой, чтo самый спокойный юноша из всех числящихся в Клубе Неудачников, если только не во всём Дерри, убил бы любого, кто попытался бы преградить ему дорогу к ней. Стэнли не сомневался в том, что именно воспоминания о девушке с солнечно-медовыми глазами — моменты их душераздирающего прощания перед его феерическим выступлением в синагоге, а вместе с тем и клубок, который по какому-то внутреннему мановению очень странного органа, носящего название сердце, долгое время терпеливо вбирал в себя всё, что было связано с Бэллой Андертон, всё, что от неё было в нём, решил бесстыже раскрутиться в эпицентре души — сыграли решающую роль во внутреннем сражении внутри самого парня. В кроваво-обречённой битве с одним-единственным шансом на победу против миллионов проигрышей. Наверное, рано или поздно в жизни каждого из нас предстаёт такой выбор — между тем, что легко и тем, что правильно. Стэнли сделал свой выбор. Он выбрал её. Он выбрал их. Он выбрал дорогу в огонь. Стэнли Урис привык делать всё в своей жизни согласно канонам правильности. Этот парень по-другому и не мог — не привык, откровенно говоря. Отец всегда твердил, что правильно — это соответствовать требованиям, которые предъявляют к тебе люди твоего круга. Правильно — это делать то, о чём впоследствии не придётся сожалеть. Но отчего-то Стэнли Уриса, умницы-мальчика-гордости-школы, не покидало ощущение того, что именно сегодня он не изменил своим принципам и не совершил того, за что бы корил себя всю оставшуюся жизнь. Парень летел на всех парах вперёд — где-то вдалеке остался отец с бесполезными криками и приказами немедленно вернуться. Где-то вдалеке остался пританцовывающий Ричи Тозиер — бестолковый, ничего не смыслящий шалопай, который в этот день дал почувствовать Стэнли, что во всём водовороте херни, что творился вокруг него, он был не один. Что они все — все Неудачники — всегда будут рядом с ним. И поддержат любое его решение. Даже если бы он отрезал себя от них цепями… (раба) …взросления под куполом синагоги. Все они помогли ему — все спасли сегодня от жутко-идеально блестящей гильотины, умудряясь находиться при этом на значительном расстоянии от него. Но тут, как говорится, не беда — Ричи Тозиер, который выступал сегодня на сборище надменных лгунов самым ярким представителем их Клуба, оторвался за всех Неудачников. И наверняка ещё очень долго потом будет надоедать Стэнли Урису и нараспев вопить о легендарной истории, как их умница-мальчик обматерил всех и вся вокруг в той его любимой обители зла до того, что у достопочтимых слушателей глаза на лоб полезли. Небо над ним красилось нежным золотом облаков, озарённых лучами заходящего солнца и никогда ещё мир вокруг не казался ему таким живым, таким ярким и настоящим. А ещё Стэнли Урис никогда в своей жизни не чувствовал себя таким…счастливым. И таким свободным. Всё полетело к чёрту. Его будущее, безупречно выстроенная пьеса, в которой ему была отведена главная роль, но сейчас Стэнли был откровенно рад плюнуть на всё это с высоты своего роста. Всё то, за что раньше он держался почти с панической тряской и грёбанно-тошнотворным чувством невыполненного долга, провалилось с глухим треском под землю. Провалилось осознанно, добровольно, по его собственной инициативе. Всё закончилось в точности так, как и изначально должно было. Как и нужно было. Парень задыхался от дурманящего, захватывающего ощущения мира вокруг, от собственной безрассудности и почти пугающей раскованности — теперь он не боялся. Теперь не было страшно. Теперь его вообще не интересовало, какие слухи расползутся по Дерри после его возмутительного выступления, какая расплата ждёт юношу в собственном доме и сможет ли он туда когда-нибудь вернуться вообще, как воспримет такой бунтарский шаг с его стороны община, раскалённые силки которой сжимали горло и лишали кислорода до сегодняшнего дня. Не интересовало — а, по правде говоря, так и было целиком наплевать. Потому что все глупые нелепые амбиции, которые ему если только не с самой колыбели со всех сторон навязывали заботливые окружающие и которые просто были смертельно необходимы ему — он ведь не хочет быть каким-то Неудачником, посмешищем всего города, в конце концов! — казались настолько ничтожными, что он не собирался уделять им более ни единой секунды своей жизни. Удушающие, невыносимые всем его естеством мысли о блестящем будущем, которое он обязан был выстроить, и так занимали в его голове слишком много места и на них уходило слишком много жизненных сил. Стэнли Урис никогда не принадлежал к числу мазохистов. И не намеревался более проводить над собой такую изощрённую пытку. Ветер бил в лицо, приятно холодя разгорячённую кожу, дыхание сбилось и вылетало наружу прерывистыми хрипами, а ноги, которые изо всех сил несли его подальше от этого чёртового места, начали жалобно подрагивать, напряжённые спазмы проходились по мышцам. Стэнли остановился на мгновение, когда перед взором его замаячила тоненькая одинокая фигурка. Фигурка самого родного и нужного человечка в его жизни. Человечка, ради которого он только что пустил под откос всю свою жизнь. И ни капли не сожалел о содеянном. — Бэлла! — пронеслось в знойном воздухе клонящегося к закату дня оглушительным свистом. Парень пытался отдышаться, разглядывая, впетчатывая в себя каждый изгиб, каждую чёрточку лица своей Бэллы, пытался осознать, как такому чуду вообще угораздило случиться в его жизни и чем он заслужил её. Он мог быть уродом…ублюдком…трусом…недостойным Бэллы. Подонком, который однажды сделал неправильный выбор, который однажды совершил слишком страшную ошибку, который однажды разбил хрупкое и доверчивое сердце влюбившейся в него девушки — девушки, полюбившей его безвозмездно, глубоко, искренне, со всей нежностью и трепетностью своего подросткового восприимчивого сердца. Который однажды бросился в эту доверчивую светлую наивную девочку целиком — тогда, когда сам он тонул в пропасти сплошного кошмара. В океан этой поддержки, привязанности, близости, которая казалась слишком постыдной окружающим и до смеха естественной этим двоим. Просто…бывает так, что чувства оберегают в руках словно падающие снежинки, на которые хочется любоваться, но которые также хочется спасти от таяния — не ловят, не сжимают до хруста, а просто ненавязчиво улавливают. Просто…иногда девушке необязательно ложиться под парня, чтобы робко держать его руку в своей, чтобы гладить пальцы, чтобы пропускать его волосы через ладошки, когда его голова лежит на её коленях, чтобы молча смотреть на холодные звёзды, расстворяясь в его руках, которые тихо касаются девичих плеч. Просто некоторые девушки всё же умеют беречь то хрустальное и неуловимое, что проскальзывает между ними и молодым человеком. Бэлла Андертон — так точно умеет. Просто…иногда грязные намёки, вместе с абсолютно извращёнными фантазияии в богатом воображении сплетников Дерри и реальная картина отношений между Бэллой Андертон и Стэнли Урисом не имеют ничего общего. Просто…пошлость и любовь — это два ощутимо разных понятия и одно никаким образом не может быть связано с другим. Просто…любовь не бывает пошлой. Любовь Бэллы Андертон — тем более. А после он…выбросил её, испив до дна чашу, до краёв заполненную её любовью, когда на горизонте замаячила вечно недостижимая мечта — Дженна Белиэл, что, по словам Ричи Тозиера, и ногтя не стоила той, другой девушки с медовыми глазами и странными иероглифами на внутренней стороне своего тоненького, вечно холодного предплечья, которая безгранично любила Стэнли Уриса и больше на свете хотела, чтобы он был счастлив, а потому со слезами на глазах молча ушла в тень. Просто…он воспользовался ей тогда, когда ему было выгодно, когда от него отвернулись все, и он захлебывался в водовороте безысходности и отчаяния. А после он просто…отвернулся от неё, неловко пробубнел слова извинения себе под нос, обьяснил, что не может ответить ей взаимностью, что…что…они не могут… Бэлла всё поняла. Бэлла всё понимала без слов. Бэлла всё понимала и все прощала. Даже такой блядский поступок. Просто…он подарил ей надежду, а потом забрал. Он ничего не обещал ей, и Бэлла сама всегда напоминала Урису об этом, когда видела в его глазах давящее чувство вины и отвращения к себе. Бэлла всегда говорила, что просто хочет быть рядом. Что просто хочет быть другом. Что ей ничего не нужно. Что он…не обязан любить её в ответ. Не знаю, существует ли в этом мире наказание более извращённое и жестокое, чем каждый день видеть человека, от любви к которому молчаливо сгораешь, и знать, что никогда не сможешь быть с ним вместе. За что люди так себя мучают… Господи… За что на их долю выпадают такие страдания… И после фееричного заявления Дженны типа-я-согласна-встречаться-с-таким-Неудачником-как-ты и не менее фееричного исчезновения Стэнли молча приплёлся к Бэлле. Столько хотелось сказать, в стольком повиниться — и все слова в горле застряли в тот день, а точнее в тот вечер. Только глаза надрывно кричали, умоляли простить то, чему не могло быть прощения. Но она простила. Посмотрела медово-карими глазами в самую душу, подбежала к нему, приподнялась на носочки и ласково обняла, гладя по тогда ещё неискалеченной и неизогнутой спине. Может, не следовало. Может, не нужно было. Потому что она заслуживала большего. Не такого, как он. Дженна Белиэл имела поистине неподражаемое умение появляться в жизни Стэнли Уриса в самый неподходящий момент — тогда, когда он уже было почти забыл о ней, почти понял, что, оказывается, он может быть счастливым и без неё и что для этого самого состояния ему нужна вовсе не последовательница Генри Бауэрса с холодно-садистским взглядом. Ей не потребовалось много мужества для того, чтобы однажды оставить своих друзей ради шайки хулиганов, ей также не потребовалось много внутренних усилий для того, чтобы с лёгкостью вычеркнуть из памяти и жизни юношу, которому была небезразлична. Зато ей наверняка доставила почти дикое наслаждение растерянность на лице Стэнли Уриса, равно как и ступор и болезненная потерянность в глазах Бэллы Андертон. Впследствии юноша не раз задумывался о том, что заветные слова от девушки, которую смело можно было назвать главной ошибкой его жизни, исходили из элементарного чувства зависти и собственнического инстинкта. Осознание того, что Стэнли отныне не был её персональной игрушкой и даже научился улыбаться в компании нищенки-мигрантки, слишком сильно ударило по самолюбию Дженны. Ну и к тому же она не могла упустить уникального шанса задеть за живое Бэллу Андертон. Этой солнечной дряни, белому одуванчику, можно было сделать максимально больно только таким способом. Дженна знала. Дженна помнила. Поэтому за один раз — минус два зайца. Андертон снова облили грязью и в который раз доказали, что в соперничестве с Дженной Белиэл у неё нет никаких шансов, а Стэнли…напомнили, что он никогда не сможет забыть Дженну и вечно будеть сохнуть по ней. Во времена бури этих сумасшедших событий единственным светлым пятном в памяти Уриса были глаза Бэллы Андертон и глаза Ричи Тозиера. Первые смотрели на него с тихой грустью, покорностью, пониманием, смирением. Он хотел, чтобы она его забыла. Возненавидела всей своей душой — так, чтобы сама мысль о нём была ей противна, чтобы он в её глазах был грязью, мусором. Стэнли тогда…в той сьёмной квартирке, где они с ней провели самые счастливые минуты своей жизни, бросил ей очень обидные слова — свято надеялся — нет, не так — умолял Небо, чтобы подействовало. Чтобы она перестала его любить, чтобы поняла, что…его не за что… Не за что его любить… Он отчитал, он обозвал, он унизил. Он ушёл, предварительно свернувшись на подоконнике в узком коридоре в паре шагов от двери в её комнату. В ту ночь был сильный дождь. Очень сильный. Так что холод пробирал до костей даже в теплом джемпере. Стэнли натянул на голову капюшон и попытался уснуть, но в тоже мгновение почувствовал на себе шерстяную ткань знакомого пледа. Она вынесла ему единственную тёплую вещь, которая была в её комнате. Дурочка. Господи, какая дурочка. И дрожащие от отголосков мучительных рыданий руки заботливо укрыли его плечи. Он уничтожил её, втоптал в грязь своим предательством, разбил её мир на тысячи осколков. А она укутывала его в свой потрёпанный плед, хотя у самой кожа тогда покрылась мурашками и зубы постукивали от холода — или же это были последствия его пламенного монолога. Он убил её, а она всё-равно волновалась за него. Любила до конца… В тот момент ему захотелось умереть. От стыда. *Я буду любить тебя… Я буду любить тебя до конца. А ты лги, изменяй, бросай, убивай, но помни это… Я буду любить тебя… Я буду прощать тебя подлеца… А ты ешь, молись, люби, живи, дыши, но близко где-то… Вторые же глаза — проницательно-хмурые, глаза Ричи Тозиера, который в день громкого торжественного обьявления Дженны и просто смехотворных оправданий со стороны Стэнли Уриса, не отрывался от вмиг побледневшей Бэллы Андертон. Когда Урис закончил и потупил глаза, Бэлла, пошатываясь, тихо ушла, оставляя Билла, Эдди и Ричи в одной комнате. Денбро и Каспбрак поспешили удалиться вслед за ней, хотя откровенно не догадывались, что им стоило предпринять и как…как они могли ей помочь. И могли ли вообще. А вот Ричи Тозиер удаляться не спешил. Пытливо прошёлся по Урису оценивающищим взглядом, поднялся с места, поправляя очки, скривил уголок губ в нехорошей усмешке и елейно пропел: — А я и не знал, Стэнни-Урина, что ты научился быть моральной мразью, — Урис вскинул на говорившего глаза, сперва не поверив, что слышит такое от балабола-Ричи-Тозиера, который не мог ничего воспринимать всерьёз и диапазон разговора которого сводился до непристойных шуточкек про чужих родительниц, и промолчал, прекрасно осознавая, что полностью заслуживает негодования со стороны своих друзей — со стороны Ричи Тозиера, для которого Бэлла Андертон всегда была особенным человеком и за одну только слезинку которой он мог размазать по стенке — негодования вдвойне. — Белиэл дала мастерклас? — невинно выдвинул догадку Тозиер, приблизившись к Стэнли на шаг, и почти рявкнул: — Если тебе нужно утешение, найми себе шлюху, — и без того выразительные глаза Ричи, которые увеличивала призма стёклышек, казались до одури огромными и метали гром и молнии. До этого Урис ещё никогда не видел Ричи таким — готовым разорвать стоящего напротив на мелкие кусочки. Тозиер не был слепым и прекрасно видел, каким бальзамом, почти личным наркотиком стала Андертон для их недо-Ромео. Чёрт, если бы в жизни Ричи не было Ады, он бы наверняка сделал всё, чтобы добиться Бэллы, потому что она была…невероятной. Почти неземной. Искристой, настоящей, преданной до глубины души, нежной и робкой, забавной и немного странной, но оттого не менее чудесной. Она умела радоваться каждой мелочи и несмотря на всё дерьмо, которым пропиталась напрочь её жизнь, верила в добро и видела его во всём. Нашёл себе блин личного доктора. Доктора, что залечил его раны, когда Белиэл вышвырнула Уриса из своей жизни и так благополучно смылась нахрен. Андертон была рядом с ним, Андертон заставила его жить дальше, Андертон вытащила его из могилы, твою мать. А когда это недосоздание с русыми волосами, смахивающими на пучок игл, по вине которого большинство Деррийских детей ходило с синяками, обьявилось снова, Урис сплавил Андертон с рук. Как ни в чём не бывало. Выметайся. Ты мне больше не нужна. Ты исцелила меня, когда я подыхал, а я вытер о тебя ноги. Охереть можно. Для полноты ещё денег не хватало напоследок. Ну так швырнул бы ей вслед. Стэнни-Урина ведь не страдает дефицитом финансов. Тогда Бэлла уж точно была бы для него как подстилка. Какое право он имел так с ней поступить?! Он игрушку себе нашёл? Или решил потешить самолюбие?! Ну так пусть с Белиэл потешит — они же теперь уже официально вместе. — Какого хера ты её ломаешь? Ты что, не видишь, придурка кусок? Она тебя любит, — Тозиер угрожающе сузил глаза, — и она тебе не игрушка, — Ричи сжал губы и какое-то время буравил своего друга немигающим взглядом — жёстко, обвиняюще, почти ненавидяще. Этот диалог Стэнли запомнил. Хорошо. Настолько, что мог бы до деталей пересказать заново, попроси его кто-то описать события того вечера.И не только потому, что тогда Ричи Тозиер впервые окрестил Стэнли Уриса ненавистным прозвищем. Тозиер, казалось, пытался выудить из второго хоть какие-то слова — извинения, объяснения, но Урис молчал, а потому парень с огромными очками фыркнул и удалился, перед самым уходом задержвашись в дверном проёме и бросив напоследок, что Бэлла заслуживает быть чьим-то единственным выбором, а не запасным вариантом. И, видит Бог, как же Тозиер был прав. Меньше всего Урису хотелось тогда делать ей больно. Он ничего не мог с собой поделать и…и не любил…не мог ответить на чувства Бэллы тем же. Он не любил её… Но она была ему дорога и… Чёрт. Да кого он обманывал. Этому не было оправданий. Не было и быть не могло. Не могло быть оправданий и когда он притащился к Бэлле домой — слабый, сломлённый, после того, как Дженна вмиг испарилась из Дерри, смотавшись в какую-то увеселительную поездку с Бауэрсом, и напоследок лишь послала ему смазливый воздушный поцелуй, откровенно веселясь над всем его остолбеневшим видом. Ты правда думал, что я захочу встречаться с тобой? С Неудачником? Да ты ведь никто. Ты никто… Никто… Никто для Дженны, а для Бэллы — целый мир. Они, наверное, вдвоём с ней знали какого это, быть минутой для кого-то, кто стал для тебя вечностью. Ведь и Бэлла, и Стэнли так или иначе вдвоём столкнулись с горечью безответной любви. Только к разным людям. И он почувствовал, что окончательно запутался и потерялся. В себе, в своих чувствах, в своих обязательствах и вечных долгах перед кем-то. Его спасением стала она. Бэлла. Девушка, которая однажды вывела его из дороги, наполненной кромешной тьмой, сделала это снова. Светлячок. Она стала его личным светлячком. Ангелом-хранителем, который укрыл его своими теплыми невидимыми крыльями. Даже после такого подлого предательства, которое резануло сердце Бэллы насквозь и стоило ей горьких слёз, безжизненной пустоты и чувства одиночества где-то внутри лабиринта своей души и разбитой мечты. Её будто на дорогу, устланную побитыми стёклами столкнули — словно Русалочку из старой-доброй сказки Андерсена. Ещё одна Русалочка изрезала ноги в кровь и осталась с кровоточащим сердцем ради принца, который не любил её… Принц, который тоже, как и сам Стэнли, не смог распознать настоящую любовь, не увидел, не узнал, сделал неправильный выбор — и потерял свою Русалочку навсегда. Поверил глазам, поверил тому, что говорили окружающие, а не своему сердцу… Вот только…у Стэнли Уриса всё ещё был шанс что-то исправить, был шанс…что-то изменить, был шанс побороться за право быть со своей Бэллой. Если двоё рискуют — ни один не споткнётся… И после…его омерзительного поступка и молчаливого раскаяния на её плече они, казалось, сблизились ещё больше. Стали ещё больше времени проводить вместе. Бэлла могла без причины целовать его в кончик носа, смущённо поправлять задравшийся воротник рубашки, вытворять беспредел с его волосами и без устали ворошить их своими тоненькими холодными пальчиками, он мог без малейшего зазрения совести держать руку на её плечах, на хрупкой талии, держать её за ладонь, переплетая из пальцы во время посещения её сьёмной квартирки и во времена общих вылазок с Неудачниками. Все такие ненавязчивые, едва уловимые движения просто вошли у парня в привычку, и он едва ли отдавал себе отчёт, когда на автомате едва заметно прижимал её к себе, по вечерам накидывая на озябшие плечи свою толстовку, когда брал вечно ледяные руки в свои и, присев перед девушкой на корточки, выдыхал на бледную кожу горячий воздух. Он, конечно же, не собирался признаваться ни другим, ни тем более самому себе в том, что нечто безумно противное и надоедливое внутри скручивалось в комок холодной ярости, когда Урис замечал взгляды незнакомых молодых людей, равно как и взгляды одногрупников-практикантов Андертон, направленных на его Бэллу. И что ему и вправду нравилось показывать зевакам, миновавшим их, что эта девушка — совсем не его сестра или родственница, что ему и вправду нравилось чуть сильнее чем было положено, мягко, но нежно прижимать её к себе, почти мимолётно касаться губами виска, пробегаться сквозь пушистую копну каштаново-тёмных волос. Денбро и Каспбрак не привыкли задавать неудобных вопросов и уж тем более не привыкли лезть с распросами, непосредственно касающихся личной жизни, к своим друзьям. Они просто…ну, свыклись с мыслью, что эти двое теперь…рядом и приняли это как факт, как должное. Просто… Бэлла и Стэнли всегда держались вместе и без малейшего стеснения не отрывались друг от друга даже на публике, благополучно наплевав на мнение окружающих. И даже Ричи Тозиер, который в первые дни после своеобразного расставания Уриса и Андертон в связи с неожиданным появлением Дженны Белиэл очень неплохо плевался ядом в сторону Уриса и отпускал почти идевательские реплики, угомонился. Он не мог так просто простить боли Андертон. Даже своему другу. Но спустя какое-то время Тозиеру всё же пришлось смириться с тем, что Андертон снова приняла Стэнни-Урину, который повёл себя в лучших традициях бессердечного подонка. И, кажется, он в какой-то момент просто обречённо выдохнул и махнул на них рукой: если в обществе этого несчастья глаза Бэллы так светятся и если сумасшедше-счастливая улыбка не покидает её лицо, то, что ж, Ричи не будет бросаться иглами в сторону Стэнни и…и не будет им препятствовать. Она и вправду его любит. А он и вправду не может без неё. И, похоже, Стэнли и вправду не собирался больше ею пользоваться и в который раз ломать её Вселенную. Вот только, мать вашу, этот придурок ведь хрен решится в открытую поговорить с ней о своих чувствах. Самый-порядочный-мальчик-во-всём-Дерри сам себя будет фиг знает сколько гнобить и убеждать, что он не может быть с Андертон, что он её погубит. Да уж. Победитель стольких олимпиад, математик до мозга своих костей, а таких очевидных вещей не замечает. Не замечает, что губит Бэллу как раз его нелюбовь, точнее, отчаянное её изображение, упорное сопротивление собственным чувствам. Прежний Урис наверняка бы запретил себе портить ей жизнь, ценой нечеловеческих усилий и саднящей боли в области сердца заставил бы себя забыть о ней, каким-то непостижимым образом убедил бы себя, что Андертон достойна лучшего, но сейчас Стэнли вдруг понял, что уже не откажется от нее, уже не сможет отпустить её, уже не сможет проявить такой благородный порыв. Он уже слишком эгоист, чтобы отступиться от них. Он уже слишком… (любит) …не может жить без неё. Просто не представляет дальнейшего своего существования без участия в нём Бэллы Андертон. И если бы можно было отмотать время назад, а перед ним вновь стал бы выбор между своим идеально расписанным будущем в окружении добропорядочного и добросовестнго общества и дорогой в никуда вместе с ней, он бы ни на секунду не переменил своего сумасбродного решения. Бэлла Андертон стояла перед ним. Её глаза поражённо округлились, когда девушка услышала его голос. И она очень сильно напрягла зрение, чтобы вглядеться в контуры силуэта, стремительно приближающегося к ней. Всё та же. Открытая, немного удивлённая, с душой нараспашку, с лёгкой грустью в золотисто-карих глазах. Самодельный пояс болтался на её тонкой талии, которая точно стала ещё уже. Батистовая рубашка с почти выцветшой алой полоской, облегая контуры тела, трепыхалась под порывами ласкового ветра, который входил в её спину, а волосы постоянно настырно спадали на глаза, отчего Андертон то и дело заправляла пряди в распадающуюся причёску. Девушка распахнула свои до невозможности наивные глаза, недоумённо перевела взгляд на синагогу, вокруг которой творился абсолютный хаос, а после на Стэнли Уриса — растрёпанного, задыхающегося от недавнего побега с собственной казни, с горяще-решительными глазами и…и робкой улыбкой. Господи… Стэнли улыбался. Искренне, настояще, радостно… Как не улыбался уже много лет. Он улыбался так только когда они с ней были вдвоём, только когда она целовала его скулы, нос и веки или забавно ерошила волосы, подбегая сзади. Только в их маленьком мире на её съёмной квартирке, где они могли быть собой и могли просто чувствовать друг друга каждой частичкой своего тела и впитывать тепло родного сердца, пока…пока ещё было время. Сейчас…это было впервые. И…это…почти настораживало… Только когда Бэлла встретилась взглядом со Стэнли, выразив немой вопрос в глубинах тревожных водоворотов глаз, а он, усмехнувшись, кивнул, осознание самого непоправимого поступка, который Урис только мог натворить, накрыло её с головой. Девушка подбежала к юноше, и он ринулся ей навстречу. Они влетели в руки друг друга — как и тогда, в день их прощания. Всё так же отчаянно. Всё так же сумасшедше. Девушка ухватила парня за предплечья, а он, в свою очередь, сжал её ладони. От внимания Бэллы Андертон не укрылось то, как судорожно билась венка под шеей юноши в разрезе рубашки, что обычно был наглухо застёгнут. Сейчас же на идеально выглаженном предмете одежды отсутствовало пару пуговиц, которые верно отлетели, когда Урис от души на ходу рванул воротник рубашки. — Стэнли, — прошептала Бэлла, погладив юношу по щеке. Парень почти чувствовал исходящий от неё страх и беспокойство. Но страх этот — за него. За то, что он буквально похоронил своё будущее на эпичном выступлении перед сборищем лживых наплевательских горожан, которое претендовало на вполне заслуженное первое место в ежедневном выпуске новостей Дерри. Господи… Боже правый… — Что ты… — почти теряя дар речи, испуганно пролепетала девушка, а юноша уверенно перебил её, сжав подрагивающие руки Андертон в своих: — Я принял единственное правильное решение в своей жизни, Бэлла. Девушка вглядывалась в него всего — и парень видел в ней — во всей нервно сжавшейся тонкой фигурке сожаление и раскаяние. Она винила себя в том, что он так так поступил. Она наверняка с лихвой корила себя, свято веря, что имеено из-за неё Стэнли Урис разрушил своё будущее.

