Исповедь

      Резкий запах лекарств и спирта стоял в воздухе больничного кабинета. Йозеф попытался вытереть грязные руки о не менее грязное полотенце, но лишь еще больше размазал по ладоням пятна крови и пепла. Он бросил полотенце и расположился в полутьме за столом около керосиновой лампы. Пригладил темные, коротко остриженные и уложенные назад волосы. В его прическе не осталось и намека на былые пушистые кудряшки.       Было прохладно, и он сел, закутавшись в пальто и шарф. В городе погасили огни. Было очень тихо. Йозеф закурил. Дым ровной и мягкой струйкой потянулся к покрытому копотью и плесенью потолку.       Шла весна 1944 года. Берлин горел. Война на восточном фронте неумолимо проигрывалась Германией. Со своего положения Йозеф видел лишь хаос и мрак; его кружило в водовороте страха и не определенности.       Не смотря на войну, на специфику своего происхождения в данном месте и времени, Йозефу до сих пор удавалось быть максимально аполитичным, заниматься наукой и врачеванием лишь с точки зрения ученого.       Йозеф не мог отказаться от своих увлечений, экспериментов, от достаточно неплохого социального положения и от самих людей, лишь потому, что предоставляющие ему все эти возможности люди имели определенные политические убеждения.       Даже судьба его родственников и сородичей почти перестала волновать Йозефа. То, чем занимался Йозеф в научном и врачебном плане было для него более значимо чем то, на кого он работал.       Но в данный момент никто уже не мог игнорировать своего положения, каждый был невольно захвачен в сложившуюся структуру и автоматически становился причастным ко всем преступлениям.       А Йозеф очень не любил быть к чему-либо привязанным и кем-либо ограничиваемым.       Но непонятное ему самому чувство страха продолжало мешать Йозефу, удерживать его, делало нерешительным и колеблющимся в своих желаниях.       На душе не приятно скребло. Йозеф хотел бы, но никак не мог принять окончательного решения. Хотелось бежать, хотелось исчезнуть, раствориться; раствориться во мраке, времени, в людях; в теплом весеннем свете, в шуме листвы и голосах далеких городов.       Иозеф избрал путь растворения в алкоголе.

***

      Стояла тяжелая, ощутимая, звенящая в ушах тишина. Воздух был давящий и душный, как перед началом сильной грозы. Город замер в мгновении мрачного ожидания.       Франц взволнованно бежал по каменным ступенькам, поднимающимся вверх улицы. От неясного и смутного волнения он постоянно поглядывал на свои наручные часы.       Каждое движение секундной стрелки казалось роковым мечом, отрубающим драгоценные кусочки времени его жизни.       По углам и в темноте улиц мерещились преследующие Франца тени.       Франц ещё не знал, куда и к кому занесет его, но однозначно понимал, что находиться среди гитлеровцев, тянущих его в пропасть пустоты, страхов и мучительной смерти, он больше не в состоянии.       Когда-то давно, ещё до начала войны, Франц действительно искренне считал, что подобный государственный строй — это великолепно продуманная, достойная существования система и восхищался предлагаемыми партией тоталитарными идеями.       Но наивный детский идеализм Франца и вера в то, что новая партия сможет изменить их страну к лучшему были жестоко раздавлены в первые же годы войны суровой реальностью.       В начале пути красивые слова о порядке, строгости, справедливости, долге и силе звучали привлекательно; но они были лишь красивыми и лживыми словами, и, как все прочие красивые слова, существовали только лишь для того, что бы подчинять людей.       Столкнувшись непосредственно с живыми, обычными людьми, с их чувствами, с их горестями и бедами, Франц больше не мог игнорировать их, не мог не думать о них, не мог больше быть беспрекословно и четко по правилам выполняющим приказы эсэсовцем.       Он увидел мир с иной точки зрения людей, людей по другую сторону, и отныне и сам оказался среди них.       Всё, о чем мог мечтать теперь Франц были лишь жизнь без ежедневных побоищ, смертей и голода; жизнь, где каждый шаг не контролировался бы безжалостным аппаратом цензуры. Жизнь, где приемлемость идей на существование определялась бы некими другими, более лояльными и компромиссными законами.       Франц внимательно изучил всевозможные карты и железнодорожные справочники. Составил, пусть ещё только в своем воображении, наименее подозрительный и безопасный маршрут для него и Йозефа в Потсдам. А от туда, возможно, и за пределы Германии, до тех пор, пока в стране не разрядиться обстановка.       Теперь оставалась самая главная и значительная часть, без которой весь план Франца не имел бы никакого смысла — рассказать об этом плане Йозефу.

