Исповедь

Мужество есть лишь у тех, кто ощутил сердцем страх; кто смотрит в пропасть, но смотрит с гордостью в глазах. — Ф.Ницше       В тот момент он ещё не знал, как и не знает никто на свете, что с ним случится в будущем и каким человеком сделает его в итоге совукопность всех произошедших с ним событий и принятых им решений.       С легким стуком булавка, которой молодой человек пытался заколоть рукав своего пальто, упала на деревянный пол. Юноша, вздохнув, поднял её и попытался приколоть вновь; рукав был слегка порван с обратной стороны. Парень уныло оглядел себя в зеркало. Иногда ему казалось, что с той стороны, из отражения, на него глядит чье-то чужое лицо.       Утренние длинные тени резали комнату. Внезапный скрип отворившейся в тишине двери заставил вздрогнуть.       «Франц, чем это ты так долго занимаешься? Опять порвал пальто?» — Резкий голос прогромыхал прямо над ухом юноши.       Маленькая, но крепко сложенная женщина в клетчатом переднике загородила собой выход из комнаты. У неё, по мнению Франца, был талант появляться в самые неподходящие моменты.       — «Прости, мам. Я зашью его вечером. Сейчас мне пора идти, я и вправду сильно задержался».       Франц поспешно поднял с пола кожаный портфель и пригладил пушистые светлые волосы.       Он сбежал по шаткой деревянной лестнице на первый этаж, оставив мать стоять наверху лестницы. Дом их был маленьким, старым и тесным. Франц жил в подобие чулана под крышей, где у него была кровать, шкаф с книгами, стол и большое зеркало, которое досталось семье от бабушки, и никому не нравилось.       Франца не беспокоили теснота и мрак его дома. Их семья не была бедной, средней рабочий класс, вполне себе повод для гордости, считал Франц.       Хотя, не смотря на то, что свою семью Франц уважал, во многом он ее и недолюбливал; отношения у них были достаточно холодные; лишний раз пообщаться с матерью Франц избегал; и виной этому были не только мелкие недопонимания и ссоры, но и общий взгляд на мир.        Отец же Франца, полицейский в отставке, постоянно работал, и не так уж и часто бывал дома. Франц об этом не сожалел.        Францу было 20 лет; он недавно поступил в университет. Сейчас, впервые за долгие годы строго дисциплинированного детства, Франц ощущал себя свободнее и счастливее, чем когда-либо был. У родителей больше не было прямой возможности давить на него, унижать и указывать как жить. Франц мог сам принимать решения и думать за себя. Строить свою жизнь лишь по тому плану, какой он сам напишет себе, никому не подчиняясь. Чувство обладания этой, пусть еще малой и лишь зарождающейся властью над своей жизнью, грело душу юноши. В нем кипел дух бунтарства. Ощущение было сродни тому, как если бы Франц наконец таки выбрался из многолетнего прибывания в ненавистном, пусть и относительно комфортном тюремном плену, где тебе ничего не дают решать самостоятельно.       Франц спешил на одну из своих университетских лекций. Утро было теплым и погожим. Несмотря на начало зимы, снега почти не было. Солнечные лучи заливали мощённые тротуары и маленькие аккуратные домики с острыми крышами, на которых сиял иней. Было достаточно тепло, чтобы не носить шапку. Франц улыбался, глядя в небо. Нежный теплый ветер гладил ему волосы. Дома он не улыбался никогда.       — «Эй, Франц! Постой».       Уже второй за сегодняшнее утро неожиданный окрик из-за спины вырывал Франца из своих уютных мыслей.       Франц с неохотой обернулся; намучавшись с порванным рукавом он вышел из дома позже обычного, и времени дойти до университета оставалось впритык.       С Францем поравнялся другой юноша, чуть младшего возраста. Светлые, почти белые, редкие волосы его растрепались от ветра и торчали вверх. Он поправил большие круглые очки.       — «Доброе утро, Людвиг».  Франц слегка замедил шаг.       — «Это правда? Ты вступил в НСДАП?»  Людвиг спросил взволнованным, надрывающимся голосом, проигнорировав приветствие.       День сразу перестал быть таким счастливым и солнечным.       Франц угрюмо пожал плечами. У него не было настроения на долгие подробные объяснения, особенно когда он опаздывал, а вопрос друга больше походил на осуждающее дознавание. — «Уже как пару недель назад...» Всё что ответил Франц.       — «Почему, для чего? Насколько мне известно, эти люди лишь разжигают ненависть. Ищут виноватых. Перекладывают ответственность с себя на других ни в чем не повинных граждан!»       Когда Людвиг был уверен в своей правоте, он был решительно настроен всех вокруг убедить в том же, в чем был уверен сам.       Голос у него был очень тихий, и юноша с явным трудом пытался говорить громче и настойчивее.       «Что за глупости! Тебе должно быть легко рассуждать, будучи богатым. Мою мать недавно уволили; теперь она вынуждена продавать платки на рынке вместе со всяким сбродом; отец и старший брат в две смены вкалывают на заводе, лишь бы только не остаться безработными, забросив свои истинные профессии и увлечения. А скольким немцам вроде нас повезло намного меньше!       Ты видел, что творится вокруг? Тебе не понять, как мне стыдно бесплатно учиться, а не работать, и безвозмездно пользоваться благами, которые таким трудом добывает моя семья. Слышать, как другим моим одногруппникам приходится работать, спать по четыре часа в сутки, пытаясь совместить учебу и труд, чтобы прокормить близких людей. Давно пора было серьёзно взяться за дело, изменить нашу застоявшуюся систему». — Сердито ответил Франц. Его раздражал любой принудительный тон, пусть даже тихий и спокойный. В тот момент он тоже был уверен в своей правде.       Людвиг удивленно вытаращил глаза из-под очков: «Ты правда в это веришь?»       Франц отвернулся от Людвига. У того было невыносимо жалостливое лицо и прожигающе проницательные глаза. От этого Францу часто было перед ним неизвестно за что стыдно. В Людвиге, в его идеально сидящей аккуратной одежде, длинных тонких руках, и особенно этом взгляде, было нечто слишком праведное.        — «Конечно. Я поступил справедливо. Я помогаю своей стране, своему народу, попавшим в трудное положение людям, схожим с моей семьей. Я не могу сидеть и ничего не делать. Смотреть на разворачивающуюся катастрофу и оставаться равнодушным. За этой партией наше будущее, и я искренне хочу быть к этому будущему причастным. Но пока что я всего лишь студент, мало что умеющий и знающий. И я готов рискнуть, если этим риском я смогу принести пользу своей стране и своему народу».        Где-то в самой глубине сердца Франца кольнула игла сомнения в собственных словах, но он не позволил себе признать этого, что бы не прозвучать глупо.       Людвиг молча разглядывал Франца внимательными черными глазами. Эти глаза были темным, но из их глубины шло сияние. От этого мудрого и осуждающего взгляда Людвига Францу стало совсем не по себе. Он поднял воротник пальто, рефлекторно желая отгородиться.       «Я опаздываю на лекцию».  — сказал Франц, махая Людвигу рукой и ускоряя шаг. Он решил, что лучшим поступком будет сбежать от неприятного разговора.       Людвиг молча остался стоять на тротуаре позади, неодобрительно качая головой.