**Крики мокрых дорог, Всё в песок, в никуда, И то, что вроде бы смог, Это всё ерунда. Миллионы друзей, А в итоге один, Город полон огней, Догораю за ним...

Пустил коту под хвост всё, что только можно было в своей судьбе. Но что было страшнее и одновременно удивительнее всего: кажется, он совершенно об этом не жалел. Более того, он казался абсолютно счастливым человеком. Нет, серьёзно! Да Бэлла в жизни ещё своей не видела этого юношу, за счастье которого готова была пожертвовать своим собственным, таким радостным. Таким окрылённым и свободным. Он вернулся. К ней. Сейчас. И стоял перед ней. Решительный, источающий от себя почти нездоровую самоуверенность… И так нежно держащий её за руки. За детские холодные руки, которые почему-то вмиг поледелнели в его ладонях — наверняка от волнения, почти трепетными спазмами сжавшее низ живота. Время после их расставания проскользнуло для неё во сне — сером, мимолётном и безжизненном — будто всё превратилось в один сплошной кошмар. С которым она просто не могла справиться в одиночку. Ей…ей так хотелось всё это бесконечно долгое время, когда он добросовесто готовился к самому важному событию в своей жизни, подбежать к нему и обнять — крепко-крепко, чтобы хоть на малую толику передать ему своё тепло, свою жизнь, свою любовь. Чтобы отдать ему всё, что есть в ней — всю себя, без остатка. Влить в него свою бьющую оглушительной струёй фонтана жизнь — словом, сделать и отдать всё, лишь бы…лишь бы он был счастлив. Господи, ей столько раз об этом напоминали — им вдвоём со Стэнли — заботливые местные и просто безмерно внимательные люди, которые и дня прожить не могли без того, чтобы не испоганить жизнь двух абсолютно счастливых подростков и напомнить, что они не могут быть вместе. Что это не только неприлично и недопустимо, но и также противоречит всем моральным и общественным нормам и границам. Любая доброчестная девушка не может так вольно вести себя с молодым человеком, а юноша, в свою очередь, просто не имеет права так наплевательски относиться к своей учёбе и проводить всё своё свободное время с такой, как эта…мигрантка. Которой наверняка с огромным удовольствием пользуется большинство мужского населения Дерри. Да. Напоминали с настолько завидным постоянством и почти неуёмным желанием раздавить в корне любую робкую надежду на возможность благоприятного исхода, что у Бэллы эта ёдкая фраза засела где-то на периферии сознания постоянной повторяющейся пластинкой, и она уже почти сама начала верить в то, что не может быть с ним. Что она не заслуживает этого. Недостойна. Что она ниже этого. А в этот день излюбленная фраза, которую она слышала вместо приветствий от доброй половины местных, особенно громко звенела в ушах, когда Стэнли Уриса в окружении своры палачей в лице телохранителей, нанятых его отцом, повели в синагогу и даже не разрешили остановиться на одно-единственное мгновение — просто посмотреть на неё, просто встретиться с ней глазами, просто улыбнуться ей. Одиночество особенно беспощадно засасывало всё внутри, а жизнь рушилась. Но она…она переживёт. Она правда переживёт. Наверное. Ей будет больно… Очень больно. Но уже ведь и так было больно. Много раз — слишком много раз для одного человека и в особенности для девочки-подростка. Слишком много, пожалуй, даже для целой жизни. Но она как-то выкарабкалась — выстояла. Значит, выстоит и в этот раз. Справится. Мама говорила, что её девочка со всем справится. Мама говорила, что её девочка всё сможет. Мама ошиблась. Да. Мама ошиблась, потому что Бэлла не сможет жить без Стэнли. Хотя…ей и не привыкать наверное. В конце концов, за всё то время, что они были друг у друга, их только и делали что разлучали: отец Стэнли, жители города Дерри, нерушимые законы мироздания. Отделяли каждый раз, когда они снова становились одним-целым и сжимали друг друга в объятиях. Каждый раз — разжимали. Каждый раз — отдирали. Разные миры. Разные судьбы. Разные дороги. Вырывали с мясом, до костей, до адской агонии в области, где должно было что-то биться под грудью, до безумного желания смотаться от всего этого ненормального мира подальше — подальше от них всех. До кроваво-гноящихся костяных выступов на спине от обрезанных крыльев. У них забрали друг друга — у них забрали крылья. Нет…никого больше нет… Никто не прикрывает… Потому что…больше нечем… Потому что обломали крылья… Потому что разрезали сердце в лучших традициях свихнувшихся маньяков. И как никогда сильно хотелось сбежать… В другую страну, континент, в другой мир. Нельзя было… Им с ним вообще ничего нельзя было… Постоянно какие-то запреты, лимиты, границы… Придуманные кем-то неадекватным…бессердечным…желающим отыграться на чувствах других… Но что ж… Если Стэнли там будет хорошо, если…если там все его планы осуществятся, а мечты сбудутся, то Бэлла… Бэлла уйдёт в тень и отпустит его, потому что его счастье и благополучие для неё гораздо более важнее, чем своё собственное. Пусть только он…он станет счастливым… Пусть его сделают счастливым… Пожалуйста… Потому что она же не выживет, если так не будет. Она сможет жить в мире, где Стэнли будет связан с другой девушкой и заживет спокойной, размеренно-спокойной жизнью, но не сможет найти места во Вселенной, где тот, кто заменил ей воздух и без кого время для неё остановится на одной мёртвой точке, будет несчастен. Пусть только с ним всё будет хорошо… Пусть только ему не делают больно… А она выстоит. Как-то выстоит. А когда в водовороте бесцветных событий и ставшей как никогда тусклой окружающей обстановкой Бэлла увидела его — летящего к ней со скоростью молнии, внутри словно лёд треснул, словно всё то живое, что стремительно утратило для неё значение после того, как Стэнли исчез в холодных каменных стенах синагоги, вырвалось наружу изобилием оглушительных красок. Облегчение, непонимающе-радостное удивление, но почти одновременно вместе с ним и ужас от непростительной ошибки парня сбил её с ног. И она тряслась — от чувств, от переизбытка эмоций, равно как и он вместе с ней. — Тебе, — прерывисто выдохнув, с трудом осиливая себя, начала девушка, — нужно вернуться назад, Стэнли. Пожалуйста, пока ещё не поздно, вернись. Стэнли улыбнулся. Волна нежности к этой девушке затопила его истерзанную душу до предела. Даже сейчас, когда он сбежал с бар-мицвы и тем самым послал в одно место всю свою распланированную и разложенную по полочкам карьеру, и стоящая перед ним Андертон с трудом сдерживалась, чтобы не кинуться ему на шею и никогда больше не отпускать, она давала ему возможность выбора — более того, Бэлла сама просила Уриса одуматься и возвратиться туда, где, по её мнению, ему будет лучше. Хотя он-то видел — он прекрасно видел, с каким трудом дались ей эти последние слова, как тщательно прятала она от него свои истинные чувства. Сердце девушки стучало с такой силой, что на какое-то мгновение Бэлле показалось, что Стэнли услышит бешеные удары, врезающиеся в её хрупкую грудь. Она, кажется, сама себя испугалась и попятилась назад. Стэнли шагнул к ней — завораживающе, бесшумно. Мягко коснулся очерченной линии подбородка двумя пальцами и немного приподнял, вынуждая поднять на него глаза: — Этого не будет, — одна короткая фраза с его стороны — а Андертон почувствовала, что совершенно не в силах более сдерживать глупо-влюблённую улыбку. Холодные длинные пальцы парня нежно очертили контуры плечей девушки — как в первый раз. Он изучал её, впитывал в себя всю будто только сейчас заметил, какая она чудесная, какая она невероятная и незаменимая. Какая она красивая. Какая нужная и необходимая. Какая родная и знакомая. Он так любил её плечи. Детские. Бархатные. С немногочисленными темными родинками, которые робко оттеняли белизну кожи. — Я совершил много ошибок, Бэлла. И сейчас чуть не совершил непоправимую, — серьёзно произнёс Стэнли. — Стэнли, ты не обязан… — почти прошептала девушка, а юноша нетерпеливо перервал её и сильнее сжал пальцы на её коже: — Бэлла, пожалуйста, дослушай меня! — Бэлла Андертон притихла в его руках и замолчала, выражая готовность внимательно вникать в каждое слово Стэнли Уриса, который, казалось, нервничал сейчас гораздо сильнее, чем когда публично окрестил жителей города Дерри бездушными тварями, чей пофигизм и нежелание замечать мир вокруг убивал детей. — Я не вернусь туда. Парень шумно вдохнул и выдохнул, собираясь с силами и продолжил: — Я не хочу иметь ничего общего с миром, где нет места моим друзьям. Где нет места тебе, — уже гораздо тише добавил парень, а сердце девушки остановилось, чтобы потом застучать быстро-быстро по рёбрам. Она не мигая смотрела и не дышала. Весь её мир сейчас соредоточился в нём. И в этих словах, которые она, по наущениям сотни мудрых взрослых, никогда не должна была услышать от него. — Бэлла, я… — Идиот! — прогремело откуда-то сзади, и Бэлла вздрогнула, а Стэнли мысленно выругался. Большое спасибо. Он так долго набирался мужества, чтобы признаться, чтобы выдавить из себя самые важные сейчас и для Бэллы, и для него самого слова — на которые он так позорно долго не мог решиться. Что ж, отец и тут постарался. К двум подростков со стороны синагоги безостановочно приближался с налитыми кровью глазами отец Стэнли Уриса. Его торжественное одеяние, изглаженное вдоль и поперёк в честь такого важного события в жизни сына, раздувалось под резвыми доганялками порывов ветра. И если бы не сложившаяся ситуация и в частности физиономия его отца, Стэнли наверняка счёл бы это зрелище довольно забавным. Кажется, пришёл час расплаты. И, кажется, простым избиением в стенах дома здесь дело не обойдётся. Ну, как говорится, растрел — так растрел. Стэнли, не задумываясь, выступил вперёд, закрывая застывшую от ужаса Бэллу от своего невменяемого родителя, которому походу окончательно снесло крышу после незабываемого дебюта его сына перед онемевшими от наглости подростка слушателями. — Ты, — истошно завопил равинн, указывая на Стэнли пальцем. — Дрянной неблагодарный мальчишка. Своё ты ещё получишь дома, а сейчас слушай меня внимательно и запоминай, — мужчина подлетел почти вплотную к сыну, который хмуро глядел на первого исподлобья, источая холодное спокойствие и невозмутимость — словно в противовес бешенству своего чокнутого отца. — Ты сейчас же вернёшься в здание и извинишься. Делай, что хочешь, но если ты не убедишь этих людей остаться и продолжить слушать твоё выступление, я тебя уничтожу, — прошипел мужчина, а Стэнли старательно скрыл невесёлую усмешку. — Скажешь, что тебя опоили какой-то дрянью твои горячо любимые друзья и что у тебя бывают обострения психического расстройства, — с каким-то извращённым наслаждением добавил мужчина, словно желая ударить своего сына по самой больной точке — по его болезни. — И тебе сейчас как никогда необходимо помощь психотерапевта. — Бригада из психушки, — выдавил Стэнли сквозь стиснутые зубы, — сейчас под зарез необходима только тебе. Стэнли знал, что это конец. Он также знал, что до полуночи сегодняшнего дня его измучают так, что он не сможет ходить до поступления университет (в лучшем случае), а в худшем так и вообще станет калекой. Но парень и предположить не мог, что отец обезумеет до такой степени, что решится устроить шоу с элементами кроваого ужастика на глазах у всех местных, которые, кстати, очень резво начали подтягиваться к месту происшествия, будучи просто не в силах пропустить такое развлечение. Глаза равинна потемнели — в них отразилось что-то зверское, и мужчина сделал шаг навстречу к сыну, занося руку. Однако за секунду до того, как в парня должен был бы прилететь очень непохой удар, Бэлла Андертон, до этого наблюдавшая за неминуемой стычкой отца и сына — стычкой двух огней с задержанным дыханием, вырвалась вперёд и панически вскрикнула, отодвигая Стэнли назад бледными руками: — Он вернётся! Пожалуйста, простите меня! — затараторила девушка, изо всех сил сдерживая протестующего за её спиной юношу. — Стэнли ушёл из-за меня! Это я во всём виновата, не он. Он всё исправит, я клянусь! Она уговорит его. Андертон уговорит Стэнли переменить свое решение, она сможет найти правильные слова, и он обязательно послушает её. Она сделает всё. Пусть только…они не трогают Стэнли. Пусть лучше это сделают с ней, но не с ним. Пусть лучше она… Она всё вытерпит и вынесет. Не он… Отец Стэнли презрительно скривил губы и окинул её настолько раняще-обвиняющим взглядом, что у Бэллы в какой-то момент создалось впечатление, будто она была мусором под его ногами — чем-то мелочным и ничтожным, грязью. Он заскрежетал зубами, всем своим видом показывая, что в причине такого непростительного поведения со стороны своего сына, у него не возникло никаких сомнений. Конечно. Куда же мы без вмешательства этой…дряни. Когда она уже оставит его сына в покое! И до каких пор такая бесстыжая и легкомысленная девка будет портить ему жизнь. Значит, мало было приставить к этому щенку телохранителей — надо было ещё позаботиться о своевременной депортации этой сомнительной мигрантки на свою родину. — Он не вернётся! — рыкнул Стэнли и выступил вперёд, защищая Бэллу от криков своего отца — своей спиной, словно своеобразным щитом. Урис очень интенсивно попыталася оттолкнуть девушку назад — чтобы она уходила отсюда, чтобы ей не пришлось выслушивать очередной поток помоев, которые столь щедро и почти мастерски выливал на неё его отец, но девушка была категорична в своей решительности. Она осталась там, где стояла, там, где было её место — за ним. Бэлла вжалась в спину юноши и зажмурилась, отказываясь оставлять его. Нет уж. Она его не оставит. Не сейчас. Особенно не сейчас. Ни за что на свете. Пусть терзают, пусть уничожают, пусть расчленовывают на части — но вместе. Она не оставит его одного. И она не уйдёт. Он…он ушёл оттуда ради неё. Он бросил свой мир, свой дом, всю свою прежнюю жизнь ради неё — и теперь она будет с ним, пока не испустит последнего своего вздоха. Их сердца стучали в унисон, а дыхание вылетало сквозь через раз. Девушка обхватила плечи Стэнли сзади и молчаливо впечаталась в искривлённо-покарёженный позвоночник юноши, выражая свою безграничную любовь и преданность, как бы говоря: «Я не уйду! Ты слышишь? Я никогда не уйду от тебя! Я всегда буду на твоей стороне! Я всегда буду за тобой!». Она держалась за него, вверяя себя, вливалась почти в его тело, точно желая стать с ним одним целым, когда всё вокруг разверзалось пылающей лавой, а мир сжимался вокруг них удушающим стальным кольцом. Они словно в незримом ореоле света оказались — с ним вдвоём. Под кронами вечнозеленых деревьев, в лучах уходящего солнца, что золотило лицо юноши и кончики волос девушки, которая стояла за его спиной. ***Моя незримая армия… Во сто крат сильней… Тысячи светлых ангелов… Грозно стоят за спиною моей… Один ангел точно у него был… Его маленький, добрый, глупый, безрассудный ангел… И Стэнли почувствовал, что не сдастся. Что ради крохотного сердца, быстро колотящегося о его грудную клетку сзади, готов был посмотреть в глаза кому угодно и поставить на кон всё, что имеет. И, кажется, именно в этот момент его отец понял, что проиграл — потому что механизм вышел из строя, и ниточки, за которые он уверенно дёргал ранее своего сына, почему-то оборвались. Окончательно и безвозвратно. Словно кто-то незримый отрезал. — Ты не солгал, когда говорил, что всегда будешь Неудачником, — сплюнул мужчина, прожигая своего сына ненавидящим взглядом. — Похоже, у тебя это в крови, и твой удел — подохнуть жалким ничтожеством и всеобщим посмешищем. Стэнли Урис сжал челюсти и, расправив плечи и натянувшись до предела, ёдко отозвался, совершенно не заботясь о последствиях своих слов: — От посмешища слышу, — Бэлла почти ахнула за его спиной, а его отец почти остолбенел, чудовищно ощутимыми волнами излучая от себя опасность. В прежние времена внутри парня мгновенно сработал бы инстинкт самосохранения и вовремя дал бы сигнал отступления от границы, которая ни в коем случае не должна была быть затронута, но сейчас все инстинкты… заржавели внутри что-ли…отошли на второй план, а первенство заняло только необузданное желание выплеснуть в лицо правду — ту самую, которую он хранил в себе и замыкал где-то внутри долгие годы. Андертон чуть сильнее сжала ладони на плечах Стэнли Урисп, как бы молчаливо умоляя его сжалиться над собой и…и замолчать. Боже, да его ведь в порошок сотрут после этого. Не надо — пусть…пусть…она…ей не больно…она и похуже о себе слышала… Он не должен… Он не должен разрушать свою жизнь из-за неё… Остановись… Остановись, Стэнли, пожалуйста, остановись иначе…это ведь конец будет для тебя… Но юноша стоял на своём. И не намерен был оступать. Отступать от них. — Что ты сказал? — закипающим от бушующего гнева голосом просипел Равинн. Стэнли задержал дыхание, чтобы произнести тихо, но уверенно и твёрдо, окончательно сворачивая на личный эшафот: — Я сказал, — повторил юноша, твёрдо сверкнув своими ореховыми глазами: — Что теперь можешь плясать перед всеми этими людьми без меня. А я не собираюсь отказываться от тех, кто любит меня и кого люблю я и хоронить свою жизнь по твоему мановению. Если тебе так уж нравиться корчить из себя непонятно что и устраивать показательный цирк примерного родителя, то мне жаль тебя. Стэнли сжал руки в кулаки и подитожил: — Потому что тогда настоящий неудачник — это ты сам. Бах! Мир озарился яркими больными искрами, прежде чем поток крови хлынул в глотку. Юноша пошатнулся, когда ощутил, как в носовой перепонке раздался характерный хруст, и рухнул вниз, теряя равновесие. Ну и ну. Такого он точно не ожидал. Исправительного насилия в доме ему было не избежать — это было чистой воды правдой, но парень и подумать не мог, что отец осмелиться устроить продемонстрировать их отношения всему Дерри. Боль ослепила его и какое-то мгновение Стэнли не видел ничего перед собой, кроме льяющегося со всех сторон потока ослепительного белого света. Испуганно-истерический крик Бэллы Андертон долетел до него откуда-то издалека — окончательно так и не достигая уплывающего сознания. Ну вот и всё. Минус нос. Что ж, зная его отца, всё могло бы быть и гораздо хуже. Так что он ещё легко отделался. Стэнли наверняка бы громко хмыкнул, не подкоси его тупая боль и подступающая со всех сторон темнота словно исскусно-наточенным серпом. Бэлла подумала, что умерла. Она думала, что её сердце разорвалось в тот момент, когда отец Стэнли со всей силой и ненавистью, на которую был способен, ударил своего сына. Будто желая наверняка сломать, будто желая наверняка искалечить, стереть в прах — так, чтобы и напоминания единого не осталось о его сыне. Будто желая раздавить, словно жука под своими ногами. Будто…будто желая сделать побольнее…доставить как можно больше страданий… Бэлла закричала и в последний момент, когда кровь обагрила лицо самого дорогого для неё юноши, и он начал падать, не ожидая такого хода со стороны своего отца и будучи просто…не готовым к такому исходу, обхватила его содрогнувшееся тело и подставила колени, падая вместе с ним. ****Я за ним поднимусь в небо… Я за ним упаду в пропасть… Я за ним — извини, гордость… Я за ним одним и к нему одному. Она за ним — в ад. Она за ним в огонь. Куда-угодно. Парень захлебывался собственной кровью — жидкость с металлическим привкусом обжигала рот, и он беспомощно моргал, хватая губами воздух. Кровь стремительно окрашивала его некогда белую рубашку, зрачки расширились до красных кругов перед взором. Стэнли Урис видел кусок белоснежного ясного неба — и боялся. Боялся, потому что чувствовал, что он…теряет этот свет. Что…что он исчезает…что он…сам…исчезает… Боль затупляла любые чувства внутри, а кровь, которой забивались проходные пути, заливала руки Бэллы. И он отчаянно цеплялся за этот кусок света — разрезающего взор света. И стало страшно. Но не за себя… Страшно, что он не уйдёт, не сказав…что он… Пожалуйста. Он должен успеть. Он должен успеть сказать ей… Он не может умереть, не сказав… — Бэлла, — через силу прохрипел юноша, отхаркивая и сплёвывая вязкое кровавое мессиво. Грудная клетка едва-едва поднималась под его порывистыми подрагиваниями — и в какой-то жуткий момент Стэнли показалось, что это останавливается его собственное сердце — Я тебя… Андертон плакала — снова. И снова из-за него. Слёзы катились по щекам и она изо всех сил прижимала юношу, истекающего собственной кровью к себе, умоляя небо, чтобы он выжил. Она, как никто другой знала, что такой мощный, почти профессиональный удар в носовую перпонку мог повлечь за собой сдвиг в структуре костей, который мог оказаться… несовместимым с жизнью. Рыдания душили её, и девушка качала в своих руках поверженного парня — чью белоснежную рубашку пропитывали кровавые следы. Казалось, он весь был соткан из всего белого и сейчас как будто свет источал — ясный неземной свет. Будто ангел, которого свергли с небес и который рухнул в пропасть пекла… За любовь… Который сорвался на землю ради любви к смертной… Она качала его в своих обьятиях, умоляла продержатья ещё совсем немного, ласково призывала молчать, закрывая его неистово дрожащие губы своей ладонью — нельзя, родной. Нельзя тебе говорить сейчас. Молчи. Молчи и живи… Пожалуйста. Девушка сама сотрясалась — от страха за жизнь парня, которая сейчас реально висела на волоске и одно малейшее неверное движение с её стороны могло в корне оборвать любую их надежду на то, что они доживут до конца этого страшного дня. Господи… За что этот мужчина так ненавидит своего сына… Он же тут…от боли корчиться…он же не видит даже ничего, потому что багровая пелена затягивает его в свои липкие костлявые лапы и…и он же погибнуть может! И это уже навсегда! И ничего нельзя будет изменить! Но отец, который избил своего сына на глазах любящей его девушки, и вовсе не испытывал малеших угрызений совести. Даже больше — он пронзал раскинутых на земле почти бессознательного юношу и держащую его на своих коленях девушку равнодушно-садистским взглядом. Стэнли в какую-то секунду порывисто раскрыл глаза, делая рваный вдох — и встретился взглядом со свом отцом. Всё тем же взглядом, который так взбесил мужчину ещё в начале их перепалки. Одно мгновение — и одна вспышка, но сколько же молчаливого презрения, укора и насмешки было в ореховых глазах шестнадцатилетнего-семнадцатилетнего мальчишки. И что-то сорвалось внутри: Равинн побагровел и сцепил губы в одну плоскую линию, а после подлетел к двоим подосткам. Мигрантка, прижимавшая его окровавленного сына к своей груди, отчаянно вскрикнула с дрожью в голосе: — Я умоляю, не надо! Как вы можете? — её голос сорвался, каштановые пряди смешались с кровью, которая заливала её худые, немного кривые руки, искусанные губы обветрились и пересохли. — Это же Ваш сын, ваш родной ребёнок! Она всхлипнула и старательно зажала губы рукой, глухо зарыдав. Секунда — и в глазах мужчины что-то блеснуло — будто единственный лучик, что пробился сквозь непроглядные тучи грозы, будто…будто он что-то вспомнил… И его глаза…они тогда снова стали казаться Бэлле глазами человека…а не загнанного дикого животного…которое бросалось на всех подряд и на своего сына — в первую очередь. Но это длилось меньше одного удара сердца. Слова без устали рыдающей девушки, которая умоляла Равинна сжалиться над собственным ребёнком, не возымели должного эффекта, и он почти замахнулся ногой, чтобы отбить лежачему все внутренние органы, но Бэлла Андертон, эта дурочка-мигрантка-под-стать-его-идиоту-сыну, в ужасе расширив свои громадные невинные глаза и понимая, что это конец, свернулась вокруг бессознательного Стэнли Уриса, закрывая раненого парня своей спиной, сжимаясь вокруг него всем своим телом. Её батистовая рубашка обволакивала лицо теряющего связь с реальностью юноши, и облегала контуры девичьего тела — так что мужчина увидел каждый позвоночник, каждую косточку детской спины — тела, застывшего в слишком неестественной позе. Казалось, она сама вся…искривилась, согнулась, стиснулась маленькой пружиной, стальной струной вокруг Стэнли — до каждого проступающего ребра, которые плотно натягивали её безжизненно-белую кожу. Настолько, что в какой-то момент мужчине показалось, что ещё мгновние — и кожные покровы разорвутся под костяными уродливыми выступами. И там вырастут крылья… Костлявая… Щуплая… И нездорово худая… Наверное, это нервное у неё. И ещё слишком нелепая. У неё слишком наивные глаза для человека, который видел столько горя в своей жизни, у неё слишком доверчивое сердце для человека, которого разбивали вновь и вновь, она слишком солнечная и милосердная для мира, где ей нет места. Неправильная. Всё в ней неправильное. Как и в его сыне, впрочем. Нашёл он себе, конечно, половинку как нельзя более удачную. Такая же…неподходящая для окружающего их мира, как и его сын. Неправильная, глупая, непонятная Бэлла Андертон. Которая сейчас выказывала необьяснимую, граничащую на рубеже безумия, готовность защищать его сына ценой собственной жизни. Мужчина зло сплюнул и скривил уголок губ в надменной ухмылке, словно глазами говоря: здесь, здесь твоё место — тебя и твоей подстилки. И вам никогда не стать чем-то большим, чем мусором под ногами остальных людей, которые будут насмехаться и смотреть на вас свысока. Вы тут и загнётесь — вдвоём. В грязи и крови — искалеченные и избитые под издевательским смехом мира вокруг. Бэлла замжурилась, ожидая неминуемого удара в себя, почти мысленно готовясь почувствовать надрывной хруст в костях, и прикоснулась своими губами к пылающему лбу Стэнли Уриса, который задыхался в её руках. Он задыхался, как задыхаются люди с астмой. Свет, яркая точка света над ним стремительно теряла очертания, и потолок неба куда-то уплывал…расстворялся…терялся… Как и терял очертания мира вокруг сам юноша. Нет! Пожалуйста. Он… Он хочет жить… Он хочет с ней… Он так хочет…

