Исповедь

      «Простите, это Вас прислали для составления инспекционного отчета в СС?» — Высокий молодой человек нагнулся к Францу, сидевшему на стуле в приемной дворца принца Альберхта.       «Да». — Ответил Франц, подымаясь и поправляя свою форму.       Его светлые волосы были аккуратно уложены, но Франц машинально продолжал постоянно их поправлять. Юноша кивнул головой, прося Франца идти следом за ним. На лице юноши было надменно-презрительное выражение, крайне раздражающее Франца, но портить отношения по таким мелочам с соратниками — страшное дело.

***

      Уже 3 года Франц жил в Берлине; он закончил с хорошими оценками институт, и, хотя в данное время в службе СС его образование не имело значения, оно очень сильно помогало ему в работе. Францу много приходилось возиться с документами и сотрудничать с гестапо. Отдел Франца занимался работой над агитационными, историческими и воспитательными материалами; распространял и задокументировал угодное режиму и искал и искоренял не угодное.       Близких отношений Франц ни с кем не имел, да и сам к ним не стремился. Он много читал и мечтал; иллюзорные герои заменяли ему близость с настоящими. Вспоминать некогда дорогих людей или искать им замену в новых было слишком неприятным ощущением, которого Франц предпочел избегать вовсе.       Насколько ему было известно, отца его, в качестве старшего полицейского, также куда-то перенаправили из Мюнхена.       Отец Франца, хотя до сих пор и не имел напрямую никакого отношения к СС, и вправду очень ловко подгадал момент — вступил в НДСАП по собственной инициативе, а не позже, когда всех насильно стали заставлять подчиняться новой идеологии, и тем самым заручился доверием партии.       Отец был простым, работящим человеком, и его уважали и любили такие же простые рабочие люди, далекие от философских идей и проблем государства. Они всего лишь выживали и защищали родных, настолько, насколько позволяла им совесть в творящемся вокруг них безумии.       Но о своей семье Франц беспокоился мало. Собственные задачи и работа были для него намного важней.       Удалось разрешить экономический кризис; производство и безработица в стране практически исчезли, стремительно развивались технологии и промышленность. Единственное, что омрачало восхищение Франца новой системой — жесткие, вплоть до смертной казни за не выполнение правила, относящиеся, по его мнению, ко многим ни в чем не повинным людям. Среди тех же знакомых евреев и демократов, ныне считающихся врагами государства, у Франца в студенческие годы были неплохие товарищи.       И он искренне не понимал, как то, кем и какой расы родился человек, может влиять на его место в жизни. Большинство великих мировых немецких ученых, музыкантов, философов были среди тех, кого теперь публично призирали и клеветали. Смутно клубились в голове слова, сказанные когда-то Людвигом; их правдивость была слишком болезненна Францу.       И, по сути, Франц и сам по нескольким статьям попадал под определение внутреннего врага народа и последнего негодяя. От этого осознания Франца раздирали противоречия; так ли важна ему его индивидуальность, его личное благополучие, пристрастия и собственное мнение; стоят ли его желания всех страданий, на которые его бы за них обрекли? Францу было страшно, что его могут разоблачить и, как и многих других, покарать. Но, в тоже время, идея правильного, строгого, единого государства, отлаженной системы, казалась идеалистической и привлекательной. И Франц, как и большинство прочих, пошел за этими идеалами.       Франц ощущал, что назревает какое-то событие. Он слишком мало знал, был слишком низкого звания, чтобы стать частью более сложного и высшего процесса организации, чтобы связать все факты воедино; но все же, эти разрозненные наблюдения беспокоили его. Мир вокруг оставался неспокойным; фюрер все не унимался и заходил все дальше и дальше в своих идеях. Франц считал все эти речи пустыми россказнями и несбыточными мечтами. Его начинало тошнить от таких разговоров. Все это казалось бесполезным, крайне эгоистичным, наивным, детским и совершенно не осуществимым даже просто по очевидной логике.       Но многие в эти проекты верили, особенно молодые люди, возраста Франца и помладше. Франца это раздражало; он сам любил порой предаться мечтам и фантазиям, но все же оставался трезвым реалистом. Всяким фантазиям есть предел, когда они переходят грань разумного. И уж тем более нельзя переносить эти фантазии на свою настоящую жизнь.       «Если фюрер и дальше продолжить воплощать в жизнь лишь свои безумные мечты, а не начнет думать практически и стратегически, мы не только не выиграем, но, упаси бог, потеряем все что уже смогли добиться». — Удрученно подумал Франц.       Подобные мысли он, естественно, держал при себе.

