Сборник драбблов про М-21 и М-24

      Провалиться в сон, как в бездну.       Странное это ощущение. Он даже не понимает, спит ли, или бредит. Все вокруг него какое-то нечеткое, подвижное – ненастоящее, и даже не пытается сойти за настоящее, или, хотя бы, знакомое.       Зыбкий мир, зыбкая почва под ногами, молочно-белый зыбкий туман, который почти ощутимо мажет по лицу, словно обрывком какой-то легчайшей ткани. Вот только нет ощущения кошмара. Даже, наоборот. Здесь спокойно. Комфортно. И внутри становится тепло.       Это место словно давно ждало его визита.       Шаг вперед. Бесплотный туман услужливо расступается, легкой прохладой касаясь кожи М-21. На нем белые штаны и простая белая майка. Одежда из прошлого. Из его лабораторного прошлого. Точнее – «их» лабораторного прошлого.       Словно в ответ на его мысли в тумане закручивается маленький торнадо и, так же внезапно погаснув, потоками ветра раздвигает прохладное марево, расчищая небольшую круглую площадку. М-21 стоит в центре, недоуменно оглядываясь по сторонам. Сон – это лишь сон. Не кошмар даже. Но почему-то сердце екает и сжимается.       Когда из плотного тумана на площадку выходит М-18, он лишь сжимает кулаки и стискивает зубы.       М-84.       М-7.       М-49…       Они появляются из белесой взвеси, стена тумана тянется за ними, словно полупрозрачный шлейф, а затем отпускает, будто мыльный пузырь отделяется от соломинки. Один за другим его товарищи возникают перед ним как призраки. Но тела их выглядят на удивление реальными. Кажется – хлопни по плечу М-16, и ощутишь под рукой сеточку старых шрамов, что украшали его левую руку от плеча почти до запястья. При жизни украшали.       В груди М-21 сжимается сильнее, в горле поднимается горечь.       Он знает, зачем они здесь.       Опустив голову, глядя себе под ноги, он стоит в кольце посмертных образов своих товарищей, молчаливо ожидая их суда.       Он знает свое преступление. Он предал.       Предал их всех.       Всех до единого.       И не проходит ни дня, чтобы он не вспоминал об этом.       М-24 приходит последним. И только ему М-21 решается посмотреть в глаза…       Напарник улыбается.       Широченная улыбка от уха до уха. Мало кто видел его таким.       - Привет, напарник, - гудит он, а потом совершенно неожиданно тянется вперед, и подгребает М-21 ближе. На короткое мгновение прижимает его к себе, неловко обхватив рукой за плечи и отпускает, словно смутившись прилюдного проявления эмоций. – Рад тебя видеть. Мы все рады.       Стыд и горечь накатывают новой волной. Его старые товарищи. Все они здесь. А что он?.. Вина давит на плечи, словно грудой камней завалило. Дышать сложно, говорить тяжело, но М-21 находит в себе силы.       - Вы… Вы сможете меня простить?       Тишину вокруг можно резать ножом.       - Хоть когда-нибудь?.. – тихо добавляет он, опуская голову ниже, прячась от взглядов обманутых им друзей за спадающими на лицо волосами.       - Эмм… А можно я ему врежу? – раздается такой знакомый голос из прошлого. – Мне кажется, у нашего друга сейчас мозги немного не на месте. Вправить бы.       - Черт, знал бы ты, как часто мне хотелось сделать то же самое, - раздается в ответ ворчливая насмешка.       Тут и там в толпе слышны негромкие смешки.       - И не говори…       - Эй! Уж чья бы корова мычала!       Сам-то не лучше был. Уж я-то помню.       Непонимающе хмурясь, М-21 поднимает взгляд. Его товарищи перешучиваются между собой. Кто-то ворчит, шутливо тыкает соседа в бок, кто просто улыбается. На всех них единая союзовская «форма». Именно так все они выглядели, когда их было еще сто. И самое странное – ни один из них не смотрит на М-21 с осуждением.       - Ну не скажи, не скажи, - басит рядом самый привычный, знакомый до последних ноток голос М-24, словно в ответ на его мысли. Может прочел? А может, у него и так на лице все написано. Или, может М-21 вслух это ляпнул. – Я вот очень осуждаю то, что ты пытаешься подпортить торжество своей скорбной рожей. Тут, знаешь ли, не каждый день такое собрание. А ты словно вечеринку с похоронами попутал.       - Но ведь я, - он тяжело сглатывает. – Я так и не узнал наших имен…       Плечи его бессильно опускаются, словно на них и в самом деле давит непомерный груз, но он не останавливается.       - Я не сдержал обещания. И теперь, когда Кромбель мертв, не осталось ни единого шанса разыскать их. Он был последней ниточкой, а я…       Изнутри грызет и разрывает то, что он прокручивал в своих мыслях раз за разом. Та последняя схватка с мутировавшим Кромбелем, его последние слова, финальный удар Франкенштейна.       - Я… В тот момент… Черт! Я тогда даже не думал об этом!       Голос сам собой взвивается на несколько нот. Кулаки сжаты так плотно, что ногти взрезают кожу. И М-21 кричит – на себя. Полосует словами – тоже себя. Вываливает всю гадкую и жгущую правду. Исповедуется.       - Единственное, чего мне хотелось тогда – прикончить эту мразь своими собственными руками, понимаете?! Ну, или посмотреть, как он дохнет в муках и насладиться этим зрелищем подольше. Выбрать, какое из этих желаний сильнее, я просто не мог. Вот и все… Ненависть. Жажда мести. И странное понимание того, что все вот-вот закончится… Вот что меня заполняло. Застилало глаза. И я… Я даже не задумался о том, что вместе с ним умрет и наша последняя надежда найти имена. Я идиот. Я просто не подумал… Я так виноват… Простите…       Слова льются из него, словно где-то внутри сорвало плотину. Все те слова, что он ночь за ночью повторял, закрывая глаза, которыми он растравливал, не давая ей затянуться, ноющую рану в груди. Очередной грешок в копилку. Еще в одном он налажал. Новый камень вины в ту груду, что он и так тащит за собой.       - Ну, то что ты идиот, понятно стало еще в тот день, когда ты ассистента сразу после эксперимента на хуй послал, - задумчиво тянет где-то справа голос М-77, и М-21 не может не обернуться на звук. Рослый, без малого с М-24, майка на груди натянута туго, как на барабане. – А вот что касается остального… «Не подумал», говоришь? Приятель, да знал бы ты, как давно об этом перестали думать мы.       М-48 выступает чуть вперед.       - Серьезно, Двадцать первый. Пришел, наконец, день, когда перестал существовать весь сраный Союз, и эта мразь очкастая сдохла, вместе со всеми своими шестерками, а кто-то из нас все еще жив! Все просто: ты – один из нас, и ты их пережил. А вместе с тобой – и мы. Черт! Да с твоим финальным ударом, слово даю, я сам чувствовал, как выцарапываю Кромбелю глаза! А как меня когда-то звали, мне в общем-то пофигу.       - Мы просто пришли сказать «спасибо», - мягко касается его плеча М-80. – И попрощаться.       Его прикосновение – неожиданно настоящее. Живое. Ощутимое. М-21 ловит себя на желании схватиться за эту руку, но М-80 уже делает шаг за молочную пелену живого, дышащего тумана.       Дышать почему-то становится немного легче.       Один за одним, товарищи подходят к нему, прощаясь. Кто треплет по плечу, кто ерошит волосы, кто обнимает рывком и похлопывает по спине. И с каждым благодарным взглядом, с каждым прощанием тяжесть на его плечах словно становится легче. Будто каждый снимает с него какую-то часть той ноши, что он на себя взвалил. Они освобождают его от ошибок прошлого, от старых, никому теперь не нужных обязательств, от боли, вины и сожалений. Плечи словно сами собой разворачиваются шире, и вот он уже сам тянется навстречу подходящим друзьям. Само собой приходит понимание: он не подвел и не предал, он освободил. А теперь освободили и его тоже.       М-24 остается до самого конца, и отпускать его до боли не хочется.       - Я рад за тебя, - тепло улыбается напарник, а М-21 упорно борется с желанием ткнуться лицом в его огромную грудь и реветь не меньше часа, наверное.       - И что дальше, - спрашивает он вместо этого.       - Ну… - смущенно потирает огромную голову М-24. Всегда так делал, когда быстро не мог подобрать слов – М-21 прекрасно помнит. – Тебе придется решать самому. А я вот планирую махнуть на перерождение.       Кажется, у М-21 вытягивается лицо, потому что напарник ржет в голос.       - А что? Вдруг еще и доведется на том, твоем, свете встретиться. Представь, лет через сколько-то как завалится к вам в школу новый ученичок. Думаю, ты меня сходу узнаешь!       - Ты будешь здоровым и лысым? – усмехается М-21.       - Ага, - хохочет в ответ М-24 и в уголках его глаз поблескивают слезинки смеха. – Слово даю, хлебнешь ты со мной горя. Кабинет директора тебе вторым домом станет - так часто придется меня туда таскать.       - Разберемся как-нибудь, - улыбается М-21. – Ты только не тяни сильно с перерождением, а то как бы меня Франкенштейн на пенсию не отправил к тому времени.       - Ну, я буду пробиваться в первых рядах, а там – как получится, - обещает напарник.       - Пообещай мне только, - внезапно серьезно добавляет он. – Что ты, наконец, перестанешь жить нашим прошлым и начнешь жить своим настоящим. Просто пообещай, - просит он, кладя здоровенную ручищу ему на плечо, и вес ее ощущается так знакомо, что от этого заходится сердце. - Я же поверю, сам знаешь. А мне большего и не надо для покоя. Просто знать бы, что с тобой все будет хорошо.       - Со мной все отлично будет, - обещает М-21, отзеркаливая его жест. До плеча М-24 приходится потянуться. – Обещаю.       М-24 кивает.       - Ну что, сделаешь это? – спрашивает он мягко и тепло глядя на Двадцать первого, и тот молча кивает. - Тогда прощай, братишка. М-24 делает шаг назад, в завесу мистического тумана. - Прощай. Брат. Потолок в его комнате так же идеально выкрашен, кровать все так же удобна, занавески на окнах все так же мягко колышутся под дуновением ветра с улицы. Ничего, казалось бы, не изменилось. Кроме него. На плече еще ощущается чужое теплое прикосновение. На щеке мокро. Сегодня начинается первый день новой жизни. Его собственной жизни.