Солнце,небо моё, прошу объясни, Зачем это всё, вся жизнь утрата, Солнце, небо моё, нелепые дни, Прожённые мной вплоть до заката...

Но тот, кто держал этот мир в руках и вершил их судьбы где-то далеко наверху, похоже, остался глух и слеп к немым распалённым мольбам юноши с разбитым лицом. Потому что темнота в его глазах сгущалась, и парень из последних сил расширил, почти выпучил глаза из орбит, до последнего не желая сдаваться, намереваясь ухватиться за любую деталь, любое очертание мира…и просто…жить… Это не так уж и много, правда? Боже… Боже! Девушка изо всех сил притянула парня к себе, бережно удерживая его голову где-то в области своей груди — и учащённая пульсация под её ребрами было последней ниточкой, что связывало его с этим миром и не давало окончательно забыться, затеряться между мирами… Давай останемся здесь, Бэлла… Давай побудем в этом бесконечном мгновении… В лучах умирающего солнца и под покровом нежно-пурпурной полоски светлого неба… А после уйдём…отсюда… Куда-то подальше… От них всех… Давай уйдём на заре… Отец Стэнли Уриса, вопреки горьким ожидания трясущейся от нервного напряжения и немой истерики девушки, миновал их. Кажется, сзади откуда-то словно из-под земли появились его телохранители — точнее, те, кто, по мнению Равинна, должны были сегодня предотвратить необдуманные решения его сына, но с треском провалились, и вовремя ухватили своего работодателя за плечо. Они что-то говорили ему, уговаривали не делать глупостей и не ухудшать своего положения, ведь, подумать только, он избил своего сына на глазах у всего Дерри и если бы тройка парней в матово-чёрных костюмах не вмешались, число членов семьи мужчины определённо пошло бы на спад. Бэлла не могла различить, что они говорили. Была не в состоянии, наверное. Равно как и Стэнли. Который, сделав единственный судорожный вдох, прикрыл глаза, чувствуя, как мрачная неизведанность и что-то очень далёкое и знакомое уносит его, словно на каком-то сказочном небесном корабле из его детства. Диафрагма взлетела вверх под ладонями Бэллы, и тут же мёртво опустилась. Мучительные метаспазмы окончательно затмили его сознание, и Стэнли Урис полностью отдался во владения бархатно-успокаивающей темноты, что обещала забытие и покой. Приглушённых угроз своего отца он не слышал, как и не слышал крика своих друзей.