***

      Высокий надменный юноша, наконец, провел Франца к нужному кабинету и, проскользнув внутрь, приказал Францу ждать снаружи. Через пару минут Франца пригласили войти.       — «Франц Рихтер?»       Мужчина средних лет, сидевший за столом, глянул в папку, лежавшую перед ним на столе.       Франц качнул головой.       — «Вы прекрасный работник и преданный своему делу человек. И уже много раз раньше оказывали помощь гестапо.       Франц поморщился.       «Не надоело Вам копаться в документах? Понимаю, Вы — историк, архивист…» — Говоря, мужчина постоянно поглядывал в бумаги, лежащие перед ним на столе.       Франц молча слушал.       — «Я считаю, Ваши таланты необходимо применить в ином, более необходимом и востребованном на данный момент отделе. В моем или напрямую связанным с ним. Сейчас, нашей основной целью стоит избавить Германию от внутренних врагов. Тогда, в скором времени, мы сможем истребить и наших врагов за пределами Германии. Так, к чему это я всё веду. Мне, нам, необходимы люди, которые занялись бы работой по вопросам борьбы с противником. Естественно, я не требую от Вас быть солдатом или полицейским. Разведка, поиск агитационных материалов, шпионаж, разоблачение… Все те же ваши документы и бумаги, в которых Вы любите разбираться. Только немного иного содержания. Идет?»       Закончив свою длинную речь, офицер сложил перед собой руки в перчатках на столе и замер, в ожидании ответа Франца.       Франц в очередной раз нервно поправил свою форму. По его лбу стекала маленькая капля пота. Он опустил взгляд в пол.       «Как прикажете, герр оберштурмбанфюррер». — Ответил, наконец, Франц, не подымая взгляда. Капля скатилась вниз по острому носу Франца и упала на пол.       «Отлично! — обрадовался офицер. — Переедете из своего подвала в один из наших кабинетов сегодня же. Не люблю долгих пустых размусоливаний ситуации».       По спине Франца пробежал холод, хотя в закрытом кабинете был горячий душный воздух.       Франц вновь ярко и явно вспомнил, уже порядком растаявшую в воспоминаниях, смерть своего детского друга Людвига. Именно люди этого отдела, связанные с гестапо, куда в данный момент легкой рукой был переведен Франц, оклеветали и приговорили к смерти Людвига по всяким ложным уликам и наводкам, какие предстояло теперь искать для гестапо Францу. Должно быть сейчас, бывший его Ангелом-Хранителем при жизни, Людвиг в лице настоящего ангела осуждающе глядел на Франца с небес. Францу стало страшно и мерзко. Но пути назад уже не было.       Постепенно, Франц заставил свои чувства притупиться, уйти в глубь души. В этой работе Франц видел действие, здесь он мог ощущать свое влияние на вершащиеся в стране события; копаясь в исторических бумажках и мелочных документах, он ни на что не влиял. А Францу очень хотелось быть непосредственным участником. И он в очередной раз перешагнул через свои чувства и совесть, которые в наступившие времена считались лишь недостатками и ограничителями суровой логики. Логики непреклонной, холодной и безупречной. Лишенной сторонних эмоций. В подобном типе отдел видел свой идеал, идеал немецкого офицера СС, к которому вынужденно стремился и Франц.        Оберштурмбанфюррер выпроводил Франца из кабинета и дал своему, раздражающему Франца, помощнику, указания о переводе Франца. Помощник, как всегда, надменно и презрительно поморщился. А Франц гневно сжал пальцы, стараясь ничем не выдать своего раздражения, которое вызывало у него подобное отношение к себе.

***

      Франц лежал в постели в своей крохотной съемной берлинской квартирке, натянув одеяло до самого кончика носа и смотрел на разводы на потолке. Через тонкие стены комнаты были слышны шорохи и отголоски шума и разговоров в других квартирах. Казалось, что весь дом прозрачный, и всё происходящее на верхних и нижних этажах можно было увидеть, как если бы стен и потолков между ними не было вовсе. По крайней мере, фантазия и хороший слух Франца позволяли испытывать ему такое ощущение, по звукам воссоздавая всю схему пространства и его обитателей вокруг.       Ныне, совесть и сомнения Франца после принятого решения уже не мучили; этот выбор был сделан, и отступать от него Франц более не считал возможным. Мучили и не давали ему уснуть, неожиданно для себя самого, совсем иные мысли.       У Франца так больше и не появилось никаких друзей; он сам, по сути, избегал ситуаций всеобщих собраний и развлечений, в одиночестве работая в своей комнате, лишая себя этим самым шансов с кем-то подружиться. И, в отличие от первого пункта, принять окончательного решения и понять свои желания в этом вопросе Франц никак не мог, и метался из крайности в крайность. От нежелания видеть кого-либо вообще, до желания оказаться в шумном большом кругу людей. Кроме того, события недавнего дня заставили Франца в очередной раз подумать о Людвиге, и теперь Франц мучился, вспоминая его.       Затем, Франц вспомнил и врача, которого так и не отыскал. Среди нынешнего окружения Франца не было никого, кого он бы желал хоть немного впустить в свою жизнь. Он представил хорошо сохранившееся в памяти лицо Йозефа, кудри и печальную улыбку. Франца жадно охватила мысль пойти прогуляться по городу в поисках какого-нибудь схожего с ним юноши; ему захотелось любви — платонически и страстно. Но эту мысль он тут же в негодовании и презрении к самому себе отринул. К девушкам Франц относился с уважением и порой даже восхищением; со многими он сотрудничал по долгу службы, но увлеченности к ним не испытывал, как впрочем и ранее, в чем окончательно убедился в себе ещё после выписки из Мюнхенской больницы. Причину этого в себе Франц не искал и не пытался. Раз есть он такой, то ничего ему с собой и не поделать, чтобы не полагали окружающие люди, твердо считал Франц.       Устало вздохнув, Франц, отогнав подальше свои тяжелые мысли, повернулся на бок и попытался уснуть. Сейчас ему вовсе не благоприятствовало совершать необдуманных и эксцентричных поступков, которые привели бы лишь к новым неприятностям и проблемам. Франц научился ответсвенности, не позволявшей более его чувственным желаниям и порывам определять решений в его жизни.       Луна, светившая в окно, скрылась за облаками. В комнате стало совсем темно. Франц заснул, но лишь для того, что бы через пару часов вновь проснуться от кошмарного сна. В голове стучало. Франц выпил стакан воды, но это ему не помогло. На улице уже светало. Франц подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный утренний воздух и в голове юноши слегка прояснилось. Постояв ещё пару минут у окна, Франц стал собираться на работу.

