Исповедь

      Сигаретный дым уходил тонкой синеватой струйкой в туманное утреннее небо. Пожилой мужчина задумчиво затушил окурок в пепельнице. Пригладил седые, блеклые волосы, аккуратно уложенные над тонким, острым лицом. Перевел взгляд ясных, ярко — синих глаз на наручные часы.       Потом взглянул на небольшой сад, раскинувшийся перед крыльцом его дома. В саду было свежо и безмолвно, лишь иногда ветер покачивал ветки кустарников. С листьев и бутонов пышных роз капали крупные капли росы.       На крыльце стоял небольшой стол и два стула напротив.       На одном из этих стульев и сидел старик; для своего возраста старик стариком не выглядел; идеально ровная спина, прямые плечи, сохранившее мускулатуру телосложение. На вид ему было от силы лет пятьдесят; если бы не его печальные, глубоко запавшие глаза, глаза, которые казались намного старше своего обладателя. Вздохнув, мужчина закурил очередную сигарету.       В это время, ажурная металлическая калитка сада распахнулась, и в неё проскользнул человек примерно того же возраста, что и сидевший на крыльце. Он осторожным и ловким движением захлопнул щеколду калитки и медленно, не подымая кудрявой седой головы, поплелся к крыльцу. Его пышные длинные волосы, через седину которых пробивался былой каштановый оттенок, неаккуратно торчали вверх.       «Здравствуй, Франц».— Тихо сказал мужчина, дойдя, наконец, до крыльца и подняв голову.       Встречаться взглядом с сидящим на крыльце он всё же избегал. На протяжении всего этого временного отрезка Франц молча наблюдал со своего места за приближающимся мужчиной, не шевелясь и не говоря ни слова.       «Ты опоздал, Йозеф. Больше чем на час».— отчитывающим тоном проговорил Франц, когда подошедший мужчина остановился напротив. Последнюю фразу он подчеркнул интонацией.       Йозеф снова опустил голову; длинные кудри закрыли ему лицо.       Франц затушил в пепельнице вторую недокуренную сигарету и переложил ногу с одной ноги на другую.       «Дорогой… Кое-что случилось…» — Виновато пробормотал Йозеф. Он взялся своими тонкими сухими пальцами за край стола; на худой руке выступили вены и сухожилия.        «Что именно?» — голос Франца сделался мягче. Его острое лицо оставалось мертвым и непроницаемым. Оно сталкивалось со слишком многими ударами судьбы.       И без того бледные щеки Йозефа сделались словно мел; от этого на них отчетливо стали заметны россыпи светлых веснушек.       «Я был пьян; не слабо, откровенного говоря. И я в порыве чувств и откровенности наболтал всякого нашим соседям». — осторожно начал Йозеф, смотря себе под ноги. — «И, кажется, я сообщил Адриану и его жене, что живу с бывшим эсэсовцем. Я говорил о тебе много хорошего, мол, каким ты был героем, несмотря на то, где работал… Но я не уверен, что Адриан воспринял мои слова в том значении, какое я в них вложил».       Франц с хрустом сжал лежащую на столе руку в кулак; резким движением вскинул голову так, что приглаженная на бок светлая челка растрепалась.       «Тебе кажется?» — В его тихом голосе проскользнули стальные нотки волнения и раздражения.        Йозеф опустил плечи и весь как-то сжался, словно пытаясь спрятаться от не моргающего прямого взгляда пронзительных синих глаз.       «Нет, не кажется. Я точно проболтался».— На одном дыхании выпалил Йозеф. Его длинные и темные, такие же как и в молодости, ресницы затрепетали.        Франц разжал кулак; пригладил волосы и со вздохом отвернул голову в сторону сада.        Йозеф воспользовался этим, что бы поднять глаза на Франца.       