***

— Вот ответь мне на один вопрос, Стэнни-Урина, — в который раз начал свою пластинку Ричи Тозиер, — дебилизм заразен или ты уже просто таким родился? Тозиер красочно развёл руками в сторону и закатил глаза, словно молчаливо причитая: ну ума нет — считай калека. — У меня, по твоему, написано на лбу: «Он умеет читать мысли»? — причин на такое бурное проявление негодования у Ричи Тозиера, откровенно говоря, было хоть отбавляй. Мало того, что, к полнейшему шоку парня в огромных очках, он стал свидетелем сцены более чем ненормального поведения отца Стэнли и звериного избиения их друга, так он ещё и впоследствии узнал от плачущей взахлёб Бэллы Андертон, что, оказывается, такие взаимоотнощения отца и сына стали абослютной нормой в доме их умницы-мальчика. Ну сказать, что Тозиер хотел удушить от большой любви этих Ромео и Джульетту — ничего не сказать. Ну ладно Урис — у него реально психика могла поехать в обществе своего папаши, да и к тому же прирождённой гордости и стойкой позиции я-справлюсь-сам-и-помощь-для-меня-унизительна никто не отменял, но Бэлла! От неё Ричи Тозиер такого идиотизма мог ожидать в последнюю очередь. Какого дьявола она знала и молчала?! Какого она не рассказала им всем о том, что их друг служит грушей для битья в своём собственном доме. Стэнли решил жертву из себя построить и проявить пресловутый героизм, сохраняя причину синяков на рёбрах в строжайшей тайне? Или он боялся, что сгроит от стыда, если правда о его личных экзекуциях, выйдет наружу? Лучше бы сгорел от стыда за то, что решил играть в молчанку с ними и терпеть всё это в одиночку. Как вообще можно…переносить боль молча… Как один человек может такое вынести на своих плечах. Мальчишка-подросток, который ещё вообще ничего не видел в своей жизни, который так рано потерял мать и отсчитывал дни под тотальной тиранией своего отца. Андертон тоже хороша. Могла хотя бы Денбро рассказать — ну или ему на крайняк. Так нет же — она, видите ли, дала Стэнли слово, что никому ничего не расскажет. Да они бы уже все давно что-то придумали. Как-то бы помогли, поддержали. Чёрт, знай Тозиер, что у отца Стэнли такая нездоровая тяга к телесным увечиям своего сына, то давно бы утащил Уриса в свой дом. Там ведь всё равно пусто, а так было бы хоть веселее. В конце концов, Неудачники бы нашли выход — они бы ни за что на свете не дали его в обиду и вместе бы отыскали решение. — Какого хрена я только сейчас узнаю, что у тебя дома открылся подпольный кружок садомазо? — Мариан Узерли, сидящая в паре шагов от Ричи Тозиера, невесело хмыкнула и в который раз сочувственно прошлась глазами по разбухшему и явно посиневшему носу пострадавшего от агресси своего родителя юноши. Второй, надо сказать, так и вообще держался молодцом. Только хмуро глядел в пол, не зная, как оправдываться перед своими друзьями. Когда Ричи Тоизер оказался свидетелем публичной сцены кто-в-доме-главный, то подумал, что ему эти тупицы Неудачники подлили в сладкую газировку какие-то галлюциногенные, потому что…он просто не мог поверить своим глазам. Папаня Стэнли, о котором их скромный друг-тихоня всегда умалчивал, оказался полнейшим неадекватом и поклонником телесных наказаний и посчитал необходимым отточить свои навыке на Стэнли — на их Стэнли, что впервые в жизни решился проявить непокору. Ричи едва успел подбежать к группе зевак, что столпились вокруг кровоточащего Стэнли Уриса и обнимающей его на своих коленях Бэллы Андертон. Тозиер протиснулся как раз в тот момент, когда Равинн замахнулся ногой, точно желая урыть своего сына и затоптать его в земле. А все эти…наблюдатели…они будто в кино были…будто в грёбанном театре и тупо смотрели на всё это своими свинными глазами-бусинками. И хоть бы одна тварь попробовала вмешаться! Да этот псих убил бы Стэнли у них всех на глазах — а они бы так и дальше молча стояли. Слава всем святым, его громиллы-телохранители вовремя опомнились и умыкнули своего босса подальше отсюда — от сцены публичых тортур, а заодно и от копов, которые могли нагрянуть с секунды на секунду. Которые должны были нагрянуть с секунды на секунду! Ричи с открытым от потрясения ртом в мгновние ока оказался возле Бэллы и попытался её мягко отодрать от избитого Уриса. Парень взял её за плечи и начал нашёптывать какие-то доводы, пообещал, что сейчас они помогут Стэнли, что всё самое страшное осталось позади. Но Андертон, похоже, находилась в состоянии аффекта. Казалось, она не слышала Тозиера и только прижимала бессознательного Стэнли к себе — его кровь смешалась с её слезами, её кудри сплелись с его волосами и теперь едва ли можно было различить, где чьи. Только ветер ласково пропускал их пряди, расчёсывая невидимыми гребнями. Последние лучи уходящего солнца отразились на лицах юноши и девушки, которые стали одним целым. Только каким-то чудом Ричи всё же уболтал Бэллу отпустить Уриса, чтобы они могли отвести его в больницу, после закинул одну руку раненого себе на плечо, а вторую его руку обвила вокруг себя Бэлла, подстраиваясь под бок юноши. Так они Стэнли и потащили — холодеющего, пропитанного кровью и болью, с расквашенным носом и перекошенным от болевого шока лицом. Андертон рвалась заниматься Урисом лично, но в таком состоянии её к юноше, конечно же, никто не пустил. К докторам, что работали в больнице, где она проходила практику, можно было даже не пробовать обращаться, особенно учитывая хлипкое положение Стэнли в связи с конфликтом со своим отцом — далеко не самым последним человеком в этом городе. Но среди группы, где училась Бэлла, нашлись двое нормальных парней, которые без слов взялись за пострадавшего и поспешили заверить свою хорошую знакомую, что они сделают всё возможное для её друга. Джейми и Тони, мальчишки очень неглупые и смышлённые, сразу догадались о причине, по которой Бэлла не обратилась к врачам с многолетним стажем ну или в крайнем случае к их куратору за помощью. В конце концов, слухи в городе разлетались ещё стремительней, чем обьявления о пропаже детей. И не стоило говорить, что…им не оказали бы надлежащей помощи здесь — нашли бы сотню вежливых причин для отказа, а потому двое практикантов, что считались одними из самых талантливых и блестящих наравне с Бэллой Андертон на их потоке, за считанные часы подлатали парня тайком на сьёмной квартирке Бэллы. Что ж… Наверняка неприличное количество юношей в комнате одной девушки повлекло бы ряд проблем для неё в будущем, но разве не было ли всем всё давно известно? Бэлла для них всегда была легкомысленной девкой, которая всем давала и жильё которой сменяли один мужчина за другим. Поэтому…тут без удивлений. Тони и Джейми спустя часы кропотливой работы выплыли в общий коридор из комнаты Андертон. Уставшие и почти изнемогающие (ещё бы — они ведь нос Стэнли по кусочкам собирали), они радостно сообщили Андертон, которую силой выставили из комнаты, куда они доставили Уриса, что с её другом всё в порядке. Джейми даже пошутил, что её благоверный родился плд счастливой звездой: если бы удар пришёлся на долю сильнее, то они бы говорили об этом бунтовщике в прошедшем времени, но вовремя замолчал, увидев застывший ужас на лице девушки. На такой позитивной ноте одногрупники распрощались, а Андертон вмиг влетела в свою квартирку и с тех пор не отходила от парня ни на секунду. А Ричи Тозиер после того, как Джейми и Тони зашили их умственно-отсталого героя бегом помчался домой и, схватив телефонную трубку и чуть не раздолбав по неосторожности механизм ко всем чертям, первым делом набрал Денбро и наорал на него, обзывая и причитая без умолку. Из всего потока претензий Тозиера Билл понял только, что со Стэнли случилось что-то страшное и им всем срочно нужно к Бэлле на съёмную квартиру. Конец разговора Билл не дослушал — вылетел из дома в чём был, вскрабкался на Сильвер и помчался, обгоняя машины и едва не врезаясь в горожан, мирно пересекающих улицы города. И как никогда в ту секунду Билл Денбро молил Сильвер лететь быстрее дьявола. Остальные подтянулись походу. Так что уже под конец вечера все Неудачники были в курсе случившегося и пребывали мягко говоря, в глубоком нокауте, который более чем явственно проступал на выражении их лиц. Господи, они все думали, что он…просто родился с таким педантичным характером и что…ему…нравилось быть таким…идеальным. Следовать всем правилам и обязанностям, которые предъявляли ему везде, куда бы не заносила жизненная дорога. И уж тем более они были уверенны в том, что дома у этого парня царит полнейшая гармония и благодать, какую приписывают всем образцовым семьям. А все это…оказалось оболочкой, мастерским прикрытием средневековых пыток и измывательств, которые могли бы привести в восхищение даже самых заядлых тюремщиков. Но почему же он молчал… Если бы он только всё рассказал… Это бы… Да это бы всё изменило! Все Неудачники, что сгромоздились своеобразным полукругом среди шелеста зеленовато-жёлтых трав и россыпи разноцветных голубовато-фиалковых, нежно-розовых и лилово-белых цветов с гибкими стеблями и узкими листочками, поочерёдно переводили взгляды на Стэнли Уриса — главного героя парада их ежедневных событий, как выразился Ричи Тозиер. Они с сочувствием и непреодолимым желанием помочь осматривали вечно молчаливого, а сейчас — молчаливого как никогда, юношу, главный позор и секрет которого был раскрыт, а после опускали глаза, когда чувствовали, что пялятся на него слишком долго. Некоторые из подростков, Бен и Майк, кажется, даже раскрывали уста, желая произнести что-то ободрительное, но тут же замолкали, не зная как следует подступиться…к такому деликатному вопросу и не усугубить ситуацию. Где-то вдалеке раздавалось мирное гудение поезда, проносящегося недалеко от них — железная дорога, оснащённая лучами летнего солнца, возвышалась совсем рядом — стоило обойти светло-синеватое озеро, которое робко протекало вдоль, окружённое камышом, подняться немного вверх по холму — и внушительные железные рельсы лежали словно на раскрытой ладони, уходя куда-то вдаль. Туда, где местами виднелись крыши домов в окружении буйно цветущих деревьев в обьятиях вечного света под нежно-голубым небом… В бесконечную солнечную страну… В волшебную страну. По жёлтой дороге… По дороге из жёлтого кирпича… Как в старой детской сказке про таинственный Изумрудный Город, куда все направлялись за какой-то особой целью. И где каждый находил что-то своё: кто — сердце, кто — разум, кто — храбрость, а кто — и чувство давно потерянного дома. Может, им всем тоже пойти по этой дороге… И целую вечность бродить под нежными, обволакивающими лучами самой яркой звезды во Вселенной. Туда, где они смогут найти себя… Найти то, что когда-то отчаянно потеряли…что незримо теряют каждый день. Может, просто уйти в мир, залитый солнечным светом. Уйти туда, где они снова станут собой. Уйти по доооге в рассвет… Дорога. Такая бесконечная и такая…вечная… Кто знает, куда она ведёт. Кто знает, куда несётся очередной поезд под внушительный аккомпанемент скрежета колёс и пыхтения гудков. Кто знает, куда приведёт их эта дорога… Знаешь, судьба — забавная штуковина. Ты никогда не знаешь, как сложиться жизнь, но если твоё сердце останется добрым и милосердным, а разум — открытым и чистым, я обещаю: однажды ты обязательно найдёшь свою судьбу. — Так, а что всё-таки произошло? — тихо спросила Ада, устроившаяся в руках Ричи Тозиера, уютно прижимаясь спиной к его груди и немного прподняв голову. Со стороны Стэнли Уриса послышались нервные смешки, а Мариан расплылась в ехидной улыбке. То, что Тозиер так распинался чёрт знает сколько времени, а его росказни не произвели должного впечатления на окружающих и более того — остались непонятным бредом сумасшедшего и не несли хоть малейшего зерна информативности наверняка было серьёзным испытанием для его самооценки. Тозиер возмущённо приоткрыл рот и смешно округлил глаза, отказываясь поверить в то, что его красочный монолог под ухом его снежинки оставили вторую равнодушной. Ну подстава конечно! Но Ада, тихо рассмеявшись и смущённо щёлкнув Тозиера по носу тонкой ручкой в ажурной темно-фолетовой перчатке, спокойно пояснила, что его бурная речь едва ли могла содержать в себе причину и ход печальных событий, которые случились в жизни Стэнли. — Тозиер, давай поменьше удивлений, — пропела Мариан, лукаво улыбаясь своими ясно-небесными глазами. — Кроме обильного мата и твоего личного мнения про Стэнли мы ничего нового не услышали. Неудачники поочерёдно прыснули, а Тозиер в это время застыл со смешным выражением физиономии. — Вы задрали, — коротко и раздражённо отозвался Ричи и начал кривляться: — То им: «Ричи расскажи всё в подробностях», то им: «Ричи, слишком много эмоций и ни хрена не понятно», — Мариан, не в силах сдерживать себя, звонко засмеялась — только Тозиер мог довести её до упада своими неподражаемыми идиотскими сценками за считанные мгновения. Ну клоун клоуном. Что с него взять. Пока Тозиер устраивал цирк и веселил всех вокруг, краснея от негодования, Ада, удобно устроившись в его обьятиях, задумчиво гладила его руку своими пальчиками. Так…необычно было… Тепло… Приятно… Тихо… Так хорошо. Так непозволительно хорошо для неё. Одна его ладонь была больше, чем две её вместе взятые. Девушке нравилось чувстовать тепло и жизнь юноши, которому вверила тело и душу, ощущать его доверие, ведь…ведь подумать только — он даже не задумывался о том, что может взбрести ей в голову и что ей запривередится вытворить с его конечностью. Он даже не смотрел, какие манипуляции усердно проводила Кейн с ним. Доверял — безоговорочно и целиком, а потому и позволял любые детские шалости. Она могла бы подумать, что ему всё равно, что он запросто может одолжить во временное пользование любую часть тела кому-угодно и что ему в принципе не жалко и почти фиолетово на всё, если бы время от времени уголок губ подростка не дёргался в расслабленно-умиротворённой улыбкой, а большой палец ласково не оглаживал её хрупкое запястье. Жарко. Волнительно. До жутко-стыдящей краски в горящих щеках. И так…нежно и трепетно. Он будто с сокровищем обращался. Всё делал осторожно. Но оттого не менее сладко и так…так, что колени её пронзала приятная дрожь и топлёный воск оседал по всему телу. После их совместного путешествия на фестиваль и ночи, когда она плакала из-за своей неполноценности, неспособности удовлетворить того, кто был для неё смыслом существования, и элементарной неготовности к более интимным отношениям на плече парня, Ричи больше никогда не затрагивал тему близости. Его действия не заходили дальше поцелуев и лёгких, словно прохладное касание ветра в жаркий летний день, ласк, на которые он мог решиться только с молчаливого согласия девушки. Ричи ко всему подходил постепенно, мелленно, словно растягивая наслаждение, словно хотел, чтобы девушка ощущала каждое прикосновение, каждое движение всем своим телом, чтобы жаждала их, чтобы научилась не бояться и поняла, что существует мир, где нет места насилию. Он изучал её — бережно, тщательно продумывая каждый шаг и чутко прислушиваясь к её реакции. Когда целовал её, когда обнимал за плечи, когда она лежала на его коленях… И каждый раз во времена их сближения парень обращал внимание на любую мелочь: её робкие вздохи, когда Ричи проводил дорожку из влажных, обжигающих поцелуев по её личику, касаясь закрытых от наслаждения век и кончику немного вздёрнутого носа. И всегда запоминал, какое прикосновение делает ей приятно больше всего. Ада каждый раз жмурилась от наслаждения, её грудная клетка поднималась быстро, нетерпеливо. Ричи целовал её, едва ощутимо проводил пальцами по её телу, сокрытому слоями одеждой — и никогда не сжимал её и даже никогда не нависал нал ней, подминая под себя, лишая свободы. Приходилось проходить ради такого через невероятные усилия над собой и ковать в себе силу воли — потому что видеть её, разгорячённую, почти умоляющую его о большем и не предпринимать дальнейших действий было почти невозможной задачей. Она металась по кровати, сжимала простынь, что-то невразумительно шептала и заклинала не останавливаться — Ада рвалась к нему, почти притягивала его к себе, отдавая всю себя, а он сдерживался, отстранял её и продолжал эту сладостную, невыносимую пытку, отдаляясь от её тела каждый раз. Каждый раз строго запрещая себе переступить опасно-неустойчивую грань, которая всё ещё крепко держалась внутри девушки. Которая могла…обжечь её. Она не была готова — она не была готова к большему. Ричи всегда говорил это себе, когда чувствовал, что от её сдавленных, стыдливых стонов ему окончательно сносит крышу и руки почти тянулись к её одежде, а разум затмевала дикая потребность просто разорвать все эти бесконечные тряпки и… И парень сжимал пальцы в кулаки — до крови, до мертвецки-бледных костяшек, и улаживал её спать — измождённую, дрожащую, шепчущую его имя. Ричи стремился заставить Аду самой тянуться к нему, самой сгорать от потребности ощутить его на себе. И, похоже, с каждым днём она, а точнее они, побеждали её болезнь. Всё эти перемены в её поведении могли показаться мелочными и незначительными сторонним наблюдателям, но только не Ричи Тозиеру. Так, даже во времена совместных вылазок Неудачников и таких вот простых посиделок на Пустоши в лучах солнца девушка могла сама прижиматься к парню, сама садиться возле него — вернее в пространстве между его расстопыренными согнутыми коленами и с улыбкой откидываться на его спину, могла брать его ладонь в свою, изучать строение его пальцев, очерчивать контуры его выступающих костяшек — а сам же он в это время всегда оставался неподвижен. Предоставляя выбор. Позволяя ей самой захотеть. Позволяя ей самой отдаться во власть чувств и желаний. И сполна ощутить, как пламя внутри сжигает все преграды и условности снаружи, как её природа побеждает её воспитание. И факт оставался фактом. Она хотела быть рядом с ним. Она хотела невзначай касаться его. Она хотела, чтобы он был в её жизни. И это заставляло парня улыбаться во все тридцать два зуба и заполняло всё внутри чем-то невероятно согревающим, обволакивающим — будто самым пьянящим напитком, который пьёшь без устали до самого дна и никак не можешь насытиться. И делало счастливым. Она делала его счастливым. Они справятся. Она обязательно однажды откроется и впустит его внутрь себя. В свой мир, исполненный тайн и недосказанностей, в историю своего прошлого, в события, которые сделали её такой и оставили свой вечный болезненнный отпечаток на её теле. А пока… Он будет рядом с ней. Они пройдут этот путь вместе. И вместе выйдут победителями. А сейчас Ада Кейн оглаживала многочисленные венки и капиляры на ладони юноши с задумчивой улыбкой, а он рассеянно пропускал чёрные шелковистые пряди сквозь свои пальцы, накручивая длинные локоны на свои пальцы. Хотя и действовала Ада всё ещё с присущей ей скромностью и замкнутостью и продолжала вести себя в их компании так же, как и раньше. Но к ней все давно привыкли и приняли такой, какая она есть. И полюбили такой — тихой, почти прозрачной, утончённой, деликатной, но тем не менее готовой в любой момент прийти на помощь и сделать всё для тех, кого она любит. Парень в огромных очках с вечно растрёпанной копной волос что-то степенно рассказывал, даже жестикулировал одной рукой, а после выдохся и подытожил: — Значит, если коротко и в двух словах, то вот он, — Тозиер кивнул в сторону Стэнли Уриса, который недовольно поморщился и нахмурил брови, — послал всё своё будущее и повёл себя как полный псих. — А я и так псих, — буркнул Стэнли себе под нос, а Бэлла вымученно улыбнулась и чмокнула его в щеку, потеревшись носом о его скулы и разглаживая двумя пальцами его переносицу. — Ты что, не знал? — ядовито поинтересовался юноша, апатично выдыхая и сгребая целующую его девушку в охапку. — Оу, — насмешливо протянул Ричи, — неужели к нашей Русалочке вернулся голос и она снизошла до разговора с простыми смертными? Билл перевёл на Ричи укоризненный взгляд, призывая унять свой запал. Стэнли только отошёл от болевого шока, а Тозиер уже избрал его своей мишенью и начал заваливать острыми комменариями. Ричи встретился глазами с Биллом и с совершеннейше непонимающей