***

      Франц шагал быстрой походкой, глядя себе под ноги и погрузившись в свои мысли, и испуганно вздрогнул, когда его хрипло окликнул знакомый голос.       «Это опять ты, Франц?» — Позвал голос.       Франц обернулся и увидел Шульце, сидящего на деревянных брусьях в каменных обломках дома. Деревяшки были сухие и отдавали слабым теплом. В этом месте проходила сплошная каменная стена соседнего здания. Никого живого, кто мог бы услышать их, сейчас поблизости не было.       Франц опустился на деревяшку рядом с мужчиной. Позади них висела покосившаяся вывеска магазина обуви, отбрасывая ровный прямоугольник тени на сгорбившегося Шульце. Из-под пыльных разбитых витрин можно было увидеть носки ботинок и туфлей, пока что ещё не растащенных горожанами.       «Что с тобой, Шульце? Чего ты здесь сидишь? Ты, знаешь ли, выглядишь совсем нехорошо». — Голос Франца звучал отчетливо, несмотря на то, что говорил он очень тихо.       Шульце усмехнулся: «Ты себя то видел, приятель?»       Франц пожал плечами.        — «Согласен. Я такой же неприкаенный разгильдяй, как и ты. Я ведь даже не могу сказать, что имею работу. Вся моя деятельность — чистый энтузиазм за который теперь почти не платят и акт отчаяния человека, желающего хоть чем-то заниматься и быть хоть к чему-то причастным…»        Франц перевел взгляд на темнеющее над домами берлинское небо.       Шульце с подозрением сощурился и нагнулся к лицу Франца, внимательно рассматривая его.       «Ты меня сейчас проверяешь? Этим развязным презрительным тоном отзываясь о своей эсэсовской работе? Подловить хочешь? Тем, что я тебе разболтал, что хотел бы в Америку сбежать?» — Спросил Шульце сердито.       Франц растерянно покачал головой. Он не узнавал Шульце. Колючие зеленые глаза того совсем потухли, лицо осунулось и поросло щетиной. Казалось, даже непобедимый цинизм и умение пошутить над самой мрачной ситуацией Шульце были сломлены. Францу сделалось совсем грустно.       «Вовсе нет. Я и сам, откровенно говоря, хотел бы сбежать. И сбегу. В самое ближайшее время». — Сказал Франц, положив голову на руки и запустив пальцы в свои волосы.       Шульце снова боязливо вздрогнул и растерянно уставился на Франца. Некоторое время он изучал его видневшийся сквозь пальцы профиль.       «Ты слишком честный, Франц». — С сочувствием сообщил он.       Франц улыбнулся, подымая голову.        — «Не всегда и не со всеми. Но с тобой мне хотелось бы быть хотя бы от части честным, поскольку, возможно, сейчас мы с тобой прощаемся навсегда, а ты был одним из немногих людей, кого я бы мог назвать своими друзьями».       В глазах Шульце сверкнул какой-то недобрый огонек, но голос его, в разрез с этим взглядом, зазвучал насмешливо-весело.        «Это как-то связанно с той женщиной? Твой предполагаемый побег. Она заманила тебя уехать с ней? Ты повелся на её обольстительную красоту? — Шульце нервно рассмеялся. — Поверь, я понимаю, как может закружить голову и увлечь в безумное приключение женщина… Но ты ведь и меня втянул в свое расследование, а когда я в конце концов кое-что выяснил и поведал тебе об этой женщине, ты резко и без объяснений оправдал её и приказал мне всё прекратить. А потом она пропала, и дело закрыли. Всё как в воду кануло, после того, как прошло через тебя, Франц…»       Франц непонимающе взглянул на Шульце. Впервые со дня их знакомства разговор складывался совершенно не складно и лживо натянуто.       «Что… — только и пробормотал Франц разгневанно. — Ни черта она ни при чем. С чего ты вообще сейчас про неё вспомнил? У меня есть много других более веских причин покинуть страну…»       Франц гневно поджал губы.       «И каких же это причин? Политических? Куда же ты поедешь, Франц? Где, кроме как здесь, на своем посту, найдется место эсэсовскому офицеру? Какая страна примет тебя? Чем собираешься ты заниматься? Что ещё умеешь ты, кроме как убивать и строчить доносы?..       И кроме того, почему это тебя так сильно злит мой вопрос о женщине? Сказал, что хочешь быть со мной откровенным, но продолжаешь лгать. Я никогда не видел тебя с женщиной. У тебя нет женщины. Ты не говоришь о женщинах. Под любым предлогом всегда избегаешь этой темы». — Вспылил Шульце в ответ.        — «Это моё личное дело. И я правда что-то стал с тобой слишком честным. Прощай».       Франц резко поднялся с деревяшки, намереваясь уйти. Он был не способен ответить Шульце на его вопросы. Всё свои фантазии и грезы вдруг показались Францу до смешного непродуманными.       «Да брось, не злись так…» — Более примирительно попросил Шульце. Он протянул Францу руку, продолжая сидеть. Франц пожал её.        В тишине было слышно, как потрескивают остывающие в вечернем воздухе деревянные брусья и балки, на которых расположился Шульце. Ветер равнодушно колыхал весеннюю зелень. В тени, в сырых закоулках под стенами ещё лежали остатки инея и грязного снега, не смотря на то, что зимой то его почти и не было. Где-то очень далеко раздались выстрелы.       Франц, сгорбившись и засунув руки в карманы пальто, пошел прочь от руин. Он устал и запутался. На душе было пусто. Он не знал, что ему делать и куда идти, кроме того, что нужно оказаться подальше от сюда. И с Йозефом.