Франц дрожал. Впервые за его долгую и полную кошмаров жизнь, Францу было по настоящему страшно за своё будущее. Было страшно умереть и покинуть то, что он имеет. Сейчас Францу было ради чего жить и страх от того, что всё это вдруг может навечно оборваться, холодной ледяной волной окатил его. Франц не испытывал такого страха ни разу за время войны. Теперь всё стало иначе.       «Глупости. Никто тебе не поверит. Да даже если наши соседи и поверили, им никак этого не доказать. Слухи — это не судебная улика».— Начал рассуждать вслух Франц, скорее больше убеждая этими словами сам себя, чем успокаивая Йозефа. В тепле солнечного света начал таять туман и высыхать роса.        — «И почему людям так важно ворошить прошлое?..»       В утреней тишине спокойный голос Франца звучал в ушах Йозефа как грохот артиллерийских снарядов.        «Потому что это не просто прошлое!» — решился воскликнуть пристыженно хранивший молчание Йозеф. — «Поиски нацистов и суды над ними всё ещё продолжаются и люди как-либо к ним причастные караются в высшей мере; и если кто-то докажет твою причастность к СС, то наказан ты будешь соответствующе, и никто не посмотрит на то, какой ты в действительности хороший человек.       Надо было нам всё-таки тогда принять предложение отрядов сопротивления… Официально вступить в их ряды. Стать коммунистами. Героями-победителями. Мы же предпочли быть в тени. Да, пусть я сам в первую очередь предпочел…»       Франц поморщился и вновь повернул голову к Йозефу. Оглядел беглым взглядом маленький старый двух этажный домик с резными окошками, сад перед ним, зеленые занавески в окнах и остывший чай.       «Я считаю, что тогда мы поступили правильно. К черту всю эту политику и их политические кандалы обязательств. Мы заслужили нашу мирную жизнь вдали от всех них. Ты сейчас говоришь так, словно не помнишь всего, что мы с тобой сделали и пережили».— Раздраженно проговорил Франц.       Его даже передернуло от отвращения из-за воспоминаний.        — «Не представляю, как вообще соседи могли поверить в твою историю. Если бы я был в действительности одним из старых избежавших казни нацистов, я бы не жил столько лет с тобой в одном доме… Не спал в одной кровати. Да я одним своим существованием опровергаю и позорю любые идеалы эсэсовцев.        И, между прочим, это будет твоя вина, если меня посадят. Долгие годы мне просто фантастически везло избегать и тюрьмы, и смерти».       Произнеся это, Франц вновь невольно вздрогнул, как от пробежавшего по спине порыва холодного ветра, и опустил взгляд. Он хотел бы ободрить Йозефа, но у него самого сейчас всё выворачивалось в душе и летело в пропасть панического отчаяния.       Франц с усилием встал со стула.       «Мы не должны этого допустить».— сказал он и, помедлив, уточнил — «Ты не должен. Понимаешь, как сильно мы рискуем, скрываясь здесь? Скрывая, кто мы были, и кто есть? Как страшна будет слепая ярость толпы против нас?»       Йозеф снова побелел и вжал голову в плечи. Франц не смотрел на Йозефа, переживая, что тот заметит в его взгляде панику и страх, от чего расстроится ещё больше, чем уже был.       «Я и сам к этому моменту догадался, что натворил. Такого больше не повторится. За нашей обыденной жизнью, действительно ставшей счастливой и спокойной, за моей работой врачом в городской больнице и за твоей историко-искусствоведческой деятельностью в музее, я и позабыл, как жесток может быть мир по отношению к нам, если вдруг откроется истина».— Прошептал Йозеф, кусая губы.       Франц направился к двери в дом.       «А повторения и не потребуется. Нам уже грозят неприятности».— Строго проговорил он.