улыбкой демонстративно покачал головой, давая Денбро понять, что будет задалбывать так Уриса ещё очень и очень долго. Пусть даже не пытаются его оправдать. Он скрывал от них. Скрывал то, что его с грёбанной завидной точностью в интервалах калечат в стенах собственной комнаты. По причине какого-то тупого инфантильного героизма и неадекватной фобии рассказать кому-то о насилии в доме они чуть его не потеряли! Да Тозиер едва не поседел, когда увидел этого стойкого оловянного солдатика в руках у Андертон, глотающего собственную кровь. И в какой-то миг…который стал для Ричи самым страшным моментом своей короткой жизни ему показалось, что Стэнли…закрыл глаза навсегда. Он же мог умереть! И это… И это была бы реальность! В общем, Ричи тогда испугался не меньше Бэллы Андертон. И Билл Денбро, который первым удостоился услышать в трубке сорванные, истеричные вопли Тозиера, мог это подтвердить со стопроцентной уверенностью. Потому что таким испуганным, буквально пребывающим на грани панического приступа Денбро не видел и не слышал Тозиера ещё вообще никогда за всё время их знакомства. Поэтому пусть Билли так даже не смотрит на него. Ричи сейчас так промоет их мальчику-умнице мозги, что все дебильные мысли сразу выветрятся из его пустоголовой башки. — Да я не об этом, — ухмыльнулся Тозиер, примерно догадываясь, что его слова натолкнули Уриса на мысль о своей психической неустойчивости, точнее о том несуществующем диагнозе, которые ему в жёлтом бланке нарисовала свора ветеринаров, а вместе с тем и о его пламенной речи на эпичной бар-мицве. — Как раз в своей обители зла ты в первый раз повёл себя, как нормальный человек. Можно было и поделиться с кем-то по секрету, что твой батя решил из тебя труп сделать. Стэнли страдальчески взвыл и почти простонал, умоляя Тозиера захлопнуться: — Всё, Ричи, хватит! У меня крыша поедет от твоей истерики! Бэлла подняла на негодующего парня свои светящиеся глаза и с пару минут смотрела на него, не отрываясь, подобно лесной волшебнице, что обладала даром зачаровывать странников созвездями в центре Вселенной своих глаз. Парень завис на полуслове, фыркнул и внял мольбам девушки. Она была единственной в их Клубе, кому этот парень никогда нe мог отказать — ну, за исключением Ады. Защитница нашлась. — Так нет же! — чуть ли не подпрыгнул Ричи, позорно проиграв и не сумев пересилить своё возмущение и продержаться хотя бы минуту. — Он всем решил показать, что он, видите ли, супермен и ему нипочём какие-то там побои! Неудачники синхронно вздохнули и принялись выслушивать новую порцию словенсого потока их главного рупора. — Ричи! — неожиданно для всех воскликнула до этого притихшая Ада Кейн, одёргивая парня. Ричи заметно угомонился и выдохнул изо рта пар, будто признавая, что перегнул палку. — Есть вещи, о которых тяжело рассказать кому бы то ни было. Даже самым близким. Девушка говорила, но была словно не здесь, словно…перенеслась назад…в события прошлого…глаза её остекленели, а голос дрогнул. И в это мгновение Стэнли Урис с удивлением для себя увидел в черноволосой девушке с единственной белой прядью себя. Свои страхи, свои опасения, свои раны… Свои шрамы… Ада непроизвольно напряглась и задышала неровно и часто, будто пребывая под властью какого-то страшного припадка. Страх — настолько первобытный и ужасающий, что окутывал всё внутри непроницаемой тьмой, из которой не было выхода, сковал все её движения. И на какое-то мгновение голос Ады будто…соврался и последние слова она почти прохрипела. Ричи Тозиер оторвался от девушки и твёрдо развернул её к себе за плечи. Она потерянно взглянула на парня, и Ричи пронзило неприятное предчувствие того, что она будто…хотела скрыть что-то от него…будто ей была знакома ситуация в семье Стэнли и сейчас она точно так же, как и он, хотела избежать…раскрытия…хотела оставить то, что ни в коем случае не должно было выйти наружу, в тайне от них…в тайне от него. И Ричи Тозиеру это не понравилось. — Ада, — твёрдо начал парень, а девушка сглотнула, — друзья никогда не должны ничего скрывать друг от друга. Потому что доверие — это то, на чём держится любая дружба. И без этого ничего не может получиться. Она ничего не ответила — только порывисто спряталась в его рубашке, прижимая немного подрагивающие руки к его груди. Парень нахмурился и сжал губы, но тем не менее инстинктивно коснулся губами её волос и сжал руки вокруг её талии — крепче, чем он делал это раньше. Крепче, ближе, сильнее… Чтобы почувствовать её с собой одним целым. Чтобы она не боялась… Чтобы она верила ему. — Не Клуб Неудачников, а подбор топ-лидеров парада непроходимой тупости, — Ричи Тозиер, жутко довольный своим остроумием, касался кончиками длинных пальцев плечи устроившейся на его груди девушки и с абсолютно безмятежным выражением лица продолжал делиться своими мыслями вслух. — Один решил сыграть в скромнягу и промолчал, что его дома дубасят от души, — Стэнли понурил взгляд и мысленно выматерился, порядком подустав от столь щедрого внимания своего любимого друга. Ну сколько можно над ним глумиться! Бледные скулы юноши нещадно заливала краска, и он готов был деться куда-угодно, лишь бы не слышать нотаций Тозиера, которые хоть и были довольно запоминающимися, но далеко не беспочвенными. В конце концов, он реально мог закончить на руках у Бэллы, подоспей его друзья позже. Одного лишь её напуганного до смерти, забитого, вымученного взгляда опухших насквозь красных глаз после того, как Стэнли пришёл в себя в её маленькой уютной комнатке, наполненной приглушённым светом терпкой меди светильника на столике с тетрадями хватило, чтобы его сердце болезненно сжалось. Сколько…ужаса…мучения было в ней всей… В девочке во всё той же батистовой рубашке, которая теперь была пропитана его кровью и местами разорвана, со взлохмаченными кудрями, в которых смешалась грязь и слёзы, со ссутулыми, сгорбленными от горя плечами. Он помнил. Как в первые мгновения своего пробуждения увидел ореол света и сказочный силуэт девушки, который источал золотистое сияние. И Стэнли вдруг подумал о том, что он умер. И попал в Рай. Так…спокойно ему было, беззаботно, почти легко. После стольких лет страданий, боли, мрака и бездны больного отчаяния. И только когда юноша смог разглядеть сквозь тёмно-красные пятна обстановку вокруг себя, а в частности стены с тёмно-кофейными узорчатыми обоями, маленький столик и стулья в самом углу комнаты подле окна, то осознал, что таки задержался в этом мире и отцу не удалось окончательно прикончить его. И он жив. Он…выкрабкался… Парень не помнил всего… Последнее, что отпечаталось в его сознании перед стремительной отключкой были её холодные, дрожащие руки и плавный изгиб тонкой шеи вперемешку с экстремальной пульсацией в левой части груди, где выбрасывалась кровь. И металлический привкус какой-то дряни во рту и…и нелепые, абсурдные попытки признаться перед…перед своим концом…что он её… Дьявол. Бэлла, кажется, что-говорила ему тогда — когда он рухнул просто на её колени и наверняка отдавил всё, что только можно было, вдобавок ещё и перепачкав девчонку мессивом собственной кровавой жидкости. Она гладила его по голове и прижимала к своей груди, будто пытаясь укрыть от разъярённых криков его отца. И всё просила молчать и не выдавливать страшных хрипов из воспалённых лёгких — поберечь силы и закрывала его обветренные губы своей ладошкой. Стэнли хватило лишь на один насмешливо-издевательский взгляд в сторону своего родителя и неудачной попытки связать три самых главных слова…для неё…чтобы она услышала…перед тем, как его…не станет… Кровь… Кровь потом внезапно залила всё вокруг, а темнота сомкнулась. И он утонул, отключившись. Кажется, он тогда много-чего наговорил — раз горло саднило ого-го как и боль в связках была почти сравнима с болью в разбитом носе. Даже оставшись с изуродованным лицом и очень незавидным положением в обществе Стэнли не удержался от неровно-забавного мысленного комментария в сторону своего отца. Честно говоря, слабовато было. Потому что сам юноша был уверен, что его будут разделывать на части долго и очень мучительно. А так всё прошло быстро и почти безболезненно. Ну, за исключением первых минут. А вообще, надо сказать, бывало и похуже. Отец явно утратил сноровку. Или, по крайней мере, его притормозила перспектива провести срок в тюрьме за убийство сына. Хотя с его-то связями и знакомствами в высших кругах их праведного общества о справедливом приговоре или хотя бы о должной защите подростка от регулярных побоев отца не могло быть никакой речи. Всё…было очевидно… Слишком очевидно. От монстров вокруг не было никакой защиты. И они подкрадывались всё ближе с каждым днём. Всё происходило в точности так, как это описал Стэнли на бар-мицве. И от этого не было спасения… Юноша поднял свои затуманенные глаза и перестал дышать. Потому что увидел круговороты доброты и безграничной любви во взгляде Бэллы Андертон. за которые, не задумываясь, рискнул всем в своей жизни и пошёл против целого мира. Только она совсем измучилась с ним. Под глазами залегли чёрные круги, и Стэнли с неудовольством для себя отметил, что девушка очень сильно осунулась за то время, что он был в отключке. Так что её рубашка, что и до этого была ей велика, казалась просто огромной и висела почти мешком. И он мог поспорить на что-угодно, что Андертон, конечно же, не прикоснулась к еде и не соизволила позаботиться о том, чтобы принять горячий душ и смыть с тела грязь и кровь, которыми она обильно пропиталась. Конечно, нет. Она не позволила. Она ведь… …была с ним. Всё это время. Дурочка. Его дурочка. Его любимая дурочка. Которая чуть не погибла сама, когда, не задумываясь о своей жизни, закрыла харкающего блевотой Стэнли своей спиной — сжалась вокруг него, обнимая и зажмуриваясь. Готовясь встетить свой конец. Вместе с ним. Ну что ж. Это и вправду конец для них. В каком-то плане. Они теперь…с ней…отверженные что-ли… Теперь от них отвернётся любой из миров и не примет любое из обществ. Но теперь от этого было так легко и радостно. И Стэнли Урис почти захотел рассмеяться — но грудная клетка в упор отказалась слушаться и отозвалась неприятной тупой болью. — Что же ты навторил, Стэнли? — шепнула девушка, касаясь прохладной ладонью его пылающего лба. Вся её поза, каждое скованное, почти трепетно-перепуганное движение дышало сожалением, вспарывающей болью за него и глубочайшей злостью на себя. Она находилась на непозволительно-близком расстоянии от него — и юноша вдруг неожиданно понял что лежит на её поджатых острых коленях. А ещё он вдруг понял, что стоит ему совсем немного приподняться на локтях — и они соприкоснутся губами — одно движение и он дотянется до её волос и заправит непослушный темно-золотистый выбившийся локон за её ушко. И парень попробовал резко приподнять руку, однако тут же болезненно поморщился. Чёрт! Похоже, разнесло его конкретно, раз малейшее движение давалось ему ой с каким трудом. — Тшш, — ласково произнесла Андертон и коснулась губами щеки Стэнли, которая совсем недавно была залита кровью разбитого носа. Теперь он чувствовал только спасительную прохладу на коже и свежесть и Стэнли не усомнился в том, что Бэлла оттёрла всю запёкшуюся кровь с его лица и шеи. Только одежда на нём была всё та же — но от этого парню на мгновение стало легче дышать. Не хватало ещё, чтобы она его переодевала. Бэлла и так слишком много для него сделала. Отдала слишком много света. А взамен получила лишь мрак и пустоту, скрученную в жутком водовороте безнадёги. — Тише, родной, — она порывисто вздохнула, и парень отчётливо услышал в её содрогающемся голосе следы недавнего плача. — Тебе нужно молчать. Он попытался что-то возразить, выхватить из глотки хоть какие-то членораздельные звуки, но девушка всхлипнула и почти прорыдала: — Боже, Стэнли, пожалуйста, — она взяла его ладонь в свою и порывисто сжала мертвецки-бледную руку парня, — тебе нельзя сейчас напрягаться. Ты… — она прервалась и с совершенно безумными от пережитого шока глазами произнесла — и с каждым словом связки звучали всё более и более хрипло, а плач и всхлипы усиливались: — Тебя едва спасли. Если бы удар пришёлся хоть на долю сильнее, ты мог бы… Она закрыла лицо одной своей рукой, а другой всё так же сжимала его пальцы, явно отчитывая себя за то, что сейчас она не может взять себя в руки и обуздать эмоции перед ним, но тем не менее будучи не в силах сдержать себя. Слишком больно было видеть его кровь. Слишком страшно было знать, что она могла потерять его. Слишком мучительно было понимать, какие тортуры он вынужден был терпеть в своём собственном доме. Слишком… Слишком много всего навалилось. И девушка сорвалась. Задышала через рот, чувствуя, как невидимый горький комок рыданий душит её. А Стэнли молча внял мольбам девушки и более не предпринимал никаких активных попыток что-то выдавить из себя. Он только втянул воздух, когда девушка зажала губы рукой, пытаясь удержать рвущееся наружу рыдание — и попытался утешить её, когда Андертон начала плакать. Парень сцепил зубы и, пересиливая неприятные ощущения, уверенно поднёс ладонь, которую сжимала Бэлла, к её лицу. Ласково стёр слёзы большим пальцем, болезненно нежно проводя костяшками пальцев по щеке девушки. Андертон успокоилась и улыбнулась сквозь слёзы, будто извиняясь перед ним. Её глаза казались ослептельно-золотыми из-за красного воспаления в сосудах — она выдыхала воздух с большим трудом и пыталась восстановить дыхание. . Но ещё никогда Бэлла не казалась ему такой…прекрасной. Они вдвоём с ней были в крови и грязи на старом пружинистом дырявом диване в съёмной комнатушке, где единственным источником света был маленький, перевязанный верёвками вдоль и поперёк светильник, который держался на соплях — но Стэнли Урис впервые в жизни почувствовал себя…по-домашнему. Так просто и так…так…тепло здесь было. За окном стояла глубокая ночь — в Дерри, судя по всему, день выдался особо дождливым, потому что в памяти Уриса чётко отпечатался монотонный стук дождя во времена его немногочисленных пробуждений, точнее, в моменты, когда он слышал вокруг себя приглушённые голоса — или же это ему приснилось. Девушка вздрогнула, когда почувствовала прикосновение к своей коже. Сердце заколотилось внутри в неистовом ритме. И она выдохнула, чувствуя абсолютно неуместную истому внутри. А ещё…ещё она бы больше всего хотела, чтобы это продолжалось…чтобы Стэнли и дальше вот так касался её…чтобы это было везде… Чтобы… Боже. Девушка качнула головой и отогнала опасное наваждение. Бэлла попыталась отвести его руку, чтобы максимально обезопасить Уриса и причинять ему как можно меньше дискомфорта, но Стэнли мгновенно перехватил её ладонь — будто только и ждал этого момента и прижал к своим окровавленным губам, оставляя след. Электрический разряд нежным жаром прошёлся по всему телу, сосредотачиваясь где-то внизу живота и девушка отчаянно покраснела, смущаясь такой…реакции. И своих мыслей. Своих жутко постыдных мыслей, потому что Бэлла могла думать только о том, каким мягким и…светлым был его поцелуй и как сильно бы ей хотелось почувствовать губы Стэнли и его…его руки…везде на своём теле. И она никак не могла заставить себя сфокусировать внимание на дальнейшем лечении юноши и в частности на событиях, что случились в жизни Стэнли и на том…как он вообще будет дальше. Бэлла сделала нелепую попытку вырваться, осовободить голову от таких неправильных желаний, которые отдавались невыносимо желанной болью там, где находился источник наслаждения любой женщины. Но всё было тщетно. Огонь внутри разгорался — в такой неудобный, такой неуместный момент, а она…ничего не могла с этим поделать. И Бэллу Андертон это пугало — настолько, что у неё вдруг возникла паническая идея спрятаться от Стэнли и от его пронзающих, глубоких, затягивающих в пучину бездны глаз. Потому что Андертон казалось, что…что он видел её насквозь — её и все её путанные, бесстыжие мысли, на которые она просто…не имела права. На которые любая приличная леди не имела права — именно так бы ей непременно доложили люди, которые окружали девушку каждый день. Имеено так ей всегда говорили добропорядочные жители этого города, осуждая столь тесную связь Бэллы с компанией парней. Среди которых она вела себя, по мнению большинства горожан, слишком вольно и развязно и создавала впечатление…доступной барышни — во всех смыслах этого слова. Но юноша её не отпустил — несмотря на более чем серьёзные телесные повреждения, впоследствии которых парень потерял очень много крови, водоворота жара и бреда, что совсем недавно терзал сознание, хватка Стэнли оставалась достаточно твёрдой. Парень, которому с трудом давался каждый вдох, удержал руку девушки — он держал её под своими губами, будто самое ценное, самое главное, что было в его жизни, будто…будто…на мог жить…без этого…без ощущения её руки и сумасшедшего сердцебиения под крохотной голубой венкой. Он не отпустил её. Он её не отпустит. Даже если мир полетит ко всем чертям, даже если вся Вселенная превратится в туман, даже если небо проглотит огонь. И так уже много раз позволял уйти, в то время как должен был бежать изо всех сил за ней, бороться против всего этого обдолбанного мира с букетом комплексов, сжимать её в обьятиях и никуда и никогда и ни за что…не терять… И так уже много раз…упускал. По аксиомам правильности, по требованиям остальных, по собственной глупости. Нет. Больше глупостей он совершать не хотел. Стэнли удивлённо приподнял брови, когда Андертон в очередной раз попыталась сбежать от него и вырвать ладонь, примерно дргадываясь о мотивах, которые руководили её поведением — всё было для него слишком знакомым. Этот взгляд, этот страх, это насилие над собой — над своим сердцем, это заезженное… Без меня тебе будет лучше. Я не хочу, чтобы из-за меня ты страдал. Если любишь — отпусти… Нет, Бэлла. Больше не отпущу. И ты не отпускай… И не слушай никого из них. Они нихрена не знают. Парень переплёл их пальцы, с улыбкой наблюдая, как щеки девушки заливает краска и как отчаянно она пытается бороться сама с собой. Интересно — долго продержиться? Ручка затряслась в его ладони, пальцы стали настолько холодными, что Стэнли показалось, будто из неё высосали всё жизненное тепло. Девушка опустила глаза и тяжело сглотнула, а юноша подавил порыв рассмеяться. Да что же ты так боишься, Бэлла? Что же ты так себя боишься? Но в какой-то момент она смущённо улыбнулась и, немного утихомирив свою панику в связи с таким…тесным контактом и почти недозволенной близостью с парнем, которого видела в самых тайных своих снах, разжалась и положила одну свою руку на плечо юноши, который сейчас так откровенно… Господи, так чувственно целовал внешнюю сторону её ладони. Настолько, что девушка просто…тонула и таяла от одного невинного прикосновения, от ощущения шершавых, немного колючих, но таких желанных губ у основания кисти. От ощущения каждой трещинки на своей коже. Но сил…сопротивляться не было. Равно как и желания. Воспалённый разум отдавался глухой болью в висках — Андертон пережила в тот день слишком сильное потрясение, а Стэнли…был тогда слишком измождённым и слабым, чтобы задумываться о том, что принесёт им завтра. Им нужно было отдохнуть…вдвоём с ней… Просто…жизненно необходимо… Хорошо? Пожалуйста… Они…так устали от этого всего. Они так хотели сбежать от этого мира. Они так хотели…остаться детьми в Декабре… Ночь стремительно вступала в свои права — темно-синий небосвод с последними кроваво-золотыми отблесками погружался во тьму и вдалеке скромно загорались первые звёзды, ненавязчиво освещая мир внизу. Грозовые тучи сжимались вокруг беззащитного неба — Бэлла Андертон вдруг подумала, что…что ещё немного — и небеса рухнут, лопнут, подобно шарику, не выдержав напора, не выдержав реальности. Что небеса падут. Совсем как Стэнли в тот день. Стэнли же тем временем бросил взгляд в окно и поморщился — в голове раздался глухой стук удара. И юноша с запозданием осознал, что это был всего лишь гром, а вовсе не галлюцинации в его разуме, окаймленные воспоминаниями о недавной потасовке со своим отцом. Гроза. Гром. Серые тучи под низким небом, горящим в огне. Господи…