***

      Йозеф полулежал на диване, запрокинув голову и завернувшись в одеяло. Ноги в ботинках он протянул к огню. Волосы его были растрепаны; на бледных впалых щеках играл румянец.       Йозеф взглянул на вошедшего в комнату Франца своими темными, живыми глазами, и в их глубине затеплились нежные, страстные огоньки. Франц растерянно подошел к Йозефу и положил ладонь ему на лоб. Лоб был горячий. От Йозефа ощутимо несло алкоголем.       «Ты снова напился?» — Печально спросил Франц.        Йозеф молча потянулся, устраиваясь поудобнее на диване; одеяло сползло с его плеч.       «Франц, ты такой замечательный. Твои эти светлые волосы, и черное пальто. Тебе так идет черный цвет. Такой серьезный». — Мечтательно проговорил Йозеф, хватая Франца за галстук и стараясь притянуть его к себе через спинку дивана.       Франц осторожно попытался высвободиться, но Йозеф перехватил его руки за запястья.       У Йозефа всегда был необычайно мягкий, глубокий и тихий голос; даже когда он повышал его или старался говорить громче обычного, интонации его всегда оставались непостижимым образом спокойными.       Йозеф почти никогда не кричал, не злился, не проявлял бурных эмоций; даже будучи совершенно пьяным, он продолжал говорить своим задушевным, полным какой-то скорбной глубины и рассудительности голосом.       Но темные глаза Йозефа, бывшие очень живыми и выразительными, говорили намного больше его слов. Франц отчетливо помнил, когда задумчивый, печальный, холодный, смотрящий куда-то сквозь мир, в вечность, взгляд Йозефа стал мягким, нежным, теплым и живым, останавливаясь на его, Франца, лице. И когда Йозеф, оставаясь всё так же подчеркнуто холодным внешне, впервые так взглянул на Франца, что-то сладостное и теплое кольнуло у Франца на душе.       И теперь, ещё более полный страсти и внутреннего огня взгляд Йозефа совершенно сводил Франца с ума.       Йозеф вообще, будучи пьяным, становился намного чувственнее, но теперь на него вдруг нашло нечто новое. Может быть, потому что он выпил даже больше, чем всегда.       Франц, по-началу категорически не хотевший этого, всё же повиновался желанию Йозефа и, нагнувшись к нему, поцеловал.       Весь план и заготовленный серьезный разговор разбились и потеряли значимую весомость. Францу стало слегка больно от этого.       Йозеф целовался жадно и с упоением.        Затем, небрежно оттолкнув Франца, Йозеф потянулся к столику, на котором лежали сигареты, но не смог схватить их непослушными пальцами и уронил. Сигареты с глухим стуком раскатились по полу. Йозеф вздохнул. Франц подобрал сигареты и, уложив обратно в пачку, бросил её на шкаф, подальше от Йозефа.       Йозеф недовольно ткнул Франца кулаком в локоть, но потом, смирившись, схватил Франца за руку и повлек к себе. Франц лег на диван рядом с Йозефом и осторожно приобнял его.       Взгляд юноши продолжал так же манящее сиять; он улыбался. Франца накрыло волной возбуждения; он напрочь позабыл обо всех разговорах и волнениях прошедшего дня, и даже не пытался сделать вид, что хотел бы сдерживаться. Стыда или смущения он не испытывал.       Франц грубо схватил Йозефа за плечи и повернул лицом к себе, оказавшись сверху; Йозеф засмеялся. На щеках его проступили ямочки. Непослушными пальцами Йозеф смял воротник рубашки Франца; расстегнуть её он, естественно, не смог.       Франц горячо целовал Йозефу шею, плечи, уши; тот смущенно улыбался и, прикрыв глаза, неловко, на ощупь, отвечал действиям Франца.       Францу перехватило дыхание. На душе разливалось сладкое, тягучее, как расплавленный сахар умиротворение.       За стенами дома, где-то вдалеке прогромыхали снаряды. Никто не мог сказать, что случится завтра и как и когда что для кого закончится. Но Франц все равно сейчас чувствовал себя счастливым; за годы войны, где каждый день на глазах Франца умирало огромное количество людей, он отучился от того, чтобы планировать свое будущее, от страхов потерь и перемен, потому что испытал их через чур много.       Единственное что было у них, всё, что имело значение - были несколько секунд текущего момента, способные немного продлить срок их жизни. И ещё несколько следующих секунд. Секунд, которые, возможно, сложатся в день.       Франц растерянно взял в обе свои руки лицо Йозефа и погладил его по щекам. Франц вдруг осознал, что любил его, действительно любил, со всей чистотой и невинностью. Любил больше чем кого-либо в своей жизни. Он не боялся отпустить Йозефа, не боялся потерять, не боялся лишиться. Но в глубине души наивно и эгоистично продолжал желать, что бы тот как можно дольше пробыл вместе и рядом с ним.       Йозеф открыл глаза. Лицо его резко посерьезнело. Франц взволнованно замер.       «Мне так страшно, Франц. Ты единственный по-настоящему близкий мне человек. И как друг, товарищ — тоже… — прошептал Йозеф. — Мир рушится вокруг нас, люди погибают, теряются и страдают… А мы с тобой всё ещё вместе, ни смотря на всё это. Кто мы, где мы, Франц? Мы словно живем в своем собственном мире, сотканном из коротких и крохотных мгновений счастья».       Франц положил голову Йозефу на грудь. Вместе с ровным, вкрадчивым голосом юноши Франц теперь слышал, как неровно и быстро стучит его сердце.       Йозеф запустил пальцы в растрепанные светлые волосы Франца и продолжил говорить, словно ни к кому не обращаясь, пространно глядя в потолок.         — «Мы стараемся не замечать бушующих вокруг нас бурь. Всей тошнотворной мерзости, всех безумств и смерти. Существуем вдали от реальности, от всего человечества. Мы оба потерянные люди, Франц. К чему мы стремимся, чего добиваемся, ради чего живем? Мы могли бы достичь большего, но мы боимся, мы сомневаемся, считаем себя через чур слабыми и в итоге даже не пытаемся что-либо сделать.       Вчера к нам в госпиталь приходил гестаповец. Этот мерзавец смел предположить, что я не являюсь таким же представителем «высшей расы», как он. И даже не смотря на то, что он ничего не смог доказать, мне все равно стало страшно. Потому что мне кажется, что из-за того, кто я, когда и кем родился, я в любой момент могу потерять всё что имею, и никогда не смогу добиться чего-то еще». — Прошептал Йозеф, заглядывая Францу в лицо.        Франц приподнял голову и нахмурился.        — «И что же теперь, вообще ничего не делать, даже не пытаться, из-за глупой идеологии нашей страны? Напиваться? Напиваться ради отрешения и забвения?!»       Йозеф смущенно отвел взгляд.       «Мы не должны сдаваться. Не должны смиряться с тем, что подавляет нас. Должны сражаться за себя. За то, кто мы есть. За наше будущее. — Франц понизил голос, но продолжал говорить с явственным нажимом — Я имею какое-какую информацию, благодаря которой, возможно, нам удастся изменить нашу жизнь. Я устал скрываться, прятаться, лгать и каждый день переживать за тебя и себя.       Ты сам сказал мне, что в первую очередь мы — люди. И если полученная мной информация подтвердиться, мы сможем оказаться на другой стороне, Йозеф. Пусть не в Германии, но на стороне таких же как мы простых людей, немцев и евреев, не заслуженно и не справедливо страдающих.       Со своего нынешнего места я больше не могу приносить никому пользу, не подвергаясь сам смертельной опасности. Мне не справиться в одиночку. Я увидел иные возможности. И теперь я хочу по настоящему бороться!»       Йозеф удивленно уставился на Франца, и лицо его вытянулось.       «Где ты понабрался этих агитационных политических лозунгов? От тебя я меньше всего ожидал, что ты выдашь что-то, что подошло бы словам какого-нибудь коммуниста». — Без выражения сообщил он.       Франц покраснел.       «Коммунисты побеждают в войне». — Заметил он шепотом.       Йозеф встрепенулся. Он неожиданно показался Францу совершенно трезвым.       Глаза Йозефа сощурились: «Не знаю, кто тебя надоумил, но, насколько я понимаю, ты теперь хочешь вступить в какое-то антигитлеровское подпольное сопротивление? При том, что ты до сих пор ещё в полной мере продолжаешь служить в подразделении СС?»        Франц смущенно сжал руку Йозефа. Их пальцы сплелись.        «Да». — Только и сказал тихо Франц. Он открыто и простодушно смотрел в лицо врача.       В конце концов, трактовка Йозефа почти соответствовала действительности.       Повисло молчание. Йозеф серьезно размышлял. Францу стало душно; у него закружилась голова. Как много времени, как много чужих смертей и горестей потребовалось увидеть Францу, что бы осознать, что новая революция вовсе не приведет к спасению их страны, а лишь наоборот до невероятных масштабов взрастит контроль над населением жестокой и пропитанной параноидальной теорией заговора партией.       Но ведь всем людям свойственно меняться, и развитие мыслей вовсе не делает Франца предателем. Он всегда действовал ради лучших побуждений. Так ли это? Не ошибается ли он в очередной раз?       Франц не смог сам себе мысленно ответить на этот вопрос. Он встал, и пройдясь по комнате приоткрыл окно. По крайней мере, в полнейшем безумии и ошибочности одного, самого главного нынешнего течения их страны Франц был уверен абсолютно.       Франц снова сел на диван, на противоположную сторону от Йозефа и подпер голову рукой, так, что бы видеть своего врача.       Ничто не стоит того, ради чего стоило бы остаться там и с теми, кто ненавидел таких как Йозеф, как его близкие, да и, в общем, таких как и сам Франц тоже.       Йозеф продолжал молчать. С легким удивлением Франц заметил, что тот заснул. Франц печально улыбнулся. Очевидно, завтра, когда Йозеф протрезвеет, весь разговор придется начать с начала.       Франц устало подошел к Йозефу и поцеловал в лоб. Йозеф в ответ улыбнулся во сне.