***

      Днем того же дня, сосед Йозефа и Франца — Адриан, настойчиво напросился к Францу и Йозефу в гости. Было воскресенье; ни Йозеф, ни Франц сегодня никуда из дома отлучаться не должны были, и найти предлог к уходу, учитывая их в целом уединенный от всех и подчиненный распорядку и плану образ жизни было бы трудновато. Соседи несомненно обо всем этом знали.       Да и к тому же, уйти — значило бы оставить без присмотра хлам на чердаке, среди которого Франц сохранил парочку фотографий военных лет. Несмотря на то, что ни на одной фотографии не было и намека на работу Франца, Йозеф ворчал и много раз требовал Франца от них избавиться, утверждая, что те, кому это будет нужно, смогут придраться к любой мелочи. Но всё же, фотографии до сих пор оставались на их чердаке.       «Относись к ним как к истории. Как к вещам в музе… Так отношусь к ним я. Когда-то давно ведь именно ты просил меня сделать эти фотографии и сохранить их… Теперь же они будят во мне воспоминания. — отвечал Франц. — И согласись, тяжело отказаться от соблазна порой глядеть на свое юное лицо…»       Придумать, где ещё можно было спрятать фотографии или как их уничтожить — что Франц бы не хотел — за время после того как Адриан позвонил Йозефу сообщить о своем визите, они не успели. Адриан подло воспользовался приемом неожиданности и поспешности, придя к ним домой почти сразу же.       Надежда была лишь на то, что, будучи у них в гостях, Адриан и его жена будут на протяжении всего времени в поле зрения Йозефа или Франца, и лезть на чердак и, тем более, рыться там в вещах не догадаются.       Но именно у самых желанных ожиданий есть частое свойство не оправдываться.       Адриан действительно пришел и с женой, и с детьми, и всё они производили много шума, и уследить за каждым становилось всё труднее.       «Вы оба такие скрытные. У вас ни других друзей, ни жен, ни родственников. И живете вместе».— Вдруг насмешливо сказала жена Адриана.       Йозеф слегка побледнел и взглянул на Франца. Тот молча смотрел в окно и помешивал ложечкой чай, делая вид, что не заметил вопроса.       «Так уж получилось. Мы давние друзья, нам обоим некуда было податься; наши семьи погибли. А здесь очень милый, спокойный городок, вдали от суеты и тревожного большого мира».— Ответил, стараясь улыбаться, Йозеф.       Женщина задумчиво покачала головой.       «Это всё еще и очень хорошо, когда не хочешь, что бы кто-нибудь тебя обнаружил, не правда ли?» —Продолжила она.       В её глазах поблескивали хитрые искры.       — «Вы оба достаточно молоды. Вы ведь служили во время войны. Где вы были в те годы?»       Франц медленно повернулся в сторону Адриановой жены. Колючие огоньки в её глазах внезапно напомнили ему взгляд Шульце, и Франца замутило.       «А где же еще быть тридцатлетним мужчинам? Мы воевали, как и все».— Сказал он, снова отворачиваясь к окну. Вид собственного сада успокаивал Франца. Он своими руками взращивал и оберегал растения в нем. Маленькие хрупкие ростки жизни, которую он в силах был создать и уберечь.        «В какой же стране и дивизии?» — Не унималась женщина. Лицо её посерьезнело.        «Послушайте. Мы не обязаны Вам отвечать. Это тяжелый и личный вопрос, который нам не приятно обсуждать».— Категорично отрезал Йозеф, нахмурившись.       Женщина слегка растерялась; Франц молчал. Мысленно он сейчас поливал из железной лейки розовые кусты у дома. Рыхлил землю маленькими граблями. Земля была теплая, солнце грело побаливающую вечерами спину.       «Если бы у Вас погибли все родные, если бы вы пережили голод, лишения, концлагеря, если бы Вы видели и слышали все, что пришлось нам, Вам бы тоже не хотелось говорить об этом. Но Вы не видели». — Горячо добавил Йозеф.— «Я, знаю, вы хорошие люди, и способны понять нас».       В душе Йозефа клокотало негодование уже от одного, что эти совершенно молодые люди, живущие всю свою жизнь в мире без войны, в уюте и достатке смели издеваться и в чем-то упрекать их, стариков, смотрящих столько раз в лицо смерти и страданиям.       Да что они в свои двадцать пять лет знают о жизни? О войне? Лишь обрывки лжи. Презрение, основанное на вскользь сказанных намеках. Которого они с Францем никак не заслуживали. Ни от этих людей. Людей, готовых судить их на смерть лишь из-за собственных стереотипов.       