Забываю себя, Упиваюсь мечтой, Где всё так как у всех, И живу ей одной, В корне всё изменить, В этом смысл идей, Только что-то внутри, Меня делает злей...

Ливень усиливался с каждой минутой, и Бэлла попыталась осторожно уложить юношу на подушку и натянуть на него одеяло, стараясь делать всё максимально бережно, чтобы не потревожить его раны. Юноша нехотя поддался, и со старательно сдерживаемым стоном улёгся на небольшую подушку у стены. Сейчас ему был необходим здоровый сон, ведь, как известно, сон — лучшее лекарство. Он забирает все тревоги и волнения, он укутывает бальзамом израненную душу, исцеляя все шрамы. Бэлла присела рядом, держа позолоченную светом лампы руку парня в своих двух — в замке сцеплённых ладоней. Она смотрела на юношу — смотрела, не отрываясь, впитывая в себя каждое его движение, каждый горящий вдох вздымающейся груди, каждый едва слышный хрип. В гудящей от физического и морального перенапряжения голове роились мысли касательно своего ночлега. Стэнли не позволит ей спать на полу — тут можно было даже не сомневаться, а если застанет её, самозабвенно вертящейся на подоконнике в узком общем коридоре в попытке уловить ускользающйи сон, то этот упрямец в жизни больше не останется у неё — даже если отец выставит из собственного дома, и он останется, в буквальном смысле этого слова, на улице. Андертон клятвенно пообещала себе, что уйдёт, что…что отпустит Стэнли, как только его веки сомкнутся и она удостоверится, что парень уснул. Она…найдёт в себе силы…провести ночь за пределами комнаты…она сможет уйти… Девушка почувствовала, как парень сильнее сжал её руки и Бэлла тревожно поинтересовалась: — Стэнли, — она заглянула в полуприкрытые глаза парня, — Тебе стало хуже? Что-то беспокоит? Девушка тут же выдохнула и прикусила язык, выругав себя за глупый вопрос. У него лицо от боли искривилось, всё будущее, мечты и амбиции полетели ко всем чертям, а отец на глазах у всего Дерри радушно продемонстрировал, во что он ставит своего сына и что Стэнли — всего лишь мусор под его ногами, о который всегда можно вытреть ноги Ему…теперь всегда будет о чём беспокоиться. И…ему ведь теперь до конца жизни покоя не дадут… Стэнли улыбнулся — просто и едва заметно приподнял уголки потрескавшихся губ и смерил её каким-то странным взглядом, от которого мурашки прошлись по всему её телу, покрывая руки едва заметными точечками. Парень с трудом прочистил горло и прошептал, напрягая голос: — Мне было спокойнее всего в твоих руках, Бэлла. Андертон едва заметно перевела дыхание, догадываясь о смысле этой тихой, такой…будоражащей кровь просьбы. Щёки покрылись её неповторимым румянцем, который Стэнли так любил в ней. Девушка колебалась — правила приличия, учтиво вдолбленные в голову благочестивыми взрослыми, горели красной лампочкой и посылали сигналы к отступлению, а сердце из последних сил держало оборону и отбивало эти подлые, гнусные атаки. Это…неприлично, недопустимо, запретно…тем более это запретно для неё. Для сомнительной мигрантки, которую считали здесь легкодоступной особой, торгующей собой, только из-за того, что она дружила с компанией парней. Да, её бы сейчас осудили. Ой с какой огромной охотой. Казалось, жителей этого города можно было и не кормить — дай только пообсуждать чью-то личную жизнь и максимально очернить в глазах остальных. Но…но Стэнли и вправду было лучше, когда он лежал на её коленях. Его дыхание было ровным и умиротворённым, и он почти забывался в размеренном сне, все мышцы тела почти расслаблялись, а лоб переставал быть таким горячим, приобретая отголоски здорового тепла. И если это облегчало его боль, если ему становиоось легче в её руках, то Бэлла Андертон мысленно пошлёт в одно место всех тех, кто неодобряет и ещё наверняка очень долго будут неодобрять их связь. Она не оставит Стэнли одного в этой тьме. Никогда. Битва продолжалась меньше минуты. Раунд завершился в пользу четырёхкамерного. Девушка без раздумий легла возле юноши, осторожно касаясь его плеч своими руками и таким образом забирая в свои обьятия. Бэлла уткнулась носом в его грудь, чувствуя запах крови и пота и чего-то ещё… Бэлла отчаянно покраснела, находясь так рядом…с ним и одновременно так далеко. Она постаралась спрятать своё смущение и теснее прижалась к юноше, чувствуя сквозь слой ткани жар его тела и вздрагивая от того, как внезапно начала разгораться её собственная кожа. Бэлла проморгала ресницами — волны сна одна за другой предательски накрывали её с головой. И сейчас больше всего хотелось вот так…уснуть…в руках друг друга… Под ухом Бэллы раздался резкий тяжёлый удар, и она устало улыбнулась — сердце. Сейчас она могла найти покой только здесь — и только с ним, ощущая под своим телом биение его сердца. Стэнли в свою очередь обхватил руками её плечи, зарываясь разбитым в кровь носом в её волосы и безапеляционно натянул одеяло и на Андертон, явно показывая, что он не позволит ей подхватить воспаление лёгких или другую премерзкую болезнь по его вине. Бэлла постаралась привести в норму сбившееся дыхание — пульсация внизу живота стала такой ощутимой и тяжёлой, что могла быть сравнима разве что с физической болью, требующей немедленного освобождения… Девушка панически-перепуганно сжала ноги вместе и выдохнула в грудь юноше, который, к её огромному облегчению, уже провалился в глубокий сон. Андертон разгладила его сведённые над переносицей брови — хмурые контуры лица, которое даже во сне казалось напряжённым и почти натянутым до предела. Похоже, его борьба продолжалась даже во сне. Даже во сне он не мог найти покоя. Бэлла вжалась в мирно поднимающуюся грудь парня и остановила взгляд слипающихся глаз на маленьком окне. Свет угасающей лампы причудливо освещал убогую комнатку, заливая её острыми тенями предметов на столе. Казалось, мрак за окном затягивал весь мир под удары грома и завывания ветра. Но девушке было спокойно. Как и пострадавшему юноше. Господи… А ведь…а ведь было бы… …так славно… Засыпать вместе, не разжимая обьятий… Вот так всегда… <i>Под звуки дождя и далёкой грозы. В бексонечном мгновении уходящего лета. Где-то…среди туманов далёких созвездий… В жизни без потерь и боли. В бесконечном потоке времени… Где-то…где-то в другом мире…</i> Андертон не могла этого знать, но ровно такое же несбыточное желание мгновением ранее мимолётно пронеслось в сознании Стэнли Уриса перед тем, как он отключился. Да. парень помнил этот вечер. Потому что после того дня Стэнли Урис не знал, куда себя деть. В прямом смысле этого слова. Домой возвращаться не было никакого смысла. И так было понятно, что там ему не будет места, и отец приложит максимум сил, чтобы изжить Стэнли со свету. Стэнли даже думать не хотел о том, чтобы хоть как-то снова пересекаться со своим отцом — ни на улицах Дерри, ни даже на разных раутах, где его уже наверняка благополучно записали в изгои. Ни тем более в стенах здания, где он вынужден был коротать свою не слишком продолжительную жизнь. Это место более не было для него домом. И никогда, по правде говоря, не было. Даже в собственной комнате Стэнли Урису никогда не было спокойно. А вот в канареечной, где с горем-пополам ютилась Бэлла Андертон, с единственным жалким светильником и низким дивном, на котором просто нереально было спать, он чувствовал себя в безопасности. В свете. В тепле. В её руках. Дома… С ней… Мы назовём это место нашим домом. Давай…назовём это место нашим домом. Давай, Бэлла? Под робкими отблесками подаренной гирлянды, которая огибала рамку грязного окна. У него дома такого рождествеского добра оказалось навалом — похоже, всё это осталось из мира доброты и заботы из далёкого-далёкого детства, ведь…как оказалось, было время, когда…стены его дома помнили ещё что-то, кроме мрака и обречённости, было время, когда у Стэнли была мама. Наверное, именно благодаря ей их дом пополнился этими приятными сказочными безделушками, которые юноша с неподельным удивлением обнаружил на чердаке. Стэнли мог поспорить, что имеено отец постарался ликвидировать любое, даже самое крошечное напоминание о матери из их дома. Он…не знал того, что случилось. И он…даже не помнил своей мамы. Стыдно было признаться, но это была чистая правда. Стэнли только помнил, точнее знал, что она была. Ведь…ведь у всех есть. А значит у него должна была быть. Мама… Самый родной и близкий человек в этом мире. Человек, который любил бы его больше всего на свете — любил бы не за успехи в учёбе, не за примерное поведение и даже не за победы на олимпиадах, а просто за то, что Стэнли есть. Ведь…у каждого ребёнка должен быть такой человек. Попытка узнать что-то о своей маме из уст отца закончилась для парня много лет назад крайне плачевно: мужчина сперва просто сделал вид, что не расслышал, а после вдруг сменил тему, потребовав журнал оценок Стэнли. Но он запомнил, как жутко напряглись все лицевые мышцы его отца — и после своего вопроса в первую секунду Стэнли вдруг показалось, что тот бросится на него. Но всё завершилось гораздо более банально. Неутешительная оценка — минус здоровое ребро. И никаких обьяснений не нужно было давать. И ничего…говорить…потому что корчившегося на полу подростка, кричащего в агонии, едва ли могла интерсовать судьба своей матери. С тех пор мальчишка запомнил с тяжёлой ясностью— всё, что прямо или непосредственно касалось его мамы, находилось в их доме под стражайшим запретом. Но, похоже, Равинну так и не удалось окончательно искоренить память о своей жене и очистить дом от любых её следов. Он будто…дезинфекцию проводил от какого-то особо опасного, поражающего самые главные органы, мерзкого, ничтожного вируса, который необходимо было раздавить… Раздавить, как отродье этого вируса на глазах всего Дерри перед синагогой… Стэнли с незнакомым ранее чувством обиды на весь мир рассматривал потрёпанную временем коробку, куда были накиданы крошечные гирлянды, старые елочные игрушки и другие атрибуты счастливого детства любого ребёнка. Наверняка, мама любила украшать всё, к чему прикасалась — любила нести свет и добро в их мир. Боже, ну почему она…исчезла… Почему он остался…один… Почему у него нет мамы… Она сейчас так…нужна была ему. До плача — до надрывного, горького плача маленького ребёнка нужна. Почему у остальных есть, почему остальных лелеют нежностью, балуют, чёрт, да просто дают почувствовать себя детьми, а не запрограмированными машинами, которые в случае малейшей ошибки следует лупить до упада, а он даже не знает, какого это — быть любимым родителями. В жизни всё порой так несправедливо… Просто до ужаса. О, как бы ему хотелось хотя бы один раз увидеть её, обнять, поделиться всем, что накопилось за эти годы, уткнуться в колени и умоляюще прошептать, вымаливая совет: «Что мне делать, мама? Я запутался. Я так запутался во всём и так от всего устал». Мама бы наверное помогла ему…помогла найти выход, помогла вновь встать на свою дорогу. Мама бы…поддержала. Мама бы его любила… Бэлла иногда делилась с ним воспоминаниями о тех днях, когда она была совсем маленькой девочкой и у неё не было никаких проблем — когда она находилась под хрупким куполом чего-то стремительно исчезающего из нитей памяти — настолько, что девушке порой казалось, будто каждый сон забирал у неё часть…жизни из поры безграничного, солнечного, ушедшего навсегда детства вместе с памятью о родителях. Но всё же какие-то детали и обрывки ещё оставались в ней — и Стэнли Урис был первым и единственным человеком, которому она доверилась. Причём во всех смыслах. Сердцем, телом, душой. И во времена, когда она делилась с ним самым дорогим, что было в её жизни, глаза Бэллы искрились и она как никогда походила на счастливейшего ребёнка. А Стэнли остро как никогда чувствовал…зависть. За которую критиковал себя непристойныси словами. Потому что Андертон — последний человек, которому стоит завидовать. Девчонка потеряла родителей и была насильно отправлена в эмиграцию в город, где её считали шлюхой и косо смотрели вслед, несмотря на то, что именно благодаря её помощи многим жителям Дери удавалось избежать тяжёлых болезней, которыми кипели осенний и зимний период. И Бэлла…была другой — не такой, как все. Она жила по законами своего сердца, а не разума. А люди, как известно, очень не любят того, что им непонятно, что отличается от них. Но иногда парень задавался вопросом, слушая её рассказы: неужели родители и вправду могут так любить своего ребёнка? Неужели родители и вправду могут отдавать детям что-то, кроме неудовольствия их успехами и домашнего насилия в воспитательных целях? Потому что верилось…с трудом. Он уже сам настолько привык получать от своего отца одни только упрёки и жестокое обращение в случае малейшего непослушания, что стал считать это нормой для себя. Стал считать, что он и не заслуживает какого-либо другого отношения. Бэлла говорила о своём детстве, задыхаясь эмоцями, а после из неё словно воздух вылетал и она останавливалась, заходясь тихим плачем. Стэнли без слов подходил и обнимал её, а она на дрожащих коленях судорожно хваталась за его плечи. Юноша неловко гладил её по волосам и шептал что-то нехарактерно-ласковое, успокаивая её. И убеждал её, что даже несмотря на то, что она потеряла своих родных и осталась одна в таком юном возрасте, у неё сбереглась трепетная память о них и подборка тёплых моментов в круге любви своей семьи. Ей есть что вспомнить — а это уже так много, ведь…ведь у кого-то нет даже этого… Кто-то даже не может вспомнить что-то хорошее из того жизненного периода, когда мир казался огромным и удивительным и полным приключений. У него мамы не было… И единственной связью, которая ещё держалась где-то на створках подсознания между Стэнли и самой главной для него женщиной в мире была эта коробка…хлама. Там он и нашёл тоненькие изящные гирлянды разной формы и без раздумий презентовал одну из них Андертон. Она в тот день вся светилась от счастья и когда юноша с застенчивой улыбкой вручил ей старательно закрученные верёвки из огоньков в крошечной коробочке с ленточкой, девушка бросилась к нему на шею с радостными криками: «Я люблю тебя, Стэнли!» и принялась осыпать беспорядочными поцелуями его щеку. Но в какой-то момент опомнилась, смутилась и, заикаясь, попыталась оправдаться насчёт своего двусмысленного признания, но парень, видя её смущение, успокоил девушку фразой: «Не волнуйся так. Я понял, что ты имела ввиду». И, видит Бог, он действительно списал тогда всё на дружеское проявление чувств. Ведь…он тоже любил её. Как друга. Как всех Неудачников. Механизм внутри был так запрограмирован, но после…что-то пошло не туда. Бэлла после того дня потащила юношу в свою комнату требуя его совета и обьясняя, что она просто не может украсить комнату гирляндой без его личного мнения касательно местоположения подарка. И в итоге она целый день ломала себе голову над тем, где же разместить подарок парня — кружилась беспокойным сгустком солнечной энергии по комнате, метаясь из одного угла в другой. От стола — к кровати, от кровати — к маленькому старому шкафу, от шкафа — к ещё более крошечному окну. И всё спрашивала Стэнли, какое место ему больше нравится. Стэнли только терпеливо улыбался и молча соглашался с каждой новой позицией гирлянды. В конечном итоге Андертон остановилась на оконной раме, аккуратно опоясав окошко мерцающими огоньками и, подключив устройство к сети, радостно запрыгала и захлопала в ладоши, когда тёмную комнату озарил волшебный свет. Стэнли сам не понимал, как этой маленькой чертовке удавалось так легко вить из него все верёвки. Будь на месте Андертон любой другой человек — парень бы твёрдо отколонил такую просьбу и никакие мольбы не переминили бы его решения. Но Бэлла… Бэлле Стэнли многое позволял. Ради Бэллы он…мог нарушить многие правила — воссозданные в первую очередь внутри самого себя. И, кажется, делал он это с радостью. — Вторая у нас вообще мастер продинамить. Да, Узерли? — с гадкой ухмылкой поинтересовался Ричи и тем самым отвлёк Стэнли Уриса от его мыслей. Юноша перевёл взгляд на Мариан, которая до этого момента от нечего делать игралась с собственными прядями волос, переплетая их между собой. После того, как они все в пылу ссоры расстались в окончании похода, но буквально через пару дней без раздумий соединились, Мариан стала немного…другой. Да уж. Кто бы мог подумать, что поводом для их примерения послужит, по сути своей, именно Стэнли Урис — а точнее, его отец. Так что…по крайней мере за это — низкий ему поклон. Да. Мариан…изменилась… Нет, она по прежнему оставалась всё той же язвительной, острой на язык и на вид абсолютно чёрствой, непроницаемой, взбаламошной и совершенно бестактной девчонкой, неспособной на проявления человеческих чувств, но…но Стэнли не мог избавиться от навязчивой мысли о том, что в ней что-то сломалось. Из небесных глаз пропал этот её вечный самоуверенный игривый блеск и она стала…будто тише. Неприметнее. И задумчивее. И всё вертела в руках маленькое позолоченное зеркальце. И даже не сразу отзывалась, когда в их тесном круге звучало её имя. Будто…абстрагировалась от всего в свой мир. Мариан тихо выругалась, когда услышала, что Ричи принялся её обсуждать и перевела на говорившего убийственный взгляд. Но парня со смольными волосами это нисколечки не смутило. — Ооо, — лицо Тохиера вытянулось и он с азартом обратился к Стэнли Урису, явно намереваясь поведать ему какую-то занимательнейшую историю. — Ты же не знаешь! Ты когда с Андертон ретировался, тут такое было! Ричи потёр ладони и даже подскочил на месте, чуть было не задев Аду, которая сердито засопела, чувствуя, как Тозиер прыгает позади неё. — В общем так, мамаша Эдди назвала Узерли ночной бабочкой, а Каспбрак вдруг решил показать, кто в доме главный— глаза Стэнли широко распахнулись и Ричи невольно задумался, что послужило большей причиной для удивления? ярости? злости? со стороны Уриса — оскорбление Мариан или внезапное проявление характера Эдди. — И ты прекинь! Он даже ей почти встречаться предложил. Да, да! Мы сами подофигели. Бэлла Андертон, судя по выражению лица, также была неосведомлена об этой всей Санта-Барбарре между их общими знакомыми, а потому слушала с не меньшим интересом и восхищением, чем сам Стэнли. Тозиер перевёл дыхание и довольно вздёрнул подбородок, очевидно ожидая, что и Андертон, и Урис отдадут должное его ораторским способностям, но они вдвоём только пытливо смотрели на рассказичка, молчаливо требуя продолжения. Ричи надулся и обиженно фыркнул, задетый столь неблагодарной реакцией слушателей, но не прошло и пары минут, как Тозиер благополучно махнул на это рукой: он сам уже не мог усидеть на месте в предвкушении финала истории. — Ладно, так уж и быть. Не буду вас мучать, вижу вы просто горите от нетерпения, — иронично бросил парень. — Вы же так внимательно слушаете и так поощряете любой мой рассказ, — продолжал занудствовать Ричи, отчего Бэлла терпеливо улыбнулась, а Стэнли бесцеремонно оборвал Тозиера: — Ричи, давай закругляйся. Мы так до вечера будем сидеть. — О, ещё одному не терпится! — взьелся Тозиер, злостно раздув ноздри. — Вы с Узерли сговорились или как? Тебе лично, по-моему, больше вообще некуда торопиться. Завались и слушай! Ада едва лёгеньким, плавным движением прошлась холодными изящными пальцами по предплечью Ричи — будто ища защиты, укрытия. Тозиер остановился, чувствуя, как из него испаряется весь игривый задор и природное желание подколоть всех своих друзей, а место занимает покой и тихое, абсолютно незнакомое ему ощущения простого человеческого счастья. И как она за мгновения могла одним незаметным движением угомнить его, когда даже Денбро такое удавалось всегда…скажем так, с гораздо более интенсивным трудом. Ричи вздохнул и демонстративно вскинул руки, показывая, что сдаётся и тут же беззастенчиво наклонился к лицу Ады, которая растерянно затаила дыхание, и с дьявольской ухмылкой накрыл её губы своими. Ада воспротивилась: сцепила уста в одну линию, явно отказываясь отвечать. Ричи ведь прекрасно знал, что она…не готова к таким публичным проявлениям чувств и что…что ей очень стыдно вот так…на глазах у всех, а Ричи…а что Ричи? А Ричи очень сильно хотел отучить её бояться общества этих тупиц, как Тозиер обзывал Неудачников, и прекратить противиться своим желаниям. Он улыбнулся ей в губы, потому что обожал, когда девушка вот так мило сопротивлялась и возмущалась, словно маленькая девочка. Его маленькая обиженная девочка. Ада застыла, словно статуя, в руках Тозиера, но он тут же очень ловко коснулся плеча девушки и безошибочно нашёл особенно чувствительную точку возле косточки, надавливая пальцем. Ада ахнула и невольно раскрыла губы, чем смольноволосый парень тут же благополучно воспользовался, плавно углубляя поцелуй. Бесстыдник. Её эрогенная зона. Это запрещённый манёвр! Но, похоже, только не для Ричи Тозиера. Когда девушка наконец отозвалась и даже обмякла в его руках, расслабляясь, Тозиер отстранился от её лица, поедварительно коснувшись губами кончика носа. Волшебно-зёлёные глаза девушки требовали обьяснений, но Ричи только обворожительно улыбнулся и оставил лёгко-невинный поцелуй на её ладони, затянутой в ажурную перчатку. — Ты невозможно бесстыжое создание, Ричи Тозиер, — прошептала девушка. — Скажи ещё, что тебе не понравилось, — горячо отозвался он, растягивая губы в змеино-сладкой улыбочке. — И вообще, это было довольно неплохо. Я бы сказал, даже эффектно. Ричи скосил взгляд на Мариан Узерли, которая апатично шаркала землю под босыми ногами и напевала что-то безумно фальшивое себе под нос: — Эй, Узерли, — Мариан не отреагировала на оклик и уверенно продолжила своё увеселительное занятие, игнорируя своего надоедливого друга. — Какого чёрта ты молчишь? Где моё любимое «Хватит ваших нежностей. Меня сейчас стошнит». Мы тут, между прочим, для тебя старались! Казалось, Ричи и вправду был глубоко обижен отсутствием внимания и комментариев со стороны Мариан и на полном серьёзе требовал оценки их с Адой страстной сцены близости. Кейн шикнула на Тозиера, сгорая от позора. Ну что за пошляк! Его наверняка просто ублажает, когда Ада краснеет из-за него. — Тозиер, что тебе нужно? — огрызнулась Мариан, которую Ричи, видимо, хорошо так задрал, раз она нарушила молчание впервые со времени их встречи хотя до этого старательно не замечала никого и ничего вокруг. — У тебя явно что-то с самооценкой, потому что она уж дохрена высокая. Если тебе так интересно, — саркастично призналась она, — то мне лично на тебя пофиг. — Да я уже заметил, — парировал Тоизер. — Тебе по-моему вообще на всё пофиг. И на Каспбрака в первую очредь. Глаза Мариан потемнели, и она прошипела, подобно кобра в засаде, готовившаяся к нападению: — Это тебя не касается, — Ричи поражённо изогнул бровь и самодовольно хмыкнул, прекрасно осознавая, что надавливает сейчас на больную точку. На самую больную точку Мариан Узерли. А надавить на эту засранку было просто неприлично необходимо. А то с Каспбраком они вдвоём так и будут друг друга до скончания веков избегать. Вдвоём упрямые до предела. И такие же недальновидные. Люди порой бывают настолько слепы, что боятся обьясниться друг перед другом и старательно обламывают тонкие нити, возникшие между их душами. — Ещё как касается! — требовательно воскликнул Тозиер и важно заявил: — Я, к твоему сведению, отвечаю за психологическое здоровье каждого, кто записан в счастливое число наших лузеров по жизни. Ты его рожу видела, когда ты его отшила? Да он будто сдох! Мариан закрыла уши руками и отвернулась к Тоизиеру спиной — чтобы избежать словесного потока, а задоно и…спрятать свои глаза поому что…боялась…боялась, что безграчниная тоска и горечь, которыми, подобно призрачной дымкой рассвета, наполнились озёра небесной лазури…выдадут её с головой… Потому что…внутри больно защемило, когда слуха коснулось имя парня с разочарованными, потерявшими смысл жизни угольными глазами, и царпающий трахею комок скрутился в основании глотки, душа её. Мариан тяжело сглотнула и прижала обе руки к груди накрест, будто пыталась защитить ошмётки своего сердца…того, что осталось от её сердца от окончательного краха… Хотя…кого она обманывала… Она уже давно мертва. Ничто живое не может коснутся её сердца… Она умерла очень и очень давно… И…И дохлый, обугленный и обгоревший кусок мяса с отвратительными, вспоротыми шрамами по всей поверхности…не сможет застучать снова… Не сможет стать сердцем… Прости, Эдди… Прости… Но живым надо быть с живыми. А не с мёртвыми. Мёртвые должны оставаться мёртвыми. А она…навсегда мертва.

Солнце,небо моё, прошу объясни, Зачем это всё, вся жизнь утрата, Солнце, небо моё, нелепые дни, Прожённые мной вплоть до заката...

Её убили. Самым верным и безошибочно действенным способом. Но тогда почему вдруг что-то так больно скрутилось вокруг селезёнки, будто выжимая из льняноволосой глупой девочки, которая испугалась сама себя, последние остатки жизни. Почему…её не покидало ощущение, что там, прилюдно отвергнув парня с вывернутой наизнанку рукой, она предала сама себя? Почему…почему в жизни всё так дерьмово? Почему всегда приходится жертвовать чем-то ради блага…ради грёбанного всеобщего блага…ради… Господи… Пальцы устало сошлись на переносице, а глаза на секунду сомкнулись в злостном порыве, пытаясь удержать что-то внутри, что-то, что шальными церберами срывалось с цепей выжженной души. — И вообще, так, на всякий случай, — будто ничего не замечая, продолжил Ричи Тозиер, выставив один палец вверх, как если бы говорил о простейших житейских истинах: — Когда тебе, Узерли, вдруг предлагают стать чьей-то второй половинкой, то обычно надо бросаться на шею к тому несчастному, кто тебя выбрал, с визгами. Ну или в крайнем случае, — Ричи театрально задумчиво поднёс два согнутых пальца к подбородку и, до раздражения искажая голос, наигранно прошептал в таинственном амплуа: — Попытаться поговорить и обьяснить гениальные мотивы своего поведения, как все нормальные люди, а не устраивать шоу: «Поймай меня, если сможешь». — Тозиер, я тебя только не спросила, кому и что мне говорить! — не на шутку разозлилась девушка, подскочив с места. Что он вообще себе позволяет этот… Ричи Тозиер?! Нашёлся ещё один наставник. — У тебя девушка есть, вот её и будешь отчитывать. А от меня отцепись! — бесновалась девчонка с небесно-голубыми глазами, которые сейчас казались тёмно-синими, как волны моря в шторм. Мариан очень по-детски нахохлилась и быстро нашла решение проблемы и сменила место расположения, усевшись подле Денбро, а точнее, за Денбро, спрятав лицо на его плече и прижавшись к его спине грудной клеткой. Ричи фыркнул и разразился громким смехом и даже Ада поднесла пальцы к лицу, пытаясь скрыть растянувшиеся в улыбке красивые губы. Ну точно ребёнок. Убежала от проблем называется. Состояние «Я в домике» включено. Надо же. Будто за старшим братом спряталась. Уже вроде столько всего в жизни видела и бесоповоротно стала взрослой — а ведёт себя как маленькая капризная девочка с комплекосм неполноценности. Билл по-доброму усмехнулся и мягко погладил холодную ладонь Мариан, которой она вцепилась в его плечo. Ласково, успокаивающе. Как если бы пытался смягчить дикое животное. Как если бы он обращался с младшей сестрой. Младшая сестра… И зачем нужны слова… Я приду, как только ты проснёшься, младшая сестра… Денбро начал с едва заметной озорной улыбкой покачиваться взад-вперед, таким образом укачивая прилипшую к его позвоночнику девушку. Мариан заметно расслабилась и угомонилась. Но из глаз не пропала та враждебная настороженность и гнев, которые всколыхнул в ней этот невыносимый, противный Ричи Тозиер, которому обязательно надо было засунуть свой длинный нос в чужую жизнь. Билл немного сильнее потянул её сзади на себя и Мариан даже охнула от неожиданности. Парень крепко держал её за руки и не отпускал, почти перетягивая на свою спину. Девушка бесшабашно засмеялась и заколотилась ладонями, которые удерживал Билл, в его плечи, требуя вернуть её на место. И в перерывах между смехом кричала, что совершенно не ожидала такого подвоха от него. Мариан смеялась и из неё выходили все нервы, напряжение и боль, которыми переполнилась её душа. Билл не внял приказам девушки, вдруг резко поднялся с места с повисшей на нём Мариан, подхватив Узерли под бёдра, и закружил её на месте. Она завизжала и зажмурилась, подставляя лицо ветру и крепче сжала худые руки вокруг шеи Денбро. Легко, сумасшедше, срывая все маски с кровоточащей души. Билл… Кто бы ещё мог вот так выпотрошить из её головы всю дурь и заставить её так чокнуто смеяться? Он вертел её на своей спине — порывы воздуха ворошили её волосы, а из глаз летели капли — то ли от истеричного смеха, то ли от плача. — Всё, Билл, всё! — сдалась она и снова спрятала своё личико в его ключице, чувствуя, как кружится голова. — Я уже в порядке, я больше не буду! Только поставь меня, слышишишь? Денбро сделал последний поворот и плавно опустил застывшую в очень изящной позе девушку на землю, ласково дёрнув один из её светлых локонов, который забавно спадал на вечно задранный нос Мариан Узерли. — Это было…подло, — выдохнула Мариан, когда открыла глаза и окончательно убедилась в том, что она снова стоит на земле. Улыбка не сходила с сияющего лица, а в глазах снова засветился шальной блеск, к которому так привык Билл Денбро и без которого…не представлял своей жизни. — Г-главное, что сработало, — просто пожал плечами лидер Клуба Неудачников и галантно предложил Узерли место возле себя. Но на этот раз Мариан характерно хмыкнула и, показав ему язык, вернулась на свою изначальную позицию по левую руку от Ричи Тозиера, весело бормоча: — От всех надо ждать пакости. Неудачники, наблюдая за такими трогательными отношениями этих двух, не смогли сдержать добродушного смеха. Похоже, Билл и вправду знал её лучше остальных. И читал эту замкнутую, нелюдимую девочку-волчонка, как раскрытую книгу. Похоже… Сам Денбро, усаживаясь подле Беверли Марш, невольно улыбнулся, когда Мариан Узерли в очередной раз погримасничала в его сторону и погрозила ему пальцем с лихорадочно-игривыми огоньками в своих мерцающих глазах. Чертовка. Очаровательно-невоспитанная и дикая чертовка. Которая была для него родным человеком. К которой всегда можно было прийти и…рассказать всё, что накопилось внутри, выложить всё, как на духу… Как он уже делал не раз…