***

      Черный дым от приближающегося к вокзалу поезда ветром сносило в сторону платформы. В ногах у людей летали поднятые в воздух полустертые объявления и обрывки газет. Одна из бумажек, шурша, упала у ног Франца. Франц закашлялся и повыше поднял шарф.       Стоящий рядом Йозеф надвинул шляпу на глаза. Кажется, в действительности, прошла пара дней, но Францу чудилось, словно он ожидал этого момента намного дольше.       Франц ощущал как волнующе трепещет его сердце; ладони вспотели; юноша облизнул сухие тонкие губы.       Он принял бесповоротное, переломное и самое дерзкое решение в его жизни. Решение покинуть родную страну, привычный мир и свое долгим трудом заслуженное место. Решение покинуть свое прошлое, прошлую жизнь, прошлые убеждения и прошлые мечты. Коренным образом сломать всё и рвануться в бездонную пучину неизвестности.        Если бы Франц был один, он бы никогда на это не решился. Только ради Йозефа Франц был готов пойти против своих страхов, только благодаря ему он стал тем, кем стал теперь. Без Йозефа Франц бы не встретил и Ольгу, не поверил ей. Не изменил бы сам своего пути.       Франц скосил взгляд на Йозефа. Тот еле заметно улыбнулся в ответ. Йозеф сейчас думал о том же о чем и Франц — что только благодаря второму он теперь стоит здесь и является тем, кем стал.       Резкий паровозный гудок прервал их мысли; вместе с потоком других людей, в основном рабочих и военнопленных, Франц медленно двинулся в черный квадрат вагонных дверей. Среди пассажиров поезда на Потсдам взгляд Франца изредка вырывал из толпы также и немецких солдат, полицейских, эсэсовцев, врачей… Всё они ехали туда по каким-то своим, неведомым Францу делам, и каждый из них был частичкой некого своего таинственного поручения или побега от него.       До отправления оставалась пара минут; Франц уже сделал шаг, что бы ступить на железную ступеньку, отделяющую вагон от платформы, как непостижимым образом мир вокруг перевернулся и юноша осознал, что падает на землю.       Франц больно ударился поясницей о каменную кладку перрона. Кто-то подставил, нарочно или нет, ему подножку.       Над головой замелькали множество ног в туфлях и ботинках, норовящие вот вот наступить Францу на голову. Франц закрыл лицо руками. Подняться из-за этих несущихся бесконечной волной ног Франц никак не мог, и он попытался отползти в сторону; это ему удалось, но вдруг кто-то грубо схватил его за воротник пальто. Франц видел лишь тяжелые черные сапоги и руку в кожаной перчатке. По телу пробежала дрожь страха. Эсэсовец?       Францу удалось посмотреть вверх. Над ним, нагнувшись, стоял незнакомый молодой человек в военной форме.       В шаге за спиной незнакомца стоял Шульце.       «Это он». — Ледяным тоном подтвердил Шульце.       Глаза Франца расширились от непонимания и удивления.        «Шульце меня предал?» — Пронеслась в его голове одна единственная мысль и тут же канула в ничто.       «Что происходит?!» — Раздраженно воскликнул Франц, не отводя глаз с лица Шульце. Тот отвернулся и завел руки за спину. Больше он ничего не говорил.       Резким движением за локоть офицер поднял Франца на ноги.       «Вы арестованы по подозрению в государственной измене, герр Франц Рихтер». — Холодно проговорил незнакомый офицер.       «Ваши документы?» — Добавил он, и, не дождавшись ответа Франца сам стал рыться в его карманах. Франц рассерженно попытался тому помешать.       «С какой стати, какие у Вас есть доказательства, каковы причины обвинения?» — Вскричал он.       Эсэсовцу удалось изъять и рассмотреть документы Франца. Также, он забрал у Франца и его служебный револьвер.        — «Я уже сказал. Подозрение в государственной измене. Клевета на партию и фюрера. Неуважение к своему долгу, стране и истинной идеологии… Предательство и дезертирство».       Тонкие губы офицера исказились в презрительной усмешке. Франц почувствовал к нему почти тошнотворное омерзение. Он вновь обернулся к стоящему позади Шульце.       «Неужели это ты привел ко мне этого человека, Шульце? Что ты ему обо мне рассказал, какую ложь?! Отвечай!» — Франц попытался замахнуться рукой, но офицер тут же схватил её за предплечье и заломил Францу за спину.       Поезд издал второй гудок.       «Ваш друг поступил правильно, в отличие от Вас, уважаемый герр Рихтер. — ответил за Шульце офицер. — Он поставил служение своей стране и долгу выше вашей дружбы. Позорной дружбы, если то что он о Вас рассказал — правдиво».       Офицер взглянул на Шульце: «Вы были честны и будете награждены за это, не сомневайтесь. Вам не стоит беспокоиться об этом человеке. Он больше уже не Ваш друг, не правда ли?»       Шульце, изучавший носки своих рваных ботинок, поднял голову.        — «Конечно, вы абсолютно правы, унтерштурмфюрер. Когда я узнал то, что знаете теперь и Вы, я понял, что больше не могу доверять этому человеку».       Шульце наконец посмотрел на Франца. В его глазах вновь искрилась хитрая колючая живость. Но совсем не прежняя, чем-то изменившаяся, какая-то чужая и больше уже не знакомая Францу. Он поежился и отвел взгляд первым.       «Вы пройдете с нами. И там уже следствие гестапо решит, виновны Вы или нет, и что известное нам о Вас окажется правдой». — Сказал офицер.       «Но я не могу! Сейчас отъедет мой поезд! Я обязан, по служебному заданию, быть в Потсдаме сегодня же вечером…» — Отчаянно вскричал Франц.       Он бегло осмотрел толпу, ища Йозефа, но нигде того не видел.       «Все Ваши задания отменяются до конца расследования. Мы можем послать телеграмму в Потсдам о том, что Вы не приедите, против которой те, кто вас ждут, не смогут иметь никаких возражений. На Ваше рабочее место в СС также до окончания расследования будет поставлен другой человек. И он либо останется на нем же, либо Вы вернетесь назад. Но это случится не ранее закрытия Вашего дела». — Отчеканил офицер ровным тоном, будто читая с листа.       Франц побледнел.       Унтерштурмфюрер толкнул Франца в спину дулом револьвера и потащил в сторону выхода с вокзала. В поезде, шипя, задвигались рессоры. Францу казалось, что он сейчас потеряет сознание; он изо всех старался, но не мог сохранить самообладания.       Теперь Франц оказался идущим между эсэсовцем и Шульце. Шульце нагнулся к уху Франца; юноша слышал его нездоровое, пропитанное табачным дымом и спиртом дыхание.       «Я предупреждал тебя, что твоя наивность и добросердечность не доведут до добра, Франц. Я выяснил, что девушка, которую ты спас — была русской коммунисткой. Если ты действительно рисковал, или того хуже — устраивал диверсии в СС ради неё и во имя любви к ней, в чем я почти уверен, мой донос оказался вовсе не лжив. Кроме того, ты снимал квартиру вместе с врачом, в чьем не арийском происхождении я уверен процентов на девяносто». — Шульце злорадно усмехнулся.       «Почему, почему ты сделал это?! После того что видел и слышал, что пережил? Я думал, ты понимаешь меня. Я верил тебе». — Печально прошептал Франц в ответ.        — «Я прекрасно понимаю тебя, Франц. Но когда у меня есть выбор спасти свою жизнь, предав ради этого жизнь товарища, не сомневайся, что я выберу первое. СС сделало мне предложение, от которого я никак не мог отказаться. Они дали мне шанс на будущее.       