Женщина смущенно покраснела, но тут же нашлась, как съязвить: «Мы то хорошие люди, а вот вы?»       Йозеф посмотрел на Франца. Тот все также молчал. Взгляд его расфокусировался. Йозеф осторожно положил руку на ровное, выступающее плечо немца и погладил. Тот невольно вздрогнул от прикосновения, выходя из своих мыслей; неуместных объятий и чрезмерной нежности, тем более при посторонних людях, Франц никогда не любил.       Йозеф жил вместе с Францем уже около двадцати лет, но сейчас его охватил иррациональный страх, словно рядом с ним сидел не самый близкий человек, а настоящий эсэсовский офицер, дотронуться до которого — действие за гранью вообразимого для еврейского, пусть только и на половину, врача.       Мгновенно поборов эту минутно нахлынувшую совершенно нелепую в их контексте растерянность, Йозеф сильнее ухватился за плечо Франца, приобнимая его. Тому, недовольно поморщившись, пришлось смириться с объятьями.        «Не сомневайтесь».— Йозеф широко улыбнулся Адриановой жене.       «А где же ваш муж?» — Вдруг тихо спросил Франц, оглядывая комнату. На старости лет его голос теперь почти всегда звучал негромко, но, на удивление всегда четко и хорошо слышимо.        «Должно быть, пошел в уборную и заблудился».— Натянуто засмеявшись, ответила женщина.       «Я пойду, поищу его».— Ответил ей Франц, впервые за вечер изобразив улыбку.       По спине Йозефа пробежал тревожный холод. Он остался сидеть в гостиной с женой Адриана. Подлил ей и себе из чайника новой заварки в фарфоровые чашки.       Франц поднялся из гостиной по лестнице на второй этаж; дверь в жилую комнату была приоткрыта. Франц осторожно толкнул её; в комнате было пусто, но некоторые предметы передвинуты. Адриан явно побывал здесь.       «Появится теперь ещё лишний повод для слухов и разговоров. Наша общая жилая комната, а в ней к тому же — наша совместная кровать…» — Расстроено подумал Франц.       Затем Франц заглянул в упомянутую уборную, но там тоже никого не было.       «Остается только чердак…» — Мысленно сказал сам себе Франц.        Внутри нарастало мрачное клокочущее чувство неизбежной кары. Что теперь делать? Что сказать Адриану? И стоит ли вообще что-либо говорить? Франц не чувствовал себя виноватым, и уж точно ни перед этим человеком.       Вздохнув и собравшись с силами, Франц твердым шагом направился к чердачной лестнице; люк чердака был приподнят. Медленно, отсчитывая ступени, Франц полез наверх. Уйти с чердака, кроме как через лестницу и крохотное окошко на большой высоте было некуда.       Немец запрыгнул на чердак. Адриан и вправду оказался там; он осторожно листал страницы альбома, изъятого со дна одной из коробок. Коробка стояла в щели между досками под шкафом, и Франц даже поразился, как за столь короткий срок Адриан успел отыскать именно её.        Адриан испуганно поднял голову, и альбом выпал из его рук. Он открыл рот, но так ничего и не сказав, вновь закрыл. Франц тоже молча смотрел не него.       «Я сомневался, правду ли сказал нам спьяну Йозеф. Но, теперь, я сам вижу, что он не лгал. Иначе, как Вы объясните себя на этих фотоснимках?» — С явной неприязнью в голосе наконец спросил Адриан.       Франц подошел ближе и заглянул в коробку, дабы убедится, что это та самая коробка. Это была она.       «Фотографии ничего не доказывают. Мало ли, когда, где и зачем я был и фотографировался. Йозеф там тоже есть со мной, между прочим».— Заметил Франц, постаравшись говорить как можно равнодушнее.       Адриан усмехнулся: «Сразу же пытаетесь оправдаться. Глупо».       Адриан помахал перед носом Франца альбомом, где была вклеена его, Франца, фотография, рядом с молодым Йозефом на фоне рождественского берлинского собора. Напротив этой же фотографии была ещё одна, с Францем, позади которого виднелись вдалеке кусочки нацистских знамен Рейхстага. И как только Адриан их смог разглядеть? Бледные щеки Франца слегка покраснели.        Адриан говорил спокойно, как судья на приговоре преступника. Франц молчал, уставившись на альбомы и фотоснимки на дне ящика, словно видел их впервые.       «Что же Вами двигало, когда Вы были молоды и жили в Германии? Что заставило Вас потом позорно бежать, проиграв?» — Вдруг с отвращением выпалил Адриан.