***

      Франц осторожно проскользнул в широкий зал, где толкались и толпились люди. В воздухе застыла атмосфера ожидания вот-вот готового произойти события. Было душно, не то от дыхания людей, не то от приплывших к вечеру в Мюнхен плотных снеговых облаков.       «Эй ты! Ты расклеил агитационные листовки?» — Франца схватил за шиворот грубой наружности мужчина с густыми бровями.        — «Да». — Франц закивал головой .       «У нас есть новое задание для тебя.  — ответили ему и всунули в руки конверт. — Отнесешь это роттенфюреру Шмидту».         Мужчина понизил голос до шепота: «Сейчас решается судьба нашей партии, парень. Мы обязаны победить на выборах, иначе все наши планы пойдут прахом. У наших людей из высших кругов есть на этот счет определенные идеи, но тебе знать их не нужно. Тебе нужно знать, что ты своими маленькими и кажущимися тебе незначительными действиями обеспечиваешь им победу. Ясно?»       «Ясно, герр Беккер!» — Радостно выкрикнул Франц, сжимая в руках письмо; щеки его залились краской. В возбуждении он выбежал на улицу, то и дело проверяя наличие письма под своим пальто.       «Я своими действиями обеспечиваю победу в выборах нашей партии! Я — неотъемлемый участник новой революции! Я сделаю жизнь в нашей стране лучше!» — С наслаждением думал Франц. От воодушевления у него быстро застучало сердце и прокраснели щеки.       Был конец 1932 года; на улице стояла зимняя прохлада; кругом суетились и кричали люди; кто-то вопил ругательства; на соседнем дворе слышались выстрелы; под носом у Франца разбилась бутылка. Он слегка вздрогнул и прижался к стене дома; кирпич в этом месте искрошился, и на нем остались следы огня. Франц провел по ним рукой. Ощущение врезалось в воспоминание. В будущем такие воспоминания вдруг приходят к тебе, болезнно яркой и четкой картинкой, с каждой мельчайшей подробностью. Пошел мелкий липкий снег, который таял, касаясь земли. На противоположной стороне дороги валялся человек в обносках; Франц подумал, что это был пьяница. В паре кварталов отсюда что-то прогрохотало, и повалил черный дым; вероятно, случился пожар. Франц вновь проверил письмо под курткой.       «Скоро наша партия победит и все эти беспорядки и бесчинства наконец закончатся».  — Подумал он.       До дома Шмидта Францу удалось добраться без всяких неприятностей, хотя на улицах царил полнейший беспорядок. Он осторожно постучал в дверь; в доме было тихо. Никто не отвечал. Франц постучал громче. У окна он уловил какое-то движение, и через минуту дверь, удерживаемая изнутри на цепочке, слегка приоткрылась.       «Что вам нужно?» — Строго спросили из полутьмы коридора.       «Вам срочное письмо из НСДАП».  — Отрапартовал Франц. По спине прошлись мурашки.       Дверь распахнулась.       «А, это ты, наш юный активист! Проходи».  — Тон Шмидта изменился при виде лица Франца, словно бы он узнал мальчишку.       Юноша медленно переступил порог, смотря на носки своих ботинок и крепко сжимая письмо в руках. Шмидт резко и нетерпеливо захлопнул за ним дверь. Франц протянул ему письмо, не подымая взгляда. Где-то в глубине квартиры гнетуще громко тикали часы.       «Твое рвение было бы очень полезно в СС».  — Сказал, вдруг, как бы невзначай, Шмидт, беря из рук Франца письмо и ловким движением пальцев убирая во внутренний карман пиджака.       «Что?» — Франц удивленно встрепенулся и непонимающе поднял глаза на мужчину. Он был так удивлен, что даже на время позабыл о своих страхе и робости.       Шмидт пригладил свои рыжеватые волосы; прищурил глаза. Ему было примерно лет тридцать, может чуть больше, но Францу он всегда казался этаким вечным старым воякой.       В доме Шмидта Францу раньше бывать не приходилось, но он видел его в здании штаба НСДАП в форме СС.        — «Говорю, нам нужны активисты вроде тебя в СС. В особых отрядах охраны. У нас вообще, пока что, не так много людей, как требовалось бы. А тех, кому можно верить и на кого можно положиться, и того меньше. Мы должны доказать, что мы главные; не в пример лучше этих глупых штурмовиков из СА. Я бы тебе посоветовал не доверять этим коричневорубашечникам».        Сердце Франца взволнованно забилось. Он в молчании и благоговейном страхе взирал на Шмидта. Франц решил, что, должно быть, герр Шмидт так шутит.       «Ты сейчас где-то работаешь? Учишься?» — Продолжал Шмидт.       «Я… Я студент - историк».  — Пробормотал в смущении Франц. От стоявшего в коридоре запаха табака и собсвенного нахлынувшего волнения Франц ощутил тошноту.       «Да, да, нам определенно нужны люди вроде тебя. Ты же совмещаешь учебу с деятельностью в партии? Конечно, вступление в СС добавит тебе еще забот… Но для тебя это ведь не проблема.  — продолжал Шмидт, словно и не слыша ответа Франца. — Я поговорю с нужными людьми. Дам рекомендации».       «Простите, мне нужно подумать». — Неоправданно быстро ответил Франц. Голос его дрогнул. Он искренне не понимал, почему роттенфюрер так уверен, будто какой-то жалкий мальчишка вроде него, Франца, может им пригодится. Об эссесовцах у них, среди молодежи, сейчас ходили одни лишь легенды - либо пугающие до отвращения, либо таинственно притягательные. Франц был склонен ко второму варианту.       Шмидт развел руками: «Как угодно. Только не затягивай с ответом слишком долго. Через пару дней найдешь моего человека в НСДАП и назовешь ему свое имя; если решишь принять мое предложение, он выдаст тебе новые документы и введет в курс всего необходимого».       «Благодарю вас, роттенфюрер». — Ответил Франц, спеша поскорее уйти. У него заплетались ноги. От полумрака и пристального взгляда Шмидта стало трудно дышать. Массивные золоченые предметы в комнатах казались еще больше, чем они есть на самом деле. Франц ощущал сам себя неуместным и жалким в этом месте.