Примерно пару дней назад…

— Спорим, завтра мы снова будем вместе? — отчаянно желая услышать его подтверждение прошелестела Беверли, шагая по левую сторону от Денбро и волоча при этом за собой велосипед. После их неожиданного похода и ещё более неожиданного распада Билл помрачнел на глазах и словно…состарился. Его светло-лазурные глаза заволокли грозовые тучи, взгляд был устремлён себе под ноги, руки в судорожной панике от осознания собственной беспомощности сжимали руль Сильвера и, судя по нахмуренным бровям, мрачные мысли беспрестанно продолжали обгладывать косточка за косточкой всё внутри него. Ребро за ребром — до идеально-точного блеска… Подбираясь до души… Точно желая сожрать и её и не оставить ни единого напоминания… Ладони парня с темно-серыми глазами всё ещё помнили холод, безжизненный холод тела девушки с льняными волосами и…и тяжёлыми веками…почти без дыхания на его руках… Он сам всё ещё не мог отойти от шока, когда Мариан — его маленькая храбрая отважная безвозмездная девочка, которая стала его самым близким человеком и буквально родной душой, отражением самого себя, рухнула без чувств. Когда она, такая тоненькая и крошечная, пала наземь, больно ударившись головой о землю, когда густая струйка крови прочертила линию от её белого виска до раскрытых губ, как она холодела за считанные мгновения в его руках и Билла Денбро колотил с головы до пят зверский страх. Страх от того, что Мариан…не дотянет, что он не донесёт её до хижины… И что его девочка, которая при иных обстоятельствах могла бы быть его сестрой, умрёт у него на руках… Что небесные глаза больше никогда не посмотрят на него — лукаво, немного ласково-насмешливо, со своей особенной заводной безуминкой, из-под забавно нахмуренных светлых бровей. Что она…что… Господи… Денбро вскинул взгляд на Марш и, не мигая, смотрел на неё. Сколько веры, сколько надежды и стойкости было в ней. Солнце перебирало её женственные веснушки на скулах, на светлых ключицах темной полоской отпечатался след от верёвки с ключиком, а охровые шорты и темно-красная майка создавали трогательный диссонанс с алебстровой кожей. Только глаза были тревожными, сосредоточенными, непоколебимыми… Девушка подошла к нему на шаг и накрыла его руку своей, а Денбро перевернул ладонь и начал аккуратно выводить завивистые узоры на внутренней стороне запястья Марш. Какие холодные у неё руки. Парень осторожно растёр пальцы девушки в своих, а Беверли неожиданно прервала его и, сжав одну его широкую руку, прижала к своей щеке. Закрыла глаза и едва слышно вздохнула. Юноша непонимающе следил за её действиями, а когда Беверли в такой…застенчивой ласке, будто просила разрешения, будто просила…о большем…сама подалась ему навстречу, зачарованно коснулся большим пальцем россыпи нежно-золотых точечек, которые лучиками расходились под широко распахнутыми сине-зелеными глазами. Девушка задрожала от нахлынувших эмоций, взгляд светился немой мольбой, а грудь часто поднималась и опускалась. Она закрыла глаза и нервно сжала губы, переводя дыхание. Так…желанно… Его руки… Самые любимые и…самые волшебные…самые… — Пожалуйста, Билл, пожалуйста, — зашептала, словно заведённная девушка с зажмуренными глазами, будто боялась, что он исчезнет, уйдёт, оттолкнёт… Денбро сделал движение навстречу девушке, и она обняла его, буквально влетела в его руки, кольцом обвивая шею и целуя его в уголок губ. Тепло затопило бьющееся в агонии сердце юноши, и он почувстовал, как впервые за несколько недель покой укутывает его, словно байковым одеялом после ночного кошмара. И…и что-то ещё, от чего дышать вдруг стало трудно, а меж солнечного сплетения начали разрываться феерверки. Девушка довольно зажмурилась и Билл не смог сдержать улыбки. Как и не смог не подарить девственно-мягкой недоласки, которой так не хватало этой девочке-ребёнку. Она так рвалась к нему, так…хотела…ближе…хотела влиться в него…в его душу…утонуть в нём самом…так…почти погибала без этого. Билл ласково прижался к её носу своим. Близко-близко. Тесно-тесно. И она не выдержала: простонала что-то нечленораздельно в щеку юноши, запустив руки в его каштановые беспорядочные волосы. Гладкие. Почти идеально-вычурные. Иногда, в те нередкие моменты, когда влюблённая девушка тайком наблюдала за Биллом Денбро, за этим не по годам серьезным и ответственным парнем, Беверли с детской улыбкой замечала, как солнечные лучи озаряют его лицо, и как причудливо литые потоки теряются в прядях, бросая на них серебристо-золотые блики. И все его волосы словно…белели… Становились светлее на какие-то неприметные мгновения жизни. Ей так нравилось это в нём. И так иногда хотелось взьерошить его и без того запутанную, хотя и старательно причёсанную, шевелюру. Но… Но… Но Беверли Марш слишком часто казалось, что в свои неполные семнадцать все пряди Билла Денбро, каждая из них, из плетива ровных и гладких волос, перемазана сединой вдоль и поперёк. Невидимо. Невидимо для зрения остальных. Но так и бывает всегда, разве не так? Ведь самые страшные раны они…внутри…их никогда не видно снаружи невооружённым оком. — Я, — Билл запнулся и с очень сильной неохотой отдалился от лица Беверли. — Я т-так не думаю, — и ей показалось, что Денбро сам не поверил в только что сказанные им самим слова. Марш закачала головой и потянулась к нему, будто желая разубедить эти неправильные, лживые слова, будто желая забрать их из его губ и прикоснуться своими…и… — Бев, — почти умоляюще выдавил Денбро и соприкоснулся с ней лбом. Девушка распахнула глаза, и парень отчётливо увидел, как из уголка глаза выкатилась слезинка. Он сдерживался из последних сил. Он должен был отпустить её и их всех. Обезопасить. Максимально. Обезопасить всеми способами. Уберечь. Иначе потеряет. Как чуть было не потерял Мариан. Но как же он может её отпустить? Как он может… — Если хотим биться с Оно, нам нужно держаться вместе, — выдохнула ему в губы Беверли и Денбро горько-трепетно коснулся лёгко-невинным поцелуем её розовых скул с медово-золотистыми пятнышками. Девушка потянулась к нему, а парень через силу остановил её и отозвался: — М-может, Ричи прав. М-может, нам не надо было связываться с Оно и нам это не под силу. Всё, лишь бы спасти… Всё, лишь бы они были живы… Всё, что угодно… Пусть только она выживет… Пусть только она переживёт этот чёртов Дерри… Беверли взяла лицо Денбро в свои и требовательно отчеканила: — Не позволяй им достать тебя, слышишиь, Билл? Не позволяй! — юноша невесело усмехнулся и тихо прошептал: — Запоздалый совет, — отводя взгляд. Юноша освободил девушку от своих обьятий, и Беверли почувствовала, как из неё вырвали громадный кусок её души, как будто отблески жизни за раз покинули её, уступая место вечному холоду. Лучшего, Бев. Ты достойна лучшего. Сейчас тебе нужно отрываться по полной, заполняя свою молодость, свою нетронутую серыми лужами реальности, мерцающую огнями фонтанов юность самыми незабываемо-ненормальными моментами. Сейчас надо путешествовать, сейчас надо смеяться цеоыми днями, кружиться в лучах солнца, влюбляться… А не ходить в дом с древним злом и подставляться твари-детоубийце на растерзание по его маниакальной прихоти. Бев должна быть не здесь. И не с ним. В лучшем месте. В лучшее время. Девушка с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться от отчаяния и обиды. Губы беспощадно дрожали, а пальцы рук превратились в лёд. А глаза отказывались верить, а глаза горели болезнью, а глаза молили: «Не отпускай меня. Я не хочу. Я не выдержу без тебя. Я не хочу без тебя». Девушка тоскливо взглянула на самого дорого и родного для неё человека в этом мире. Она же всё чувствовала. Чувствовала, как разьедало его изнутри тяжкое бремя, которое он взвалил на свои плечи за них, как мучился он из-за того, что не смог загородить всех своих Неудачников от…этой кровавой резни…от игры на выживание…от этой проклятой войны… От войны с тем, кого нельзя было победить… Боже, милый… Сколько же ты выдержал? Сколько вообще может выдержать один человек… Одна душа… — Бев, — имя отдалось сладкой нежностью на кончике языка, и юноша, стараясь упорядочить мысли и тем самым заткнуть кричащий, безвылазно стенающий голос окровавленного сердца, которое горело адским пламнем внутри, кивнул на дорогу вперёд, призывая девушку продложить путь: — Идд-ём, — девушка часто-часто заморгала и, до крови впиваясь ногтями в свои ладони, вцепилась в велосипед, — пока твой от-тец не увидел, — добавил юноша и отвёл взгляд от Беверли. Она молча повиновалась. Только совсем по-детски шмыгнула носом и проскочила мимо парня, тайком утирая кистью мокрые глаза. Он прав. Как всегда прав. И как всегда думает о ней. И как всегда оберегает. Даже от самого себя… Денбро хотел помочь ей и сам вызвался докатить её средство передвижения до дома, но Марш отказалась, мотивируя тем, что он сегодня пережил слишком большое потрясение, чтобы заботиться о ком-то ещё, кроме себя. Ему пора…поволноваться и о своём благополучии… Милый… Сам же едва на ногах стоишь… А о других беспрестанно думаешь… Девушка прошла вперёд, а Билл плёлся где-то сзади, через раз останавливаясь, когда его верный Сильвер вдруг начал строить козни и застревать на каждом шагу. Беверли Марш как никто другой понимала, что сейчас…нужно отойти. От всего. И Биллу Денбро в первую очередь. Мариан уже было лучше. Он узнал о её состоянии первым и после того, как девушка бессознательно провалялась во сне и бреду и подушка пожелтела от пота и влаги, она пошла на поправку. И на следующий день Денбро уже по привычке прорезал себе путь через лесные дебри к дому своей Мариан, желая найти её опекуншу и в который раз принести свои извинения. Ведь…если бы не он…этого бы не случилось с Мариан… Если бы не он и не этот пресловутый поход в гниющий дом…ничего бы не произошло. И все были бы в порядке. И Эдди, и Бэлла, и Стэнли… И всё было бы как раньше. А он…не спас их. И не защитил. Сам столкнул в пропасть с бушующей лавой, в то время как должен был всеми возможными и невозможными способами оттягивать их назад. Извинялся он долго и очень нелепо. Но Энн Узерли оказалось на удивление понимающей и доброжелательной женщиной. Её истинная натура была прямо прртивоположна тому, что о ней говорили в Дерри и тому, что о ней рассказывала Мариан. Женщина с черными волосами, в которых блестели пепельные пряди, уверенно остановила поток лихорадочных извинений юноши и терпеливо обьяснила с очень странным блеском в глазах, что он не виновен. Что это…не его вина. И не стоит так себя корить. В конце концов, он не может спасти всех. — Мариан бы не хотела, чтобы вы так убивались, — улыбнулась Энн Узерли. — Да и к тому же, вы ведь можете с ней лично поговорить и всё узнать, — юноша распахнул глаза, замялся всего на мгновение, но женщина, видя его смущение и неуверенность, легонько приобняла парнишку за плечи и приглашающим движением завела в их уютный крошечный дом в сердце леса. Когда парень оказался внутри знакомой комнаты со всё тем же старинным камином, где стыдливо догорал огонь, с души его упал камень. И он с удивлением для себя заметил что грудь впервые поднялась и опустилась внутри…что воздух снова начал поступать в лёгкие… Он увидел Мариан. Живую, бодрую, хоть и прикованную к постели за счёт упадка сил на недлительный срок, мечтательно-недовольную, с задумчиво-горящими глазами. И задышал снова. И начал жить снова. — Мариан, — вырвалось у него почти неслышно. Девушка не слышала, как он вошёл. Она мило-ребячески ёрзала на месте и пыталась привести в порядок копну льняных коротких волос. А потому она ошарашенно вскинула глаза, когда в комнате раздался чужой голос, застыла в удивлении, но в следующее мгновение радостно вскрикнула и, насколько позволяло её состояние, энергично подбежала к парню в чём была, откидывая плед, которым её ночью укрыла Энн. — Билл! Боже правый, неужели это мой Билл? — она засмеялась, стискивая его полуобнажёнными белыми руками. Парень с не менее искренним смехом сжал её в ответ. Когда юноша и девушка вместе отсмеялись, Мариан, нахмурившись, покачнулась, и ухватилась за плечо Денбро. Юноша осторожно обхватил её, придерживая и, переживая, как бы ей не стало хуже, выдвинул идею: — Д-давай присядем, хорошо? Т-тебе надо с-сейчас лежать. — Только не превращайся в Энн, — скривив лицо в кислой мине, проворчала Мариан и, стоило головокружению усилилиться, не очень культурно выразилась: — Грёбанный обморок. Ну это надо было так умудриться! Денбро невольно улыбнулся и мимолётно коснулся губами светлой макушки Мариан в ответ на изысканную ругань. Он усадил вскочившую с места девушку на старый диван и натянул на её ноги одеяло, которое Мариан Узерли так благополучно сбросила на пол. — Ты не обо мне так должен беспокоиться, — очень недвусмысленно намекнула Мариан и в глазах её заплясали чёртики. Билл вымученно усмехнулся, а Мариан, ребятничая с его пальцами, начала заваливать второго вопросами: — Рассказывай, что у вас там происходит? Я много пропустила, когда была в отключке? Юноша видел, как нетерпелось девочке с льняными волосами узнать все новости их любимого Клуба Неудачников, но тем не менее не торопился поведывать ей о случившемся и о том…как…разошлись они все… И…кажется…это уже…надолго… Как разошлись их дороги… А ведь…кто бы мог подумать… — К-как ты сама-то себя чувствуешь? Н-ничего не болит? — поинтересовался Денбро, с нежной заботой поправляя шерстяной плед, который Мариан всё пыталась откинуть, но девушка заставила своего самого лучшего друга посмотреть на неё и цокнула языком, как если бы ругала маленького ребёнка за очевидную ложь: — Билли, мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы пытаться скрыть что-то, правда? — Денбро вздохнул и, признав, что от Мариан было тщетно стараться что-то утаить, начал свой рассказ. Где-то он останавливлася, чего-то не договаривал, так что к концу истории голос его звучал всё тише и тише. Последние его слова вылетели из побелевших губ почти неслышно. Но и того, что Мариан услышала с лихвой хватило, чтобы вызвать внутри давящую боль. — Что с тобой случилось? — нежно спросила девушка, погладив парня по волосам. Денбро удивлённо вскинул бровь и неловко отшутился, что ему досталось меньше всех. И там…остальным больше досталось, а он просто…просто не может отойти за них. Что до сих пор страшно. Только не за себя. Но Мариан Узерли прищурилась и, незаметно вздёрнув уголок губ, прервала путанный поток слов парня с затравленным взглядом: — Это я уже от тебя слышала, — она не отрываясь вглядывалась в его посеревшее лицо. — Что на самом деле тебя мучает? Парень уронил голову в руки и, будто хотел сбежать от этого пронзительно ласкового взгляда, который был совершенно нехарактерен этой девушке, заборомотал, прожигая глазами деревянный пол: — Стэнли был п-прав, Мариан, — он судорожно втянул воздух внутрь через сжатые зубы, и Мариан почти осязаемо ощутила, как содрогнулись его лёгкие внутри, — и н-нам не надо было с этим связываться. Я не должен был в-вас втягивать и тащить за собой. Если бы не я, вы б-бы были просто детьми, понимаешь? Может, отказаться пока не поздно? Может, я ещё смогу их спасти? — на выдохе произнёс парень совершенно больным безнадёжным голосом. Он не решался посмотреть на неё. Просто держал тяжёлую, почти налитую свинцом голову непослушными руками, в то время как внутри дрожала от напряжения каждая клеточка и каждый сосуд. Он сидел в такой позе минуту или целую Вечность. Билл не помнил. Просто в какой-то момент поднял глаза, когда почувствовал, как мягенькие тёплые тонкие пальчики ходят по его плечам. Вверх-вниз. Вниз-вверх. Любяще, понимающе, с присущей только ей ноткой убаюкивающего покоя. Со сладким послеквкусием запаха верескового мёда и капель расветного дождя в грозовом небе. И Денбро почти обессиленно перевёл на Мариан взгляд. Приподнялся, отрывая голову от затёкших рук с выпирающими костяшками. «Не надо, Мариан», — жалобно умоляли его глаза. Я же сорвусь… Я же должен…что-то изменить… Я не могу! Я не имею права рисковать вами всеми! Я не…

Все мечты по нулям, Снова загнан в тупик, Я на фоне других, Ничего не достиг, Сутки прочь чередой, Каруселью дожди, В точке старта одной Все по разному шли...