— «Подумать только, я жил в соседнем с Вами доме, здоровался с Вами за руку…»       Адриан задрожал от праведнного негодования.       Франц сжал свои тонкие бескровные губы, так, что они превратились в одну линию. Глаза его помутнели. Он знал, что Адриан нарочно давит на него, что бы Франц сам признался в своих преступлениях. Франц заложил руки за спину. Он решил, что больше никому не собирается лгать.       — «Я искренне верю, что хорошего совершил уж точно не меньше, чем плохого. Война закончена. И мировая, и лично моя. Больше я никак не связан с теми, с кем неизбежно был. Это напоминание о моих прошлых ошибках и трудностях жизни. Я многое не понимал и не одобрял из того, что мне приказывали. Но…»       Ворвавшийся на чердак Йозеф прервал поток откровений Франца.       «Плевать, что Вы тут отыскали, и что этот дурак успел Вам рассказать! Всё неправда! Он старый, больной человек. Не слушайте его. Фотографии — это просто фотографии. Ну были мы однажды в Берлине, и что? Мало ли кто по каким делам не был там проездом в начале войны… Да и я тоже всё полностью придумал. Напился и выдумал вот такую историю. Вам не в чём подозревать нас!» — Яростно вскричал Йозеф.       Впервые в жизни он так агрессивно повысил голос.       Адриан удивленно на него уставился. Йозеф был очень зол. Это был редкий, чуть ли не единственный случай за долгие годы, когда Йозеф настолько вышел из себя.       «Ваша жена, Мишель, сама мне во всем созналась, в вашем плане, и теперь сидит на кухне чуть ли не рыдает».— Йозеф почти что выплевывал слова. Голос его скрипел от напряжения.       «Вы могли не знать, кем был на самом деле Франц… Мне не обязательно упоминать в полиции, что о том, что Франц эсэсовец, мне сообщили именно Вы, Йозеф. Были такие слухи, я решил проверить… Нашел доказательства. А Вы — невинный сожитель.» — начал Адриан тем же равнодушным тоном судьи. — «И кроме того, Франц мне сам сейчас практически во всем сознался…»       Йозеф бросил гневный испепеляющий взгляд в сторону Франца. Тот виновато опустил глаза. Губы его дрожали. Он чувствовал лишь бесконечную усталость и желание, что бы вся эта ситуация поскорее закончилась и его оставили в покое.       «Я буду это отрицать! Я всё знал. Я сообщник. Я сам прятал эту коробку! И попросил Франца сфотографировать нас в то рождество…» — Вновь повышая голос, вскричал Йозеф, в отчаянии тоже окончательно позабыв о конспирации.       «Я никому не отдам моего дорогого милого возлюбленного Франца. После всего… После того чуда, что мы выбрались живыми… Обрели этот покой и свет… Теперь забрать это у нас с ним вот так, в такое время! Какая злая и нелепая ирония!» — С горечью выкрикнул он, пиная ногой один из стоящих неподалеку ящиков.       Адриан и Франц ошарашено смотрели на Йозефа. Адриан явно не ожидал от Йозефа такого рвения в защите Франца, скорее, напротив, ожидал помощи в его задержании.        Когда Йозеф поделился с ним своей историей, Адриан услышал в словах Йозефа не истинное восхищение, а сарказм.       Йозеф схватил Франца под локоть, словно это бы помешало Андриану увести его.       «Я расскажу кое-что Вам… Расскажу правду во всех её подробностях. Ведь иначе Вы не уйдете. Не успокоитесь… Сдадите нас… Заберете у меня Франца…» — Йозеф глубоко вздохнул, стараясь вернуть себе и своему голосу самообладание. У него вырвался всхлип. — «Выслушайте то, что я Вам поведаю, и только после этого уже решайте, как Вы с нами поступите».       Адриан растерянно кивнул. Он был искренне поражен происходящем.       «Давайте спустимся в гостиную».— попросил Йозеф.       Трое мужчин молча спустились вниз.       «Дети устали. Они пойдут домой».— Смущенно улыбаясь, сказала вошедшим Мишель, также, как они её оставили, сидевшая в гостиной перед нетронутой чашкой чая.        Адриан кивнул. Женщина что-то шепнула на ухо старшей дочери. Та взяла под руки младших братьев и, кинув взволнованный взгляд в сторону родителей, удалилась.       Мишель стала накручивать на палец свои длинные рыжие кудри, глядя в пол. В наступивший тишине было слышно тиканье часов в соседней комнате.       Йозеф сел за стол, напротив Адриана и Мишель. Налил в стакан воды. Протянул Мишель. Сурово посмотрел на Адриана. И крепко сжал в своих пальцах руку Франца, покоившуюся рядом на столе.       «Теперь же, выслушайте нашу исповедь…»