***

      У Франца были приятели в университете, но настоящим другом - человеком, которому безкорыстно доверял, он мог назвать лишь Людвига, не смотря, однако, на частые разногласия и споры с ним по некоторым взглядам.       Говорить собственной семье о предложении Шмидта было бы, по мнению Франца, только лишними проблемами; мать еще больше бы возненавидела его и его выбор и мучила бы Франца проповедями и отговорками, которые тот всегда пропускал мимо ушей. Отец, вероятно, сказал бы, что Франц — наивный мальчишка, слепо верящий в то, что придумал сам для себя. Но отец был сейчас на работе. Это упрощало Францу его ложь.       Дом Людвига был практически на другой стороне города; возвышался среди ряда небольших, но богатых особняков.       Франц постучал в ворота; за ними показалась пожилая служанка. Положительно ответив на вопрос, дома ли Людвиг, она пропустила Франца во двор. Франц прошел через яблоневый сад к кухонной двери. Служанка шла впереди.       Через пару минут к Францу спустился Людвиг. Он был мрачен и печален на вид. Но это было лишь обманчивой видимостью. Под глазами, спрятанными за линзами очков, виднелись темные круги. Вероятно, опять читал по ночам какие-нибудь научные книги.        Франц искренне верил, что однажды его друг станет великим изобретателем или ученым. С Людвигом он был знаком с самого детства; они вместе ходили в школу и проводили каникулы. Сейчас Людвиг выбрал себе иной путь, нежели Франц и пошел учиться в подходящий ему технический вуз.       «Зачем пришел?» — Беззлобно спросил Людвиг. Франц нервно пригладил клечатый шарф на своей шее.       «Кое-что случилось. Мне надо обсудить это с тобой». — Прошептал Франц, делая шаг к другу. Ботинки оставили на похрустывающем снегу цепочку следов. Он взглянул на них с мыслью, что шел извилистым путем из ниоткуда в ничто.       Людвиг понимающе кивнул головой и сделал рукой пригласительный жест в сторону дома.       — «Опять что-то о твоей обожаемой партии?» — Саркастично осведомился он. Слово "партия" он почти что выплюнул, пропитав желчной усмешкой.       — «Можно сказать и так...». Франц осторожно подбирал слова, проигорировав тон друга. Светлая комната на втором этаже. Белые занавески, стол из дорогого лакированного дерева. На полу лежал ковер. Здесь было придельно чисто, все вещи - аккуратно расставлены по местам. Францу всегда казалось, что здесь было слишком уныло от стирильности.       «Ты сошёл с ума!» — Людвиг вскочил с кровати, на которой сидел. Заправленное одеяло съехало на пол.       Франц расположился за столом напротив Людвига и смотрел на него, подперев рукой щеку.       «Но ведь это такое заманчивое предложение! Мне никогда не попасть в СС самому. Черт его знает, по каким на самом деле причинам роттенфюрер предложил мне помочь вступить в СС… И зачем этим людям вообще понадобилось набирать ещё новичков… Но служба там открывает для меня огромные перспективы в карьере. Во власти, успехе, уважении, положении в обществе…       Если бы я пришел сам, никто бы меня не принял. Там были такие строгие критерии отбора… Настоящая элита. Я бы не прошел ни по каким параметрам.       Но с началом 1933 года у партии стало много сторонников, штаб расширился и набор в СС — тоже… Я могу стать одним из людей, вершащих историю будущего, благодаря рекомендациям Шмидта. А если откажусь — дорога туда навсегда для меня закрыта. Я лишу себя единственной возможности вырваться из не нравящегося мне моего образа жизни, лишу себя шанса добиться чего-то стоящего!» — Сказал Франц, подымая голову и вызывающе смотря в глаза Людвигу.       Тот отвел взгляд. Впервые, взгляд отвел первым Людвиг.       «Тебе решать. Если ты так этого хочешь, то разве могу я, или кто-то ещё, остановить тебя? Вечно ты идешь всем наперекор. Жадно добиваешься своих желаний. Задумывался ли ты когда-нибудь, чего будут стоит тебе эти мечты? — спросил Людвиг. — Что значит лишишься единственной возможности, Франц? Возможностей бесконечное множество. Что мешает тебе выбрать иной путь? Путь, который бы так же сделал тебя счастливым… Не через чужие страдания».        Франц пожал плечами.       — «Не вижу в этом ничего плохого. Разве мы живем не для того, что бы осуществлять то, что желаем? Что планируем? Считаем необходимым и нужным? Вступив в ряды СС, я буду приносить пользу обществу и стране. Историк, вершащий историю! Да и для себя получу привилегии, уважение и возможную прекрасную карьеру».       Людвиг продолжал не смотреть на Франца.       «Я не буду тебя останавливать.  — повторил Людвиг. — Но могу предупредить, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ты словно совсем не видишь всей уймы недостатков, неувязок и грехов тех, кого хочешь поддержать…».       Людвиг наконец-таки поднял свой мрачный взгляд на Франца.       Тот улыбнулся: «Не беспокойся. Я буду к этому готов». 

***

      В зале стояла полнейшая тишина. Франц в волнении бесшумно тер пальцы рук. Он слышил биение собственного сердца. На нем была форма рядового СС. Документы, лежащие перед ним на столе ещё с утра, всё ещё не были разобраны.       «Выиграли! Мы выиграли выборы! Гитлер провозглашен канцлером Германии!» — В зал ворвался молодой мальчишка с газетой в руках.       Зал разом ожил, зашевелился, заговорил; будто открыли на реке плотину, и вниз хлынули тонны потоков воды. Франц со вздохом облегчения оглядел шумящих и суетящихся вокруг соратников.       «Наконец-то мы этого добились!».  — Радостно думал Франц.       Он чувствовал себя абсолютно спокойным и счастливым; у него была приятная и размеренная работа; планы, к которым он стремился и часть которых начала удачно и стремительно исполняться; он был частью огромной, слаженной организации, кирпичиком в ведущей в небо башне, и эта мысль собственного важного предназначения грела его сердце.       А потом начался Ад.

***

      Франц бежал по улице, закрыв лицо носовым платком от клубов черного едкого дыма. С верхних этажей сыпался пепел и искры; Франц ободрал и измазал в саже свою новую форму лейтенанта и это огорчало его даже больше пожара, охватившего здание НСДАП; огонь мгновенно потушили, и ни здание, ни кто-либо из людей не пострадали, за исключением одного штурмбанфюрера, взрыв чьей машины и послужил началом этого коротковременного возгорания. Франц по несчастью в этот момент как раз выходил из подъезда; его слегка оцарапало мелкими осколками и обдало жаром пламени; юноша бросился в сторону, не сразу осознав произошедшее; но уже через пару минут он кричал в окна, чтобы звонили пожарным. Поджигателя так и не обнаружили.       Учитывая царившие беспорядки, мелкие пожары, взрывы и перестрелки стали чуть ли не обыденностью. Привыкший к жестокости Мир, видимо, до сих пор не считал, что её было достаточно.       Радио вопило о поджоге Рейхстага; говорили, это устроили коммунисты, чтобы не позволить пришедшей к власти партии национал-социалистов полностью выиграть выборы. Франц им верил. По улицам родного Мюнхена тоже было не безопасно ходить, хотя и всё основное действо перенеслось в Берлин, столицу. Учрежденное Герингом гестапо зверствовало не меньше оппозиционеров НСДАП. В Мюнхене также начались аресты, и возросло негодование в сторону гестапо и СС от остальных местных жителей. Многих немцев в соответствующей форме избивали или устраивали на них прочие уголовные покушения. Но Франц был из тех, кто, несмотря на это, своей формы не снимал; делал это он отчасти и потому, что разборки с гестапо беспокоили его больше, чем ненависть простых обывателей.       Откашлявшись, Франц вытер платком, которым до этого закрывал лицо, щеки и ладони от сажи. Последние искры огня умирали под струями воды из пожарных шлангов. Несколько капель упало на Франца. Постояв еще немного и посмотрев, как к пожарным подошел один из старших эсэсовцев, Франц направился домой.       Он уже готовил себя к очередным угрюмым и презрительным взглядам в свою сторону от родственников, к шепоту за его спиной и сердитым смешкам, к тому, что надо держать себя в руках, как вдруг, спину пронзила острая боль, так, что Франц даже сдавлено вскрикнул.       Юноша коснулся рукой правого бока и почувствовал, что пальцы наткнулись на что-то металлическое; он поднес руку к глазам — вся ладонь была в крови.       Франц растерянно оглянулся и потерял сознание.

***

      Пахло йодом, спиртом и какими-то лекарствами.       Франц открыл глаза. Над ним был белый потолок. Франц несколько минут глядел в этот потолок, пытаясь осознать произошедшее. Потом повернул голову.       Он был в больнице; рядом располагались еще несколько коек с людьми, кто с забинтованными головами, кто со сломанными руками или ногами. С другой стороны кровати оказалась пустая тумбочка. Кровать и тумбочка Франца были крайними у стены. Франц попытался встать; в боку закололо. Он приподнял белую больничную рубашку и потрогал свой бинт.       «Не трогайте. Вам пока что нельзя шевелиться!» — Выкрикнули прямо над ухом Франца.       Вздрогнув, Франц обернулся. Напротив его кровати стоял молодой врач, на вид примерно одного возраста с Францем, предположительно, немного старше.       «Что со мной произошло?» — Поинтересовался Франц, вновь ложась на кушетку.       «Вас ранили металлическим осколком, не то куском обшивки автомобиля, не то еще какой арматурой. Подкрались сзади, и, словно ножом, проткнули Вам бок. К счастью, никаких внутренних органов повреждено не было. Через пару дней заживет, как не бывало».  — Врач улыбнулся; говоря, он смотрел куда-то себе под ноги; у него был приятный мягкий голос; он создавал впечатление человека умного и уверенного в себе; бледное веснушчатое лицо закрывали кудрявые темные волосы.       Франц задумчиво уставился на игравшие в этих волосах солнечные блики. В голове стоял туман.       «Кажется, я ещё не совсем пришёл в себя».  — Растерянно пробормотал Франц.       «Тогда, пожалуй, я Вас оставлю».  — Врач наконец поднял глаза на Франца; взгляд его больших темных круглых глаз казался слегка безумным.       «Но Вы же снова придете ко мне?» — Поинтересовался Франц.       «Конечно.  — врач тихо рассмеялся. — У нас тут нехватка персонала. Приходится лично всех оббегать».        Франц остался один в облаке своих размышлений. Собственно, размышлять - это было единственным, что он сейчас мог делать. Через кровать в палате располагалось окно; в нем виднелся кусочек неба с облаками и ветки деревьев. На ветке сидела какая-то птица, отсюда Франц не мог разглядеть, какая именно.       Франц никогда не отличался общительностью и эмоциональностью; с людьми он сходился с трудом и без особой радости; они и отношения с ними были совершенно не понятны, не притягательны и скучны. Саморазвитие и науки занимали юношу куда больше социальной жизни. На всех окружающих, за исключением Людвига, в котором с раннего детства обнаружил родственную душу, Франц смотрел как на объекты — полезные, бесполезные, необходимые для того или иного действия или какому-либо действию препятствующие.       С Людвигом Франц ощущал чуть большие расслабленность и доверие чем с многими другими; с ним без опаски можно было поговорить по душам на любые темы; отчасти Людвиг придерживался иных убеждений и верил в иные идеи, но в общем на мир смотрел таким же взглядом, как и Франц. Он был сродни его Ангела-Хранителя, всегда готового дать мудрый совет или ответ на вопрос.       Сейчас, как никогда, Францу захотелось повидаться с другом; рассказать о произошедшем, о поджоге Рейхстага, о гестапо, о своем ранении… Бесценный дар - быть хоть кому-то в этом мире искренне интересным и по-настоящему к тебе эмоционально привязанным, который многий принимают как обыденность. Но Людвиг даже не знал, что Франц в этой больнице. С Людвигом Франц не виделся после начала перестрелок и арестов гестапо штатских людей на улицах.       Он впервые в жизни почувствовал себя одиноким.       Через час к Францу вернулся врач.       «Как Вы себя чувствуете?» — Приветливо спросил он.       «Отлично.  — ответил Франц, натянуто улыбаясь. — Долго мне еще тут лежать?»       «Не терпится вернуться к своим деловым обязанностям?» — С легким недовольством уточнил медработник.       Похоже, он знал, что Франц — офицер отрядов охраны, и офицеров охраны недолюбливал.       «Не то что бы. Просто очень скучно». — Равнодушно пожав плечами, сообщил Франц.       «Придется Вам потерпеть. Хотите, я принесу Вам какие-нибудь книги?» — Предложил врач, кажется, сам удивившись такому дружелюбию по отношению к явно неприятному ему эсэсовцу.       «Конечно». — Франц этому искренне обрадовался, даже вновь приподнялся на кровати.       «Тогда я поменяю Вашу повязку, а затем принесу что-нибудь из своих книг».  — Улыбнулся врач.       Франц кивнул.       «А я смотрю, Вы очень серьезный молодой человек».  — Снимая бинты, врач продолжал разговаривать.       В его худом, усталом лице светились неподдельные человеколюбие и миролюбивость. Похоже, что он был способен помогать каждому и прощать всё любому, кто нуждался в его помощи.       Франц невольно приподнял уголки губ в слабой улыбке.       «Возможно». — Сказал он.       «И не очень-то разговорчивы».  — добавил врач.       Прикосновения сухих длинных пальцев врача были легкими, уверенными и приятными. Он кинул грязные бинты в коробку и взял чистые, смоченные спиртом. Франц посмотрел на свой шрам. Тот и правда был не очень большим и заметным. Францу стало даже обидно, что ранее он потерял сознание, а теперь торчит тут из-за такого пустяка.       «Что Вы кривитесь? Неужели вам больно? А может страшно?» — усмехнулся врач.       Он уже поменял бинты и теперь протирал ваткой со спиртом свои руки. Глаза Франца гневно вспыхнули, но он сохранил спокойствие. Врач явно нарочно над ним подшучивал.       «Ничего».  — Буркнул он.       Оправдываться Франц ни перед кем не любил. Лучше пусть считают его гадом и глупцом. Зато потом он утрет нос всем, кто ошибочно так о нем думал, и выиграет вдвойне. Не его проблемы, что другие не улавливают сути его логики.       Врач печально улыбнулся.       «Я Йозеф. Йозеф Вейхман».  — Он протянул Францу руку.       «Франц Рихтер».  — Сказал Франц, без особой охоты пожимая руку в ответ.