Мариан широко улыбнулась и изогнула розовые губы в самоуверенной улыбке. Однозначно и безапеляционно. Развеивая любые его сомнения. Как тогда, в хижине Бена, когда Стэнли потерянно спрашивал, будут ли они друзьями всю жизнь. И она единственная беззаботно-нахально заверяла их всех, что так оно и будет. Ничто этому не помещает. Она покачала головой с чарующей искринкой в глазах и из глубин разорванных в изгнившие хлопья от вечного невидимого надрывного плача лёгких вырвался тихий смех. Она протянула к нему свои тёплые руки и на какое-то моновние Денбро показалось, что её ладони источают светящиеся голубоватые искры в тумане грозового неба с ясно-лазурными проблесками и белоснежными воздушными облаками, озарёнными лучами солнца. И Билл порывисто, почти неуклюже прижался горячим лбом к её животу. Казалось, он сначала сделал движение, а потом уже мозг, который обливался кровью, пропустил совершённый поступок. Денбро сперва бессильно отдёрнулся, попытался освободить её хрупкий стан от веса чужого тела и избавить от этой смешной необходимости утешать его… Она ведь…другого так должна обнимать… Она сейчас должна веселиться, любить, дышать полной грудью… А не убеждать его самого бороться дальше… А не жертвовать своей и без того не сладкой жизнью ради этого конченного мира и брать на себя эту ответственность… Но Мариан не позволила ему оттолкнуть её. Только настойчивее притянула к себе и положила свою голову на его. Льняные пряди ненавязчиво щекотали ресницы Билла, а ровное дыхание Узерли влетало куда-то ему в ухо. Денбро понадобилось мгновение, чтобы сдаться и крепко обвить её талию руками. И ещё меньше понадобилось ему, чтобы пообещать самому себе, что он не отступиться. Что он из-под земли достанет эту грёбанную тварь. Что он не сбежит и что, если понадобится, отдаст всё, что у него есть, лишь бы Мариан и Ричи и Эдди и Ада и…и Беверли жили под голубым небом над головой. Игра не окончена, пока он не победит. Парень в немом жесте безграничной благодарности бесшумно выдохнул в её кожу тихое «Спасибо» и Мариан с улыбкой потёрлась щекой о его волосы. Так они и просидели до вечера, обняв друг друга. И даже Энн, вернувшаяся из города и застав такую удивительно-милую сцену встречи парня и девушки, которые смело опровергали стереотип о невозможности существования дружбы между мужчиной и женщиной, не стала их тревожить и просто тихо прикрыла дверь, дав им время побыть друг с другом. Билл чувствовал возле себя тепло живого человека, которого он чуть было не потерял, видел эти решительные, воинственно горящие глаза и понимал, что для них всех ещё не всё потеряно. В ней билась жизнь и пульсировала каждая венка. А где есть жизнь — там есть и надежда. Там есть и надежда, Билл… Мариан не хотела опускать Билла одного ночью домой через лес, но парень успокоил её тем, что до города не так уж и далеко, а на предложение переночевать у неё вежливо отказался, аргументируя тем, что он не хотел бы лишний раз портить нервы родителям и вдобавок стеснять её опекуншу. — Она очень любит тебя, Мариан, — мягко произнёс парень перед выходом, ни разу не запнувшись. Мариан не обратила на эти его слова никакого внимания. Только надула розовые губы, опустила глаза, будто провинившаяся девочка, и поторопила юношу с отправкой. Ему ведь до города ещё пилить. А сумерки очень быстро сгущались в сердце леса. А на следующий день Денбро узнал, что Стэнли исколотил собственный отец после сорванного выступления. И вопрос об их воссоединении решился сам собой. — Ну, а вы же в курсе, что у нас и без умницы Стэнни-Урины всё равно минус один в Клубе? — на взводе произнёс Ричи и ту же секунду довольно ухмыльнулся, когда на него непонимающе воззрились шесть пар глаз. — Мисс Марш, вы случайно не хотите с нами чем-то хорошим поделиться? — безбожно каверкая голос, уточнил Тозиер, обращаясь к Беверли. Девушка сидела совсем рядом с Биллом, но мыслями была в другом месте. Их крошечный мир заливали согревающие лучи, которые целовали её проступающие веснушки — совсем как Билл день назад — но внутри Беверли Марш чувствовала лишь подступающий холод, который обдавал безжизненным льдом все конечности. Отец заявил, что она уезжает к своей тётушке в Портленд. До самого конца лета. А после того, как она вернётся… (с исправительных робот) …мистер Марш торжественно пообещал подыскать ей университет в другом городе. Лето. Вдали от них. Без них. А после — в другой город. На обучение. Надолго. Надолго-надолго. Навсегда. Боже… Как…как же ей быть…без них…как она может без него…как… Девушка не могла думать ни о чём, кроме как о этих ужасных словах, которые причинили ей гораздо более сильную боль, чем все прикосновения отца и издевательства Греты Боуи вместе взятые. Комок душил её и Беверли время от времени касалась горла рукой, потому что слова не шли. Потому что боль и отчаяние разрывало внутри всё в переломы, в открытые кровоточащие костлявые переломы. Переломы души… — Ричи, — одёрнул своего порой просто несносного друга Билл Денбро, который узнал об этом раньше остальных. Ему Беверли позвонила как раз в тот день, когда он держал её в своих руках и целомудренно нежно целовал её светящееся от счастья личико и всё рассказала. Рассказала в перерывах между плачем и мучительными всхлипами. Она тонула в рыданиях. Захлёбывалась ими. А он ничего не мог сделать для неё. Только с другого конца провода умолял не убиваться так, утешал, обещяя, что они вместе что-нибудь придумают Билл даже был готов лично поговорить с её отцом, но при этих его словах девушка запаниковала и перепугалась ещё больше и потребовала с него обещание, что он ни в коем случае даже на шаг не будет подходить к её отцу. Она не хотела для него проблем. А её отец…он ненормальый и невменяемый… Маньяк и психопат, который играется ею… (играется с разведёнными ногами) …будто жалкой никчёмной куклой. Сломанной куклой. Она постаралась задавить плач, который ураганом рвался из диафрагмы, и прошептала, поскуливая: — Т-ты же будешь п-приезжать ко мне, да? Билл, ты же будешь… Девушка остановилась и всхлипнула, а юноша, которому слёзы Беверли резали по живому — ножём по плоти, разрезая ткани, выпотрашивая внутренности наизнанку, произнёс громко, почти срываясь на крик, точно желал разубедить все опасения, все страхи девушки: — Бев! Я-я буду к тебе приезжать, с-лышишь? Х-хоть каждый день. Я-я в-всегда буду рядом с т-тобой, к-когда буду нужен, — с губ Беверли слетел тихий смешок, когда парень без раздумий поклялся, что будет ездить к ней едежневно, хотя между Портлендом и Дерри пролегала далеко не самая короткая дорога. И губы сами собой дрогнули в слабой улыбке, как и сейчас, когда Беверли наблюдала за Биллом, который подхватил Мариан под ноги и закружил на своей спине, дабы привести в чувство. — Ты в-всегда нужен, Билл. В-всегда, — руки девушки начали трястись, а волнение сбивало все мысли в запутанный клубок. Она шумно втянула воздух внутрь себя, понимая, что это, возможно, её единственный шанс признаться ему, ведь…ведь она может больше никогда его не увидеть… Сейчас или никогда… Потому что в другой раз она не сможет… — Я, — речь отказалась выходить из губ, а сердце улетело в пропасть. Беверли зажмурилась и выпалила на одном дыхании: — Я люблю тебя, Билл. В ответ раздалась тишина, а юноша, чьё сердце начало переворачиваться, выпрыгивать внутри беспощадно лупя всё рёбра внутри, завис. Беверли… Беверли… Бев… Его любимая Бев… Беверли его любит… И мгновение спустя парень почувствовал, что уже не в силах сдерживать идиотскую улыбку. Он пару секунд не мог ничего сказать от шока, который сладкой эйфорией заливал каждый нерв. Денбро запоздало понял, что не реагировал слишком долго. Настолько, что Беверли после скоропалительной фразы быстро отключилась, повесив трубку, а парень с лазурными глазами чертыхнулся про себя. Что он делает? Только что любимая девушка призналась ему в нежных чувствах, а он простоял как столб и даже ничего не сказала ей в ответ. Даже не додумался как-то отреагировать. Боже… Он ведь тоже её… Он ведь жить не может без неё. Он же больше жизни её любит. И… И…Денбро мигом схватил трубку и начал быстро набирать номер Марш. Набирал он долго, упорно, несколько раз названивал, резко вбивая вызубренные наизусть цифры в механизм, но тщетно. Никто не брал трубки. В тот же вечер по привычке соизволил обьявиться Ричи Тозиер собственной персоной. Он в который раз пожаловался Денбро на принцессу-Эдди, которая, по его словам, вообще теперь носа не высовывает. Тозиер бы очень хотел думать, что он там бухает и запивает своё горе, как любой адекватный парень, но с большой вероятностью Эдди вынужденно проходит курс интенсивной терапии, которая снова исскусно переламывает его сознание и снова делает его больным паникёром и неженкой. А он ведь только…другим смог стать. Потом Ричи начал высказывать своё мнение насчёт Стэнли и Бэллы и не совсем красивыми словами выразил свою позицию на этот счёт. И только после того, как Ричи, как говорится, выпустил пар, он заметил, что на Денбро лица нет. И не на шутку забеспокоился. Прицепился, начал задалбывать расспросами. Денбро сперва честно держался, но через час не выдержал и выложил всё как на духу. И день у Ричи Тозиера не заладился с самого вечера. — Вы реально все какие-то деффективные, — подвёл итог Тозиер и плюхнулся на кровать Денбро, подключая работу всех извилин и до конца вечера не сказал ни одного слова кроме единственного вопроса, озвученного перед самым уходом: — Ты будешь что-то делать или нет? Отпустишь её — просрёшь всю свою жизнь. Ты будешь что-то делать или нет? Этот же вопрос крутился в голове лидера Клуба Неудачников со вчерашнего дня. А ответа не было до сих пор. Одна сторона души кричала обнять её, прижать к себе и никуда не пускать, а вторая с таким же упорством убеждала его дать ей шанс на нормальную жизнь, дать ей стать счастливой и уехать из этого долбанного Дерри, убеждала что он не имеет права держать её возле себя. Отпусти! Отпусти! Отпусти! Беверли стушевалась и, запинаясь, начала говорить, теребя руки: — Мой отец…он меня отсылает в Портленд. Там тётя живёт и она…она со мной…мы там…до конца лета…вот, — Тозиер хмыкнул, а Бэлла мгновенно подсела к лучшей подруге и положила свою ладонь ей на плечи. — Большое спасибо, что сказала, — ядовито прокаркал Тозиер. — Очень понятное обьяснение, кстати. Мне понравилось. — Ричи! — вмешалась Ада и парень покорно захлопнулся, недовольно сверкая глазами. — А вот если бы я не узнал, ты бы от всех скрыла? — спросил Ричи, скрестив руки на груди. Беверли промолчала, заливаясь румянцем и опуская длинные ресницы, а парень кивнул своим догадкам и в очередной раз развёл ладони в разные стороны: — Я офигеваю с вас всех! Я просто офигеваю. Почему вы никогда не можете рассказать про свои проблемы? Самоутверждение или самооценка или что тогда за хрень с вами творится? — Ричи, хватит, пожалуйста, — из последних простонала Беверли. Похоже, этот жалостный стон смягчил сердце парня и он сочувственно поджал губы. Блин, ну как тут помочь? Чем помочь? -Бев, мы можем что-то сделать? — тихо спросила Бэлла, поглаживая её по волосам. Марш покачала головой и вытерла глаза, а Бэлла просто обняла Марш. Они так все привыкли к ней. И так сильно её любили. Попроси она их что-то предпринять, как-то остановить всё это, они бы сделали всё возможное. Но Беверли боялсь. За них боялась. Боялась за то, что может потом сделать её отец. — Это было хороше время, — прошептала она и с любовью обвела взглядом каждого из них. Спасибо, за то что были моими друзьями… — Не хорошее, — вставил Ричи, и Беверли, а вместе с ней и остальные требовательно уставились на него. — Лучшее, — с шальной улыбкой пояснил он и со вздохом снял свои очки. Ада удивлённо взглянула на него, а Тозиер просто пожал плечами. Поднялся, прошёл мимо всех и гордо надел Марш на волосы свой аксессуар. Неудачники дружно привистнули и молчаливо зааплодировали. — Ричи, — расстрогано произнесла Беверлиии почувствовала, что уже не в силах сдерживать слёзы. — Не переживай, — Ричи отмахнулся. — У меня в комнате такого хлама навалом, а тебе будет на память. На память о том, что когда-то ты была частью Клуба Неудачников. Надеюсь, у тебя было лучшее время жизни. Надеюсь, что ты…жил по полной… Я жил… Я жил по полной… — Лучшей его частью, Марш, — выделил Ричи и вернулся к Аде. — Постарайся сделать из своей жизни что-то хорошее, — просто закончил он и, как прежде, обвил руки вокруг талии Кейн.

Солнце,небо моё, прошу объясни, Зачем это всё, вся жизнь утрата, Солнце, небо моё, нелепые дни, Прожённые мной вплоть до заката...

Ада Кейн с интересом наблюдала за действиями парня и сейчас чувствовала абсолютную гордость за него и в который раз убедилась, что Ричи Тозиер — самый лучший в мире друг. И в который раз поняла, чем он так сильно зацепил её. Они не хотели отпускать Беверли. Все пожелали ей удачи во всём. И пообещали, что будут писать и звонить и что очень будут по ней скучать. Единственной, кто молчала во время этой сцены прощания, была Мариан Узерли. Она не сводила глаз с Билла Денбро, который совсем измучился и буквально исчезал на глазах. Исследовала его, будто сканером, а глаза говорили: «Не сдавайся, Билл! Не отступайся от неё. Дай вам шанс». И медленно один за другим Неудачники покидали Пустошь. Время клонилось к полудню, а это значило, что и самой Беверли уже была пора возвращаться домой и собирать вещи. Вечером автобус в Портленд заберёт её из этого города навсегда. От Билла навсегда. Она бережно сложила очки, которые ей подарил Ричи, и вглядывалась в водную гладь зеленоватого озера, окружённого высоким камышом. Девушка в последний раз проводила пальцами по любимым цветам детства и вдыхала родной запах трав и нетронутой природы. Вдыхала запах их мира. Мира, который принадлежал только им. Мариан Узерли вместе с Беном Хэнскомом остались последними вместе с Марш и Денбро на Пустоши. Узерли вся была в своих фантазиях и побежала запускать камушки в озеро, не замечая никого вокруг. Бен удаляться не спешил. Неловко топтался на месте, ходил кругами. Будто не хотел оставлять Беверли наедине с Биллом. Будто хотел сделать последний рывок, будто хотел… Но в какой-то момент понял, что здесь нет места третьему. Что он — лишний персонаж в её истории и что…она будет счастлива с другим. Он только посмотрел на Денбро, зааержал на нём взгляд и незаметно исчез, передавая Беверли в руки друга. Отдавая ему её. Она теперь твоя. Только береги её. От всего береги. — Т-ты уже всё собрала для Портленда? — тихо спросил Денбро, пока Беверли провожала взглядом Бена. — Да, — прерывисто произнесла девушка, чье дыхание почти выровнялось. — Почти всё, — безразлично закончила она, сжимая подарок Ричи. — Ты надолго туда? — в глазах Билла было столько смертельной тоски, что Беверли стало страшно. У него совсем из головы вылетело, что она уже не раз говорила ответ на этот его вопрос. Плевать… Сейчас он хотел слушать, слушать, слушать, слушать её голос… Запоминать… На всю жизнь… — Тётя сказала, что я могу оставаться у неё, сколько захочу, так что… — надолго, Билл… Меня ссылают туда навсегда… — Ты знаешь, — она улыбнулась ему, а Билл почувствовал, как будто его сердце раскалённым молотом куют. Так больно стало от этого обречённого взгляда… — С вами я не чувствовала себя неудачницей, — Денбро быстро отвёл взгляд и оставил слова без ответа. Не смей срываться! Не смей срываться! Не смей… Опусти руки, отведи взгляд… Отпусти её! Отпусти… Улыбка Беверли пропала с лица и она поднялась, бросив короткое: — Пока, — Денбро сжал кулаки. Секунда — и она уйдёт навсегда и он сможет, упав на колени, закричать в небо от несправедливости и боли. Секунда — и он потеряет её навсегда. Пожалуйста. Продержись секунду. Он сцепил глаза и с силой надавил на них подушечками пальцев до красных кругов. Но внезапно возле него как назло из ниоткуда появилась Мариан. Умостилась рядом. Радостная, юная, беспечная… С ослепительной улыбкой. — Сегодня просто чудесный день, правда? — она вся сияла и, судя по таинственной улыбке, замышляла очередную шалость. — Угу, — пробормотал парень, ниже опуская голову. — Билли, — девушка потормошила его за плечо и Денбро был вынужден сфокусировать на ней расплывающийся от слёз взгляд. — Если ты её потеряешь, то никогда себе этого не простишь. Не повторяй моих ошибок, ладно? — Мариан обнадёживающе сжала его руку. — Ты так ей нужен. Денбро понятия не имел, кто кого знал лучше и кто в ком лучше разбирался, но был благодарен судьбе в первый раз за то, что Мариан Узерли появилась в самый нужный момент и дала ему тот самый необходимый пинок. Удивительно, как сильно может повлиять на будущее один человек, который в нужное время дал нужный совет. И он сорвался с места. Полетел вперёд за ней, моля о том, чтобы Беверли не ушла сильно далеко и чтобы он… …успел. Догнал. Она была в паре шагов от него. С поникшими плечами, подавленной, пошатывающейся походкой, как если бы она шла без сил. С любимыми огненными волосами… Билл перегнал её, останаливая путь. Дышал тяжело и резко. Девушка неверяще и вместе с тем с затаённой радостью смотрела на него. Билл ничего не говорил. Не мог. Просто с минуту смотрел на неё, а после склонился к её лицу и поцеловал. Слабак! Презрительно фыркнул внутренний голос, который Денбро в тот же момент заглушил в себе. Хватит. Сейчас они вдвоём. И нет никого больше. Поцеловал — сладко коснулся своими губами её, немного оттягивая нижнюю, а девушка от неожиданности поджала к себе худые руки, и парень отстранился. Робко, осторожно, спрашивая разрешение и извиняясь за свои действия… Столько всего было в его глазах, что и не описать. Он слабак, который не смог уберечь любимую девушку. Он слабак-эгоист, который не смог отпустить её ради её же блага. Ему было так жаль, а вот Беверли Марш, казалось, не жалела ни о чём. И была такой счастливой в этот момент, что все сомнения насчёт правоты своего решения тут же улетучились из совести Денбро. На девичьем лице расцвела радостная улыбка и Беверли, с любовью коснувшись ладонью лица возлюбленного, прижалась к нему в ответном поцелуе, вложив всю нежность и страсть, на которую её хватало. Руки Денбро были холодными, но Беверли никогда ещё не чувствовала такого тепла, как когда его пальцы коснулись её плеч и спины. И за этот миг — миг, когда она готова была поделиться своим безграничным счастьем с целым миром, Беверли Марш готова была отдать всю свою жизнь. Девушка раскрыла губы и сама углубила их поцелуй, точно хотела, чтобы они слились не только каждой частью тела, но и душами, сердцами. Чтобы у них было не только одно дыхание, но и одна жизнь на двоих… Юноша улыбнулся впервые за долгое время и теснее прижал её к своему телу, бесконечно нежно проводя языком по контуру её губ. Лаская. Целуя. И так воздушно было с ним. Она будто в облака поднялась. В облака среди бесконечной лазури его глаз. Для неё не существовало ничего, кроме его губ и рук, которые касались её гладкой тонкой шеи, опаляя касаниями, и ей так хотелось быть ещё ближе. Быть его. Быть только его. Быть навсегда его. Воздух-предатель решил покинуть её грудь в самый неподходящий момент и девушка горячо-лихорадочно оплела руки вокруг его плеч, отказываясь отпускать. Они вдвоём не хотели отрываться друг от друга. Беверли что-то шептала, что-то постанывала в поцелуй, трепеча от счатья и чувствуя, как вата заполняет все конечности и в ней совершенно не остаётся никаких сил. Как расслабляется от непереносимого наслаждения всё внутри. Она почти задыхалась в его руках. Чувствуя на себе его губы. И душу бы отдала за то, лишь бы это длилось вечно. Но юноша сам избавил её от борьбы и прервал их, целуя кончики её губ. Как бы сильно он не хотел оставлять её губы, Денбро не собирался лишать Беверли кислорода. Они смотрели друг на друга. Беверли всё также держалась за его плечи, а Денбро всё так же обнимал её за спину. Время не ждёт… Время не ждёт и не щадит никого. И наступил такой момент, когда они вдвоём поняли, что ей надо…идти. На лице девушки всё также искрилась искренняя радостная улыбка. Влюблённая улыбка. Они расстаются, но они были с ним вместе. Пусть это их последний день, но они были вместе и теперь он будет с ней всегда. Господи, как может такое быть, что жизнь началась и тут же закончилась? Она улыбалась, но в глазах стояли беззвучные слёзы. Беверли ослабила обьятия и руки безжизненно спали вдоль её тела. Девушка снова коснулась щеки парня и он прикрыл глаза, а после она выдохнула: — Прощай, Билл… До скорой встречи, Бев… Прощай навсегда, Билл… Точеные пальцы плавно исчезли с его лица в волнительном касании, и он почувствовал себя одиноким как никогда. За считанные секунды Беверлли покинула Пустошь. И вместе с её уходом поднялся нешуточный ветер, разрезая водную гладь и трепая волосы Денбро и будто отражая все его эмоции. Буря. В душе поднялась буря. Парень долго-долго смотрел туда, где исчезла Беверлм и не сразу услышал, как мимо него вприпрыжку проскакала Мариан Узерли с довольной улыбкой на лице. У неё было очень и очень хорошее предчувствие. Теперь всё зависело только от него. И до самого вечера парня мучала одна безумная идея, которая перестала казаться такой уж невозможной после разговора с Мариан и после…их с Беверли первого поцелуя. К своей удаче, Денбро застал Мариан Узерли и Аду Кейн, которые были так необходимы для его затеи, вдвоём во дворе дома Ричи. Узерли как раз в своём репертуаре хамила своей сводной сестре, а Ричи где-то запропастился в доме, переворачивая там всё вверх дном. И временами изнутри долетал извечный вопрос всех парней по типу «Милая, где я оставил…». В случае с Ричи проблема эта сводилась к поиску того, что придавало ему, по мнению самого Тозиера, бешенную харизму и он выкрикивал из комнат дома: — Снежинка, куда я засунул свои запасные очки? И в перерывах между спором с Мариан Ада ласково обьясняла Ричи, что она с ним не живёт и потому понятия не имеет, где лежат все его вещи. Билл, не слезая с Сильвера, подьехал к воротам дома Ричи Тозиера, и две девушки замолчали, по внешнему виду Денбро догадываясь, что что-то случилось. Он честно не хотел их всех в это втягивать, но…но понимал, что сам не справится. А потому пришёл за помощью к самым близким своим людям, которые теперь были его семьёй. Мариан вопросительно искривила брови, но взгляд лучшего друга, видимо о многом ей сказал и она всё поняла без слов. А вот Ада такой догадливой не оказалась и тревожно спросила: — Билл, что случилось? Ты еле дышишь. Юноша, не моргая, переводил взгляд с одной сестры на вторую, и в конце концов собрался с силами и попросил: — Мариан, Ада, нужна ваша помощь. Ада Кейн многострадально вздохнула и неоднозначно перевела глаза в небо, предчувствуя какую-то очередную веселень, а Мариан Узерли растянула губы в понимающе-азартной улыбке. Похоже, у них впереди нарисовалось увлекательное приключение.