Чему меня научила жизнь, так это ни к кому не привязываться и никому не доверять. Никто не сделает для тебя того, что не сделаешь ты сам. У меня появилась выгодная возможность, и я ей воспользовался, вот и всё.       Жизнь слишком коротка и опасна, особенно в эти годы. Никакой верности, никакой морали, уж прости. Те, у кого они остались, заканчивают в лагерях и пыточных камерах, как скоро закончишь и ты, мой дорогой».       «О чём это вы шепчетесь? Замолчи!» — Офицер ткнул дулом револьвера Франца под ребра.       Шульце снова отошел на шаг, и теперь брел позади них.       С третьем гудком поезд отошел от платформы.       Франц видел, как вместе с этим гремящим и выплевывающим едкие клубы дыма железным чудищем уносятся в даль его надежды на спасение, свободу и будущее.       В это мгновение Франц увидел вдруг происходящее с ним невероятно ясно и четко; у него не было больше никакого шанса незаметно сбежать, он под подозрением, под следствием, и если сейчас он даст довести себя до дверей гестапо, эти двери закроются за ним навсегда.       Шульце предал его, он больше ему не поможет; Йозеф, как надеялся Франц, сел на поезд и найдет описанного ему Францем человека и назначенное место. Значит, последнее, на что стоит надеется — вырваться прямо сейчас. В любом случае Францу теперь грозила смерть. Лучше уж пусть, если он не сможет освободиться, этот унтерштурмфюрер пристрелил его прямо здесь, на вокзале, под открытым небом, чем терпеть бесконечные допросы и пытки в темных безвыходных коридорах и подземельях…       Франц резко, как на многочисленных тренировках ранее, рванулся и, перехватив руку унтерштурмфюрера, вывернул её назад; револьвер выстрелил, но попал лишь в землю у ног Франца, подняв облачко пыли, а затем грохнулся в дорожную грязь.       Франц ногой ототкнул оружие далеко назад, в росшие около железнодорожного пути кусты. Шульце растерялся. Офицер поднял кулаки и ударил первым, но Франц увернулся. На вокзале почти не осталось людей; поезд отошел уже на пару метров. Пахло жжеными опилками.       Офицер, который к своему некоторому изумлению никак не мог справиться в одиночку с Францем, стал звать на помощь; Франц с силой врезал ему по лицу, и пока тот отплевывался от крови, ударил в живот, а затем оглушил.       С тихим жалобным всплеском тело упало в небольшую заполненную водой канаву от колеи автомобиля. Франц нагнулся, что бы забрать свой револьвер и паспорт.       В это мгновение, до него до хромал Шульце и попытался стукнуть костылем, но он сам с трудом удержал равновесие и замер. Франц молча смотрел ему в глаза. Шульце — тоже; потом он сплюнул.       «Я не хочу тебя бить. Хоть ты и хотел избавиться от меня, правда, не своими руками». — Заметил Франц, не двигаясь с места.       В этот момент Шульце увидел валявшийся в кустах револьвер унтерштурмфюрера и рванулся к нему. Франц понял его намерения, но не успел опередить, Шульце оказался ближе. Франц замер в напряженном полусогнутом положении у куста.       Шульце поднял руку с револьвером к его лбу. Потом, подумав, опустил к животу.       «Мне не довести тебя одному до гестапо. Помощь я тоже не могу вызвать. И справиться в одиночку с тобой не могу. К черту всё. Когда оглушенный тобой придурок придет в себя, он меня выгородит. Скажу, что ты сопротивлялся аресту, я попытался задержать тебя, и случайно убил». — Прошипел выплевая слова Шульце.       Он снял револьвер с предохранителя.       Его глаза сузились в щелочки. В них горела непоколебимая решительность. Лицо было холодно и неподвижно.       Франц перевел глаза от лица Шульце в небо. Оно было прозрачно-синим и равнодушно холодным ко всем живущим под ним.       Франца пробрал тихий истерический смешок.       Прогремел выстрел.       На плечи Франца упали капли крови. Он в ужасе вскочил и отпрянул назад, зажав рот руками. Небо и земля на долю секунды опрокинулись, поменявшись местами. Дыхание перехватило и закружилась голова. Шульце, с крохотной дыркой в центре лба, из которой капала кровь, стал медленно оседать на землю. Его глаза не изменили своего выражения, лишь медленно и покорно потухли.       Франц успел отступить назад как раз в тот момент, когда тело Шульце повалилось точно в то место, где пару секунд назад стоял сам Франц. Шульце упал лицом в привокзальную пыль, и под его головой образовалась небольшая лужица крови.       Позади Франца, в нескольких шагах от них, стоял Йозеф с пистолетом в вытянутой руке. От ствола оружия тянулся еле заметный дымок. Йозеф опустил руку. Его движения были резко и жестко отточенными движениями хирурга, ампутирующего конечности, но по лицу невольно промелькнула тень болезненных чувств.       Всё случилось буквально за пару секунд, но Францу показалось, что время замедлилось, растянулось, и он бесконечно долго и медленно смотрел на происходящее.        Франц видел сотни смертей, в самых жутких и изощренных формах, Франц и сам убивал людей, но эту смерть, смерть Шульце он вновь пережил как самую первую виденную им человеческую смерть.        Франц думал, что уже привык к смерти, но теперь вдруг испытал всё заново, словно впервые. Он в ужасе отвернулся и сгорбился, обняв себя руками. Его затошнило; в нос резко ударил запах крови. Франц впал в приступ паники и ужаса.       Йозеф поспешно подбежал к Францу и схватил того за плечи. Франц, дрожа, прижался к его груди, но через пару секунд быстро отпрянул.       «Почему ты здесь? Поезд ушёл минут пять назад…» — Пробормотал растерянно Франц, всё ещё находясь в прострации.       Он снова кинул взгляд на Шульце и покачнулся, намереваясь опуститься на колени, но Йозеф удержал его под руки, не дав этого сделать.        — «Я не мог уехать без тебя. К тому же, это ты был связан с Ольгой… Лучше если тот человек услышит твои слова о ней от тебя, Франц».       Франц растерянно пожал плечами. Казалось, он не понимает, где находится, и что творится вокруг.       «Смерть, как много смерти… Люди, животные, растения, миллионы и мириады микробов и крохотных частиц, умирающих и превращающихся в новые каждую долю секунды… Всё, что мы называем жизнью, Йозеф, на самом деле — смерть: это плоды смерти, тени смерти, внутренности смерти…       Какой дурак вообще выдумал, что смерть и жизнь являются противоположностями? Я не могу даже вообразить, как смерть может быть противоположна жизни, ведь жизнь — неотъемлемая часть смерти. Настолько неотъемлемая, что разве вообще существует жизнь сама по себе? Жизни не существует без смерти. Жизнь - это лишь слово которым обозначают одну из вариаций смерти. Самая долгая, странная и мучительная вариация. Всё лишь она одна, во всем лишь она…»       «Идем. Сейчас не подходящее время придаваться философии и рефлексии. Это не твоя вина, что Шульце с тобой так поступил. И что я поступил с ним так…» — тихо, но твердо и уверенно прошептал Йозеф.       Франц почувствовал, что у него дрожат веки и стали влажными глаза. По щеке его скатилась слеза и упала в лужу, издав показавшийся оглушительным в стоявшей тишине всплеск. Франц поспешно вытер глаза рукавом.       Кровь Шульце смешалась с водой и окрасила в красный маленькую лужицу в канаве. Было пустынно и холодно. Одиноко и печально вскинула несколько раз какая-то птица.

