Звёздное

Хичоль врач немного нелегальный, а Бэкхён хоть и хрупкий, но даже самые отчаянные бандиты стараются обходить его стороной. Мафиозное АУ.       В коридоре, под свет через одну работающих лампочек (по правде говоря, их давно нужно было заменить, равно как и проводку, но в таком гадюшнике заморачиваться этим будут лишь когда в темноте столкнутся носами), раздаются отборный мат и не очень дружный топот. Хичоль морщится. Излишний шум, равно как и рабочее место, неимоверно его раздражают, и если бы не суммы, получаемые за каждого «пациента», он уже давно вернулся в частную, максимально стерильную клинику. На весь кабинