Боль твоих рук

Впервые мужчина за всю свою жизнь ненавидел себя же. Он никогда не думал, что докатится до такой жизни, которой жил сейчас. Но больше всего он ненавидел себя за любовь. Его любовь была неправильной, постыдной, но в тоже время сильной и настоящей. Он ненавидел её. Ненавидел своё сердце, которое любило, которое рвалось к человеку, находящегося за две стенки от него. Кофе, который стоял перед ним уже который час подряд, больше уже для вида, давно остыл. Мужчина сделал глоток, ощущая неприятный холод горького напитка, который почему-то был вязким. Он поморщился, едва не выплюнув напиток, но всё-таки проглотил, как бы карая себя за некие грехи. Видела бы его сейчас мать, которая уже как 17 лет гнила в гробу глубоко под землёй. В принципе там ей и было место. Мужчина горько усмехнулся своим мыслям. Не положено так думать о матери и уж тем более желать ей зла. Желать зла тому, кто произвёл тебя на свет и вырастил. Но он ненавидел свою мать и большую часть своей жизни желал ей смерти, как и отцу. Наверное, он был неправильным ребёнком. Ребёнком Сатаны, как твердила его мать, пытаясь найти экзорциста, чтобы тот вызволил из него дьявола, который подталкивает его детскую душу на грехи. Только вот он не понимал раньше, что мать сумасшедшая, что ей требуется лечение, как и отцу, который молотком бил по его пальцам за то, что тот вернулся домой на 7 минут позже положенного. Мужчина, которому при рождении дали имя как Карстен, достал свои руки из-под стола, устремляя свои тёмные глаза на длинные, кривые пальцы из-за тех самых ударов молотка. Сколько же всё-таки хранили воспоминаний его руки. Наверное, правду говорят, что руки людей помнят намного больше, чем воспоминания, хранящиеся где-то в синапсах головного мозга. Даже сейчас он смотрел на свои руки, и ему казалось, что всё ещё ощущает некоторые прикосновения дорогих ему людей, любимых людей, хотя сейчас их не было рядом. — Ты занят? — послышался тихий голос где-то слева. Карстен повернул голову в сторону источника звука, завидев в дверном проёме кухни своего сына, Эвен или как часто сам отец его называл Эви. Этот ещё совсем маленький для него человечек 17-ти лет, был источником его счастья и печалей. Сын — это единственное, что осталось в его жизни. Только ради него мужчина всё ещё жил, хотя, больше его жизнь походила на существование. Эви был невысокого роста для парня, но не был самым маленьким среди ровесников. Однако ниже многих взрослых, что делало его порой невиннее. Он не обладал каким-то накаченным телом, наоборот был до жути худой, что порой беспокоило мужчину. Из-за его худобы лицо приобрело со временем острые черты лица, что казалось, прикоснёшься и порежешься. Выраженные скулы, пухлая нижняя губа и чуть припухшая верхняя. А ещё большие серые глаза, в которых можно было потеряться. На его макушке царил сущий хаос из светлых волос, которые редко познавали такие вещи как «ухоженность» и «расческа». Из одежды на подростке были чёрные шорты, доходившие до колен, а также чёрная футболка без рукавов, которая чётко выделяла бледность его кожи и мышцы на руках. — Нет. А что такое? — медленно ответил мужчина, пытаясь оторваться от разглядывания сына. — У меня болит спина после тренировок. Наверное, мышцы потянул. Намажь мне, пожалуйста, спину, — ответил Эвен, не обращая внимание на то, как его разглядывает отец. За это время он почти сумел привыкнуть к таким взглядам отца и ещё другим видам его поведения. Поэтому уже парня это совершенно не трогало. — Хорошо, пошли, — послышался ответ отца. Карстен поднялся из-за стола, взяв чашку с кофе, выплеснул её содержимое в раковину. Оставив чашку в раковину, он быстрыми шагами дошёл до комнаты сына, который его уже ждал на кровати. Парень протянул мужчине тюбик мази, который последний принял слегка дрожащими руками. Эвен снял футболку, кинув куда-то в сторону кресла, улёгся на живот, устраиваясь удобнее. Мужчина выдавил немного мази себе на руки, она неприятно холодила его руки. Отложив тюбик в сторону, он присел на край кровати, делая едва слышимый глубокий вдох, беря нахлынувшие на него чувства под контроль. Коротко мазнув кончиками пальцев, на которых находилась мазь по спине парня, он заметил, как тот вздрогнул от холода лекарства. Карстен прикоснулся двумя руками к спине Эвена, медленно начиная двигать руками. Он делал небольшой массаж сыну, чтобы тщательно втереть мазь, а ещё уменьшить боли в спине. Проходясь круговыми движениями по всей спине от лопаток до поясницы, мужчина едва заметно останавливался, чтобы почувствовать под своими пальцами не мазь, а нежную кожу объекта своего воздыхания. Да, он любил своего сына, но любил не отцовской любовью, за что стал уже себя ненавидеть. Ведь он столько боли и дискомфорта причиняет своей любовью Эви. Сам же Эви знал о любви отца, тот сам признался в этом и, конечно же, был отвержен. Мужчина продолжал делать массаж парню, будучи более уверенным в своих действиях. Слегка надавливал на его спину, проходился своими пальцами по каждому позвонку, массировал и плечи, и шею, вслушиваясь в каждый звук. Эви поначалу издавал звуки похожие на кряхтение, отчего Карстен ослаблял силу своих рук, чтобы не причинять боль. Но постепенно кряхтения сменились сопением. Эвен уснул. Карстен закончил массаж, оторвав свои руки от спины парня. У него была прекрасная спина, да, он весь был прекрасен. Каждая косточка позвонка, лопатки — всё было хорошо видно на его спине. Но Эви спортсмен и, несмотря на худобу у него были мышцы, просто не было массы. Мышцы спины его были прекрасно видны. Мужчина смотрел заворожено на сына, не в силах оторвать взгляда, не говоря уже о том, чтобы уйти. Ему хотелось быть тут, хотелось быть рядом с ним. Поддавшись своим чувствам, Карстен прикоснулся губами к загривку подростка, оставляя там мокрый поцелуй. Он дёрнулся, боясь, что разбудил своим действием сына, но тот спал. Поэтому мужчина осмелился прижаться носом к его загривку, вдыхая неприятный запах мази, который перебил весь аромат его мальчика. Он положил свои руки на плечи Эви, пробегаясь по ним до самых ладоней, местами останавливаясь и сжимая их. — Я люблю тебя… — едва слышно прошептал Карстен, потеревшись носом о загривок, крепко зажмуриваясь. Мужчина старался не прижиматься слишком сильно, чтобы подросток не почувствовал, что на нём кто-то лежит. Несмотря на то, что он поддался чувствам, всё равно слушал каждый звук, который издавал спящий. — Прости меня, пожалуйста… За всё это… — хриплым голосом продолжил шептать он. Ему хотелось говорить. Говорить обо всём своему мальчику, самому любимому человеку. Но находясь в здравом уме, тот не станет ни за что слушать такие его слова. Ему противно это. Эвену омерзителен мужчина своими чувствами. Руки мужчины блуждали по расслабленным рукам парня. Он поглаживал их, иногда сжимая их, но сразу отдёргивал свои руки. Так сжималось его сердце. — Я… — голос дрогнул, выдавая всего его с потрохами. Карстен отстранился от загривка Эви, поднимаясь чуть выше, поцеловал его в макушку, задерживаясь дольше положенного, вдохнул лимоный запах шампуня парня. Он поспешно отстранился, поднимаясь со своего места, покинул комнату, выключая свет. Мужчина зашёл в ванную, запирая за собой дверь, торопливо включил воду. Тяжёлое дыхание выдавало его чувства, его накопившуюся боль, которая так рвалась наружу, а он из последних сил затыкал все щели, чтобы она не просочилась. Мужчина включил поток холодной воды. Оперевшись руками в раковину, смотрел на быстрый поток стекающей воды в канализацию. Его руки дрожали, всё его тело билось в ознобе, а за стенкой находился человек, к которому так рвалось его сердце.