***

      До Потсдама они добрались на автомобиле попутке. Их ни о чем не спрашивали, и их пока что не искали другие офицеры-гитлеровцы.       Потсдам, бывший в сознании Франца образцом истории искусств, хранилищем древностей, городом богатейших дворцов аристократии прошлого и позапрошлых веков, город — резиденция королей, теперь, казалось, потерял всю свою праздничность и пышность.       Франц был в этом городе один раз, в раннем детстве с кем-то из родственников, и собственные его впечатления о городе были обрывочный и неполны; скорее, представление о Потсдаме у Франца сложилось из учебников, исторических книг и фотокарточек.       Нынешний Потсдам, в который он с Йозефом прибыл сейчас, был далек от тех праздничных, ярких картинок. Несмотря на то, что Франц всё таки узнавал среди гарнизонов, убежищ и серых заграждений бывшие некогда архитектурные шедевры прошлого, они словно таяли в мареве разрушения и жестокости войны. Он неприязненно подернул плечами. Как и в Берлине, здесь многое было разрушено.       По дорогам и площадям маршировал патруль и скользили черные бронированные автомобили. На центральной площади, на колоннах дворцов, развевались нацистские флаги.       Знать о том, что Франц в розыске гестапо, за пределами Берлина пока что не могли, но Франц с Йозефом все равно старались идти как можно тише и не заметнее, по самым маленьким улочкам, где не проходили основные пути гитлеровских солдат.       Франц мельком глядел в их усталые тусклые глаза с сожалением; в тех глазах уже не было ни злости, ни веры; многие из этих людей были теперь почти такими же, как он; они были потерянными, загнанными на свои места и не знающими за что и для чего они борются. Может, их запугали, может они, как Шульце, решили, что у них нет иного выбора и продолжение подобной борьбы — лучший выход и спасение для них или их близких.       Франц удрученно вздохнул. Как жаль, что в жизни нельзя всё легко и просто разделить на хорошее и плохое, на чёрное и белое, на правильное и не правильное, на ясное и неясное и отбросить безграничные миллионы граней и оттенков существования, доставляющих такие невероятные муки выбора и принятия решений.       В скором времени, без особых усилий, Йозеф и Франц вышли к хорошо известным здесь Малым Бранденбургским воротам, в указанное Ольгой место на Бранденбургской улице.       Был вечер, и патрули теперь ходили, высоко раскачивая над головами фонари; в небе было тихо, оно ещё тлело светло-розовыми оттенками на горизонте; в небольших лавочках и столовых горел свет, от туда слышались брань и крики; на каменных дорожках плясали дикие искаженные тени от чеканящих шаг сапог.       От Малых Бранденбургских ворот, покрытых копотью и следами от пуль, падала длинная черная тень. Нужную синюю газетную будку на углу, попадавшую в предел этой тени, Франц приметил сразу.       Франц схватил Йозефа за руку; тот кивнул головой.       «Сейчас. Пусть всё решится сейчас же!» — Волнительно прошептал Франц, и твердым шагом направился к киоску. Йозеф поспешил следом.       Франц тихо постучал три раза в покрытую облезшим синим лаком дверь. Тишина. Окошко с газетами закрывали жалюзи; света сквозь них видно не было.       «Неужели киоск уже закрылся и его хозяин ушел домой? И теперь нам ждать тут до утра?» — Задумчиво прошептал Йозеф, беря Франца за плечо.        Тот ещё ничего не успел ответить, как в глубине киоска послышался шум.       «Проваливайте, киоск уже закрылся!» — Сердито провозгласил хриплый бас из глубин.       «Вы — Ганс? Пожалуйста, выслушайте, у нас к Вам очень важное дело!» — Поспешно воскликнул Йозеф.       «Нам необходимо сегодня же с вами поговорить!» — Добавил Франц, прислоняясь щекой к замочной скважине двери, что бы его голос был лучше слышен внутри киоска.        «Что ещё за очередных мальчишек принесло ко мне? Хотите поработать, поразносить письма и газеты, приходите завтра, как я уже сказал!» — Снова сердито проворчал хриплый бас.       «У нас немного другое дело. Тоже по работе, но у неё некие другие… Предпосылки». — Осторожно сказал Франц.       Повисло молчание. Хозяин киоска тяжело сопел.       «Вы из полиции? — Резко осведомился он. — Гестапо, СС? Какая-то проверка? Могу узнать, по какой причине? Я исправно…»       «Нет, Нет! — прервал его Йозеф. — Мы не являемся никем из государственных органов. Пожалуйста, нам необходимо увидеть Вас лично».       В киоске снова послышалось задумчивое сопение. Затем щелкнул замок. Франц отпрянул от двери. В глаза ему ударил луч фонаря, под которым виднелось дуло револьвера. Франц поднял руки, Йозеф — тоже.       «Отдайте оружие». — Бросил полный, маленький пожилой человек с черными усами.       На нем была полосатая рубашка и кожаная жилетка покроя прошлого века. Франц и Йозеф молча протянули ему свои револьверы. Он долго, внимательно разглядывал пришедших к его порогу незнакомцев своими темными, живыми глазами.       «Есть ли у Вас книга Достоевского?». — наконец робко решился произнести Франц. Затем, чуть смелее, повторил тот же вопрос.        «Осталась одна книга красного цвета». — ответил мужчина, с ещё большим интересом став вглядываться в незванных гостей. Франц осторожно закивал головой.       Повисло молчание.       «Идемте». — Наконец позволил хозяин киоска, давая юношам пройти вперед себя внутрь газетной будки.       Ганс зажег над маленьким круглым столиком керосиновую лампу. Сам он опустился на стул напротив. Каждый угол и любое пустое пространство здесь занимали книги, журналы и газеты, сваленные стопками, так, что в комнате с трудом можно было развернуться; кое-где из-под бумаг виднелись части мебели и бытовых предметов.       «Итак. Меня вы, судя по всему, знаете. Кто же будете вы сами?» — Ганс продолжал держать в руках револьвер, направляя на двух мужчин.       Свет от лампы рисовал на лице Ганса зловещие тени.       «Я — Йозеф Вейхман. Это мой товарищ — Франц Рихтер». — Начал Йозеф, кинув беглый взгляд на Франца.       «Да. Нам рассказала о Вас Ольга, Ольга Кузнецова… — Франц на мгновение замер, ожидая реакции, и быстро закончил — Она сказала, что Вы сможете нам помочь».       Человек казался одновременно удивленным и растерявшимся; он задумчиво пригладил усы. Затем опустил револьвер.        — «Как неожиданно и интересно складываются для меня события… Но это зависит от того, в чем вам нужна моя помощь».       «По возможности, мы хотим покинуть Германию. Ну, или оказаться где-то, где мы были бы, так сказать, не под прицелом гитлеровцев». — Осторожно сказал Йозеф, медленно произнося каждое слово. Кончики его пальцев слегка тряслись.       Ганс казался искренне заинтересованным: «С чего бы это вам двоим быть под прицелом, так называемых вами, гитлеровцев? Не хотите ли вы покинуть страну, лишь потому что боитесь поражения Германии в войне и последующих за этим наказания, и возможно, даже смерти?»       Франц встрепенулся.       «Все мы боимся смерти. Это естественный инстинкт любого человека, кем бы он не был. Наш разговор начинает напоминать допрос. С чего бы, собственно, нам честно отвечать на вопросы? Докажите, что вы тот, кого мы искали. Что вы знали Ольгу». — Холодно заметил Франц.        Ганс встал из-за стола и нагнулся в полумрак книг и газет лежавших рядом. Он вынул от туда фотографию, а затем ещё какую-то картонную папку. Фотографию он протянул Францу, папку же продолжал прижимать к груди, стоя чуть в отдалении от молодых людей.       На фотографии, протянутой мужчиной, были сам Ганс, Ольга, и ещё двое незнакомых Францу людей— мужчина и женщина.       «Это моя двоюродная сестра и ее муж, русский инженер, в довоенные годы. Ольга Кузнецова была другом нашей семьи». — Коротко сообщил Ганс, указывая на фотографию.       Франц осторожно кивнул головой. Револьвер Ганса остался лежать на столе. Сам он, вместе с картонной папкой, подошел к маленькой газовой плите, обнаружившейся в дальнем углу киоска, и поставил на огонь греться воду в металлическом чайнике.        Звуки с улицы практически не проникали внутрь маленького домика. Франц и Йозеф продолжали неподвижно сидеть. Это напоминало какую-то очередную проверку, суть которой была известна только самому Гансу. По спине Франца прошла дрожь. Он глубоко вздохнул.       Ганс ждал, смотря на синий огонь плиты.       «Я объявлен в Берлине в розыск гестапо. По обвинению в государственной измене. Обоснованному. В начале войны, я был принят на службу в СС, где занимался бумагами и документами. Многие из них я подделывал и незаконно изменял. Я спасал тех, кого незаслуженно посылали на смерть. Да что там посылали. Безвинно истребляли…       Последним, что мне удалось сделать на своем посту — исключить Ольгу из полицейского расследования. Она об этом узнала, и предложила, в благодарность, найти Вас, пока не стало слишком поздно для меня. Но, теперь, меня уже обнаружили…» — На одном дыхании прошептал Франц.       Ганс вздрогнул, но не повернулся.       Йозеф долго, прищурившись, смотрел на Франца, и затем осторожно промолвил: «А я — еврей. Работал в госпитале в Берлине. Благодаря Францу, о моем происхождении никто не знал, но в последнее время даже бумажки потеряли свою вещественную силу. Нас часто проверяли. Мне не верили. Совсем скоро им вообще не нужен был бы официальный повод для моего ареста. Только благодаря Францу я до сих пор свободен жив. Кроме нас двоих друг у друга у нас никого не осталось».       Йозеф быстро коснулся мизинцем своей руки мизинца руки Франца, сидевшего рядом с ним, почти касаясь его плечом. Тот только взглянул на юношу, но не пошевелился.       Закипел чайник, и Ганс снял его с плиты. Он вернулся и снова сел за стол напротив Франца и Йозефа, положив перед ними картонную папку.       «Хорошо. Я вам верю». — Сказал Ганс.       Его морщинистое лицо, казалось, подобрело, и больше не казалось таким пугающе зловещим.        — «Вы прекрасно и сами понимаете трудность сложившейся на данный момент ситуации. Многие хотят просто сбежать от взваленной на них ответсвенности. Я знаю, что могу ошибаться, но мне хочется доверится Вам».       Ганс помедлил, налив себе в кружку кипятка.       «Из пригорода Потсдама идут поезда в угольные шахты Эссена и Дортмунда. Притворитесь одними из рабочих и шахтеров и покиньте город вместе с ними. Вы окажетесь у самой границы с Нидерландами и Бельгией. Я дам вам карточку, по которой в обеих странах, смотря в какую попадете, вы сможете найти членов сопротивления, и они поверят вам. Если вас ищет гестапо, вам нечего делать в Германии рядом с его логовом. Никакой пользы никому вы этим не принесете». — Продолжил Ганс, открывая картонную папку и протягивая Францу карточку.       В его глазах блеснуло сострадание: «Я всё прекрасно понимаю. Я понимаю, что страшно умирать. Никто из нас не герой и не смельчак. Но если Ольга обещала, что я помогу вам покинуть страну, я выполню её просьбу и больше не буду вас допрашивать».        Франц благодарно кивнул.       «Если… Когда Вы снова встретите Ольгу, передайте ей от меня привет». — Смущенно попросил юноша Ганса, слегка покраснев.       Ганс улыбнулся.       «Если хотите, можете переночевать в моем киоске». — Вдруг великодушно добавил он.       «Было бы замечательно». — Поспешил согласиться Йозеф.       Он вдруг испытал удивительное спокойствие и желание положиться на слова этого пожилого человека; казалось, этот маленький синий киоск был кусочком, вырванным из другого мира и эпохи, был оплотом покоя и безмятежности, затерянным на просторах Вселенной.       Здесь не было войны, не было гестапо, не было врагов, не было смерти и преследователей. Были только близкие люди и полумрак крохотной комнаты, заваленной книгами, газетами и толстым слоем пыли.       Ганс пожелал ещё немного узнать об Ольге, и Франц рассказал ему всё, что знал. Ганс же показал тому несколько её старых писем и фотографий, спрятанных в глубинах макулатуры.       О стекло лампы бились мелкие мошки. Ганс налил Йозефу и Францу дешевый кофе.       В это мгновение Йозеф на несколько часов вновь обрел утраченную веру в человечество.