***

      Вскоре Йозеф принес Францу стопку книг; за те пару однобразных дней, что Франц провел в больнице, он с жадностью прочел их от начала до конца. Когда Йозеф приходил проверять состояние Франца и менять его повязки, то с искреннем воодушевлением обсуждал с ним прочитанное. Они сходились во многих вкусах. Йозеф, с неизменной печальной улыбкой, разъяснял Францу не понятые тем в книгах моменты. Францу нравилось его слушать; Йозеф говорил просто, открыто и доступно, но в каждом его слове присутствовало ощущение смысла и глубины.       На второй день, Йозеф, меняя бинты, обеспокоенно нахмурился: «Не нравится мне Ваша рана. Напоминает заражение… Надо промыть и обезвредить, и Вам лучше еще побыть здесь... Я сообщу Вашей семье и в СС о том, в каком Вы состоянии».        Франц разозлено сжал пальцы в кулак.       «Вы знаете, что я служу в СС?» — Удивился он.       Йозеф засмеялся: «Вас притащили сюда в форме, которую я не с чьей не спутаю».        «Ясно. Если Вам не трудно, я бы хотел попросить Вас еще и сообщить в мой институт. В такое время, я боюсь, могут выгнать за малейшую провинность».  — Смущенно попросил Франц, отводя взгляд. Он стал мять в пальцах кончик своей рубашки. Ему было ужасно неловко просить об одолжении незнакомого человека.       Йозеф спокойно кивнул.       — «Конечно, я понимаю. А на какую Вы профессию обучаетесь?» — Он казался искренне заинтересованным, а голос не выдывал ни нотки обиды или недовольства. Это немного успокоило Франца.       «Я историк».  — Ответил Франц.       Глаза Йозефа с любопытством заблестели.