***

Хмурость неба за окном, которое за последнее время порядком достало всех жителей этого города, заполнило не только небо, но и душу Карстена. Хотя, от его души ничего толком и не осталось. Всё было уничтожено, всё разбито и восстановлению не подлежало. Только один человек мог помочь ему, но… Он не станет помогать ему, этот человек ненавидит, в то время как мужчина любит его. Любит так, что готов сделать всё для него, лишь бы тот был счастлив, лишь бы ему было хорошо, совершенно забывая про себя. Карстен сидел на диване в гостиной. Первое время он смотрел в окно. Пустой, практически стеклянный взгляд был прикован к окну, где играла хмурость. Солнца жители давно уже не видели, как и белое небо, даже его кусочки. Потом же он смотрел на свои руки, которые лежали на коленях. Где-то поблизости лежал остро заточенный кухонный нож. Мужчина смотрел на свои руки, испытывая огромную ненависть к собственным же рукам. Карстен ненавидел свои руки, считал их уродливыми и виновниками многих несчастий его жизни. Его руки многие считали уродливыми из-за сильно вздутых вен и кривых, длинных пальцев. Даже жена запрещала ему показывать кому-либо и прикасаться к кому-либо. Мужчина вначале отказывался в это верить и сопротивляться, но теперь и Эвен бил его по рукам, запрещая прикасаться к себе. Уродливые руки предательски дрожали, словно чувствовали свою вину. Может, если бы его руки не были таковыми, то всё было бы по-другому? Отрезать руки себе было проще, но жить без рук будет сложнее, чем без прикосновений. Карстен схватился за рукоятку ножа, перевернув ладонь, коснулся острым лезвием по подушечке пальца, делая лёгкий надрез. Он стал проделывать так с каждым пальцем на своей руке, пытаясь удержать нож, потому что та дрожала. Делая небольшие надрезы в виде полосок вдоль каждого пальца от начала и до конца, мужчина чувствовал неприятную покалывающую боль. Но по сравнению с той болью, что он испытывал всю свою жизнь, и которую удерживал сейчас внутри себя — она была ничтожна. Кровь сочилась из сделанных ранок, начинала стекать по руке. Мужчина уже хотел переложить нож в другую руку, чтобы принять за следующие пальцы, как знакомый громкий голос отвлёк его от этого занятия: — Ты что делаешь? Карстен дёрнулся то ли от испуга, то ли от неожиданности, выронив нож, который упал на пол, совсем рядом с ногой. Он повернул голову в сторону источника звука. У самого входа в гостиную стоял ошарашенный действиями отца Эвен. Он накрыл раненую руку здоровой, как бы пряча её, глядя украдкой на сына виноватыми тёмными глазами.