***

      Было воскресенье; стоял погожий денек конца августа. Франц сидел на подоконнике той же съемной квартирки, и курил у открытого окна. Из сада пахло яблоками и прелыми листьями. В голове копошились липкие и едкие мысли; из окна шел сквозняк и было холодно. Франц накинул на плечи свою черную шинель, что бы не закрывать окна — иначе комната пропахла бы дымом. Докурив сигарету, он выкинул окурок прямо на улицу. Потом достал из ящика бутылку шнапса. Покачал её в руке, невидящим взглядом посмотрел сквозь нее в пространство. Сделал глоток. От алкоголя внутри потеплело и мысли упорядочились. Очень странное чувство, тонкая граница, перейдя которую от ощущения сосредоточенности и легкости мыслей впадаешь в похмелье, когда мысли в голове путаются и гудят.        Франц знал о планах вермахта и командования СС в отношении Польши. Приготовления шли полным ходом, в том числе в его отделе. Ложные договоры, политические интриги, наращивание мощи военной техники и прочее, вело к явному началу войны. Немцы не сомневались в своей легкой победе. Тем более над Польшей. Территории которой всегда принадлежали по праву им, как говорило начальство. Советский Союз тоже жадно желал получить назад входившие в его состав земли Западной Украины и Западной Белоруссии.       Франц же начала войны совсем не хотел. Происходящее безумство заходило слишком далеко. Тонуло в каком-то неизбежном круговороте; и этот круговорот затягивал и Франца. Алкоголь и сигареты сейчас были худшим, но безотказным средством стать равнодушным ко всему вокруг. Немцы слишком зазнались. Возомнили себя самыми лучшими, теми, кому всё дозволено. А вот Франц сомневался в себе. В вермахте. В силе Германии.        После двух больших глотков из горла бутылки сомнения прошли.       «В самом деле. Эти земли всегда принадлежали нам. Вернуть их вовсе не преступление. Открытой войны не будет, я думаю. Гитлер придумает какой-нибудь обманный ход, каким ранее выиграл революцию. Я зря так негативно смотрю в будущее». — мысленно сказал Франц сам себе, делая новый глоток.       Вкус алкоголя ему нравился.       И, к тому же, алкоголь прекрасно помогал ему избавляться от ненужных мыслей и колебаний. Но, следуя собственным убеждениям, много и часто Франц никогда не курил и не пил, скорее, этого вообще избегал.       В общем-то, сейчас был первый раз, когда он сделал и то и другое в приличном количестве. В голове застучало; граница между начальным вдохновляющим состоянием к тягостному забытью была пройдена. Франц попытался сесть прямо, но голова кружилась; не сильно, но ощущение было не из приятных. Франц побольше закутался в свою шинель, заставил себя встать и закрыть окно; сделал последний глоток и, оставив пустую бутылку стоять на столе, держась за стену, добрался до кровати и, упав на неё, мгновенно заснул.       Теплые солнечные лучи коснулись спины Франца и черная ткань шинели быстро нагрелась; Франц с блаженством потянулся. Зарылся лицом в чистую, белую, пахнущую мылом подушку. На душе его было светло и ясно. В голове, правда, продолжало до сих пор стучать от выпивки и стало подташнивать, но юноша чувствовал себя вполне счастливым. Он ощущал себя частью целого, всего мира, природы, страны, и всей Вселенной.       Францу казалось, что ничего не способно нарушить этого сладкого покоя и единства, и будущее теперь сулило надежду на хоть что бы то ни было лучшее.       1 сентября этого же года, через неделю, было объявлено начало Второй Мировой Войны.