***

      Очередной пропахший потом, жженным углем, опилками и кожей сапог вокзал. В воздухе стоял едкий дым сигарет. Люди, грязные, не выспавшиеся, в рабочей потрепанной одежде, кашляли и чихали.       Франц тоже курил, но практически осязаемое ядреное облако этого места заставляло даже его испытывать тошноту.       Вернулся Йозеф, отходивший в вокзальный туалет. У железной изгороди лаяли на проезжавшие неподалеку автомобили три бродячие собаки. И выстрелы. Снова выстрелы, где-то вдалеке, но одновременно, невероятно близко. Францу кольнуло сердце.       На фоне серого неба, серых людей и серого дыма различались серые силуэты потсдамской архитектуры.       В пригороде цвели яблони. Скоро в Германии должно было бы зацвести множество яблонь, и множество других деревьев и цветов. Тянулись бы к теплым лучам молодые травинки, в деревнях люди начали бы обрабатывать свои участки, в городах бы сняли теплые пальто.       Так много людей могло бы ездить на машинах и трамваях, могло бы сажать яблони и есть яблоки. Могло бы любить, могло бы учится, могло бы жить.       Но всё эти люди сейчас превращались в раздробленное кровавое месиво среди черноты, мрака, грязи, непрекращающегося шума орудий, стонов, выстрелов и потоков беспощадного металла.       Они не знали, и уже никогда не узнают, что сегодня утром в Потсдаме зацвели яблони.       Йозеф коснулся рукава Франца.       «Мы могли бы справится и сами. Без помощи Ганса и оппозиционеров. Я не считаю, что те люди, которых мы теперь будем вынуждены найти для своего побега чем-то лучше тех, от кого мы бежим». — Прошептал он.       Франц растерянно пожал плечами. Он смотрел на тонкие белые пальцы Йозефа, держащие его рукав; на них отчетливо виднелись царапины и струпья; под обломанными ногтями забилась грязь. А когда-то у Йозефа были изящные, нежные, практически женские пальцы. Франц осторожно дотронулся до руки Йозефа. Ему вдруг захотелось притянуть его ладонь к губам и поцеловать, но, естественно, он не мог бы сейчас этого сделать.       Йозеф быстро вырвал руку и поднял серьезный взгляд на Франца.       Это отрезвляющие подействовало на юношу, и Франц, наконец, собравшись с мыслями, ответил на вопрос: «Конечно, могли бы. Но, по моему мнению, намного проще и выгоднее поступить так, как поступаем мы сейчас. Воспользоваться предложенной помощью. Лишний раз обезопасим себя хоть от кого-то из всех обезумевших вокруг нас людей. Так у нас хотя бы будут гарантии на жизнь, чуть более надежные».        Йозеф закивал головой; он явно переживал и желал сейчас услышать любые слова в утешение.

***

      Поезд раскачивался так, что невозможно было стоять на ногах; грохот железа заглушал собственные мысли. Запах курева и жженого угля следом за шахтерами перетек с вокзала внутрь вагонов.       Франц и Йозеф сидели в дальнем углу, на соломе, около мешков с углем, прижавшись друг к другу плечами. Их никто не замечал и не обращал на них внимания. Из вещей у каждого из двоих было по маленькому потрепанному чемодану. Последнее, что они забирали из прошлого. Остатки, на которых надеялись выстроить будущее.       Поезд останавливался два раза — догрузить уголь и из-за воздушного налета противника. Франц не видел ничего из происходившего снаружи. Только ощутил усиливающиеся грохот и панику, а затем — недолгое торможение и остановку. Наступившая болезненная после долгого шума тишина вскоре вновь сменилась грохотом, движением и черным дымом, пробивающимся сквозь щели.       В Эссене, спустившись на вокзал с толпой рабочих, Франц и Йозеф тихо и осторожно отошли от них в сторону, к ограде, и побрели от неё дальше в лес. Никто из изнуренных, глядящих лишь себе под ноги людей вновь не обратил на них никакого внимания.       Йозеф достал компас и карты. Пару дней они плутали в лесах. Шли много часов не останавливаясь. По пути им никто не попадался.       Лишь при приближении к границе они услышали голоса патруля. Около моста была сторожевая вышка. Юноши свернули назад в лес, и устроили привал под поваленными деревьями. Не больше чем через полчаса должна была наступить полная темнота, и, уйдя левее от патрульного поста, они незамеченными перебрались бы через ограждения.       Они сидели, прислонившись спинами к поваленному дереву, покрытому толстым слоем мха.       Франц прислушивался к каждому шороху, зажав в обеих руках револьвер. Йозеф осторожно пил воду из фляжки. Затем, дождавшись, когда взгляд Франца остановится на нем, он молча положил руку немцу на плечо.       Франц попытался в ответ улыбнуться, но его губы лишь нервно искривились. Йозеф поспешно крепко обнял Франца. Франц аккуратно опустил подбородок на макушку юноши. Колючие грязные волосы, начавшие отрастать кудряшками, кололи щеки, но Франц только прижался к ним ещё сильнее.       Йозеф сел так, что бы руки Франца оставались свободными; продолжая сжимать револьвер, он держал их за спиной Йозефа.       Францу хотелось плакать. Он научился по-настоящему чувствовать и быть человеком. Какое ужасное проклятье и какой ужасающий дар — уметь любить.       Несмотря на не отступившие напряжение и страх, Франц вдруг на мгновение почувствовал проблеск надежды, а вместе с ней и ощущение невероятной душевной близости с Йозефом.       Франц не знал, как называется это чувство. Оно было полно спокойствия, теплоты, нежности и бесконечных понимания и единства. Ни слов, ни пошлости. Что-то запредельно человеческое. Момент, сблизивший их больше, чем всё, что было между ними ранее. Маленький огонек тепла в бесконечном Аду и вихре войны. Гордый отважный еврей и безрассудно влюбленный немец.       «Если с Йозефом что-то случится. Если он погибнет. То я умру вместе с ним. Сам уйду следом. Без него любая моя жизнь и борьба будут бесмысленными». — Решил Франц, освободив одну руку и погладив Йозефа по спине, а в другой покачав револьвер.

***

      До наступления темноты их никто не обнаружил. При преодолении ограды — тоже.       Они были в Бельгии.       Совсем скоро, на них натолкнулось сопротивление.