***

      На следующий день у Франца поднялась температура, а шрам вздулся и покраснел, но к вечеру, стараниями Йозефа, воспаление отступило и в последующие дни не возвращалось.       «Вам просто фантастически везет! — смеялся врач. — Теперь я абсолютно уверен, что Вы в полном порядке».        «Я рад».  — Без особых эмоций ответил Франц.       Йозеф положил Францу руку на плечо и слегка ободряюще похлопал по нему. Рука Йозефа была приятная — теплая и сухая.       «Спасибо Вам. За столь огромную заботу и внимательность ко мне».  — Сказал Франц, с удовольствием ощущая прикосновение этой руки на своем плече. К своему удивлению, за время прибывания в больнице он уже успел привыкнуть к Йозефу.       Он поднял глаза на нагнувшегося к нему доктора. В сознании клубилось ощущение покоя и умиротворения.       От врача распространялся сильный запах лекарств и антисептиков, но он казался Францу уже привычным и не отталкивающем.       Йозеф был не против, что его рассматривают.       Вблизи черты лица Йозефа выглядели еще более правильными и нежными. Франц изучал их, как некую схематическую структуру — у него была хорошая память на лица — вытянутый овал, на нем — прямой, с легкой горбинкой, нос, как и щеки, покрытый светлыми веснушками; у уголков глаз играли пока что совсем мелкие морщинки; губы мягкие и не тонкие, с четко очерченным контуром. Когда Йозеф улыбался, губы он характерно поджимал, а на щеках его появлялись ямочки.       «Господи, и зачем только мне детальное представление о лице какого-то врача? Даже не смотря на то, что оно очень привлекательное и симпатичное. Как и он сам».  — Подумал Франц.       Ответ на этот вопрос породил в голове Франца слегка внезапное, но не сильно его самого удивившее откровение.        Он осторожно заправил прядку кудрявых длинных волос Йозефа, выбившуюся из его прически, тому за ухо. Франц слышал быстрый стук своего сердца. Собственный поступок поверг его в ужас. Но в данный момент, кроме волнения и страха, чувство было ещё и отчасти приятным. В нем была надежда. Происходящее виделось Францу сейчас лишь прекрасным сном, нереальной иллюзией, в которую он до конца не верил. Правда, и осознание реальности ситуации настигло юношу достаточно скоро.       «Только бы он воспринял это как шутку!» — Умоляюще подумал Франц.       Йозеф быстро отвел взгляд от Франца, и кончики его изящных, немного оттопыренных ушей ярко покраснели.       Франц впервые за последние месяцы естественно и неподдельно засмеялся.       «Ведите себя подобающим образом, пожалуйста!» — Негодующе прошептал Йозеф, но изображать деланное возмущение ему удавалось с трудом.       Франц ощутил, как предыдущее чувство волнения и возможной надежды на взаимность охватывает его ещё сильнее. Франц никогда до этого по-настоящему не влюблялся, да и сейчас не был уверен, что это именно та самая эмоция. Он точно знал, когда в редкие моменты всё же испытывал увлечение человеком, что всегда испытывал это ощущение исключительно к другим юношам, и достаточно быстро узнал, что это воспринимают нежелательной странностью. Ему не особо хотелось влюбляться странным образом, и он предпочел не влюбляться вовсе.       Испытываемое сейчас Францем скорее походило на желание, на стремление, сродни тому, как он желал не подчиняться родителям, желал вступить в партию, служить Германии, как желал получать новые знания в университете, желал купить красивую историческую книгу с иллюстрациями. Только теперь это желание было направлено на человека. Франц желал психологически сблизиться с Йозефом, сделать его частью своей жизни, своего мира, втянуть его в них, заполучить его в свою жизнь. Не важно как, и в какой роли; соратника, друга, любовника. При невозможности одной категории Франц был бы смиренно удовлетворен и другой. В любом случае, это означало бы, что Йозеф займет некое высокое место в структуре его бытия.       О каких-либо откровенно романтических сторонах вопроса Франц в данный момент вовсе и не помышлял, хотя и ощущал необычное для себя особенно сильное воодушевление и возбуждение. Воспитание и нынешнее положение никоим образом не позволяли ему до конца признаться самому себе в том, что он способен влюбиться в другого юношу, даже если он и испытал сейчас именно это чувство.       Эмоции и мысли, сталкиваясь, метались в голове одна к другой. Франца охватил страх, что желание заполучить внимание Йозефа может не осуществиться; что он навсегда упустит шанс не потерять своего нового знакомого.       Франц не был уверен, правильно ли он истолковывает ответные эмоции Йозефа, но все же ему очевидно было на что надеяться.       «Мы встретимся с Вами, после того, как я выпишусь? Вы знаете, где я учусь, и, вероятно, где я живу… Может, оставите и мне хоть какое-то упоминание о себе?» — Осторожно попросил Франц.       Только Йозеф, улыбнувшись, хотел ответить, как ворвавшаяся в палату медсестра срочно потребовала его помощи. Уши Йозефа вновь побелели и он, махнув рукой Францу, убежал.       После обеда Франца выписали. Йозеф так и не явился.

***

      На третий осторожный удар Франца костяшкой пальца по двери, мать отперла её.       «Вернулся-таки! Так тебе и нужно! Праведная кара настигла тебя».  — Воскликнула она.       Франц, угрюмо опустив голову, зашел в дом. Сейчас этот дом казался ему невероятно тесным, мрачным и бедным.       Отец оказался дома; он сидел за столом, помешивая ложкой чай. Франц с ним поздоровался.       «В отличие от тебя, я совершил этот поступок из необходимости; ради спасения нашей семьи, а не из-за слепого идеализма и юношеского максимализма».  — Вдруг сказал отец.       Он показал Францу партийный билет НСДАП.        — «Не вздумай радоваться, считая, что теперь я на той же стороне, что ты, и разделяю твои позиции. Я с отвращением захожу в ваше здание, оккупированное лжецами и эгоистами. В молодые годы я работал в полиции, и лучше уж пусть на старости лет займусь тем же, чем буду преследуем своими же коллегами из-за нелепой смены идеологии властей. Если я буду среди партийных полицейских, нашу семью никто не тронет. Упаси бог, из-за тех идиотов пострадают мои родные, близкие, дорогие мне люди. Даже такие, как ты, Франц».        Франц склонил голову.       «Я понимаю, отец».  — Спокойно ответил он, но в душе его все же всколыхнулось ликующее и удовлетворяющее чувство собственной победы.

***

      На следующий день Франц вернулся в институт, где, разузнав у товарищей, что он пропустил, понабрал тетрадей и теперь по вечерам дополнительно занимался по пропущенным темам; за пару дней он восстановил все свои пропуски и недочеты в знаниях. В эти же дни пришлось разбираться и с делами СС и шить новую форму для себя в замен утраченной.       «Навестить Людвига я еще успею».  — Подумал Франц.       Особого желания к долгим рассказам о себе и тяги выговориться Франц сейчас не испытывал.        По Людвигу он не скучал.        В круговороте всех этих одновременно навалившихся обязательств Франц и о Йозефе вспомнил только через неделю.

***

      В воскресенье, наконец, управившись с делами, Франц вспомнил о спасшем его враче. Мучительное чувство возбуждения, а вместе с ним желание добиться расположения Йозефа — вновь нахлынуло на Франца. Он, повинуясь одной из основных действующей сил своей жизни — внезапно рождающемуся в его мыслях отчаянному желанию добиться какой-либо порой совершенно иррациональной цели, добрался до больницы, где неделю назад его лечили.       Больница была ближе к окраине Мюнхена, и маршрут занял у Франца минут сорок; движение в городе было кошмарным, все медпункты забиты, а врачи завалены работой. Франц постоял у дверей нужного ему госпиталя, смущенно глядя на вносимого туда раненого и, пройдя в вестибюль, поинтересовался о Йозефе Вейхманне.       Первая медсестра его проигнорировала, вторая сказала, чтобы Франц убирался и не путался под ногами, третья, что Йозеф сейчас очень занят.       Вздохнув и еще не много бесцельно потоптавшись в коридоре, Франц уехал.       «В конце концов, — подумал он — Я ничего о нем не знал. Мы были знакомы всего пять дней. Показавшимися мне невероятно долгими. Может быть, я ошибся. И моя надежда была ложной».        Франц уныло глядел в окно трамвая, на котором возвращался домой. Желание растаяло так же внезапно, как родилось. Франц впал в апатию.

***

      Вернувшись домой, Франц заметил, что из почтового ящика торчит уголок письма. Вытянув его, Франц обнаружил свое имя. На письме стояла пометка гестапо. Похолодев, Франц прямо во дворе вскрыл и прочел письмо. К его облегчению, гестапо положительно интересовалось его отчетами и работой с документами, а также тем, что его отец один из полицейских; из-за нехватки кадров многим эсэсовцам средних званий с хорошей репутацией предлагали должности. Францу грязную работу выполнять не хотелось. Сложив письмо, Франц прямо с ним в руках направился к дому. Он чувствовал себя уставшим. Может, так сказалась болезнь. Хотелось выпить чаю и, завалившись на кровать, слушать в тишине грампластинки, а не разрешать политические проблемы и вершить революции. Хотелось хоть немного спокойствия и тепла. На секунду он даже поверил, будто это возможно.       Когда Франц зашел в дом, там было тише и мрачнее обычного. Мать понуро сидела за столом, подперев рукой седую голову.       «Франц, я должна кое-что тебе сообщить…» — Тихо, запинающимся голосом начала она.       Франц замер на пороге.       «Твоего друга детства… Людвига фон Циммермана больше нет. Его… Убили. Расстреляло гестапо».  — На одном дыхании выпалила мать.       В глазах её стояли с трудом удерживаемые слезы.       «Это произошло пару дней назад, я только узнала… И ты тоже, видно, не знал… Его отец ждет нас на похоронах».  — Не выдержав, она все-таки заплакала.       Руки Франца задрожали; он смял письмо, которое все еще держал в руках, и оно, выскользнув из его пальцев, упало на пол. В глазах у Франца потемнело. К горлу подступил комок, стало трудно дышать. На него нахлынула ледяная, непроницаемая и мучительная волна мрака и боли. Отступив на шаг назад, Франц наступил на смятое письмо, но даже не заметил этого.       Внутри его души что-то оборвалось. Все кошмары и горести детства обрели формы и восстали перед ним, раздавливая и удушая собой. Вот он стоит, один, не такой как все вокруг, запуганный, неправильный, боящийся озвучить кому-либо свои истинные чувства и мысли, потому что следом неизменно придут насмешки или наказание. Он привык притворяться при посторонних, но и привык, что у него есть человек, на которого можно полагаться и кому можно доверять свои откровения.       Франц невидящим взглядом посмотрел на мать, на обшарпанные, дощатые стены гостиной, которые прикрывали картины с осенними пейзажами; все было здесь давящим и чужим.       И больше некуда было податься. Больше не было спасительного света, который дарил в этой тьме собственных сомнений и жестокости мира ему его единственный друг.        Франц вновь, как в ранней юности, почувствовал себя слабым и беспомощным, не способным противостоять ужасам окружающего его мира, не способным ни убежать от них, ни бороться с ними. И это чувство слабости было худшим чувством на свете. Оно убивало не только веру в себя, но и веру в жизнь. По правде сказать, обладанием такой веры Франц никогда не отличался. Родители и окружающие слишком загнобили его. Людвиг в свое время стал для Франца первым шагом и опорой на пути к выходу из этой бездны. Теперь же, между миром и Францем начали вновь вырастать стены отчуждения. Он еще больше погрузился в работу и совершенно замкнулся в себе.       Йозеф же сам найти Франца так и не попытался.       А через полтора года Франца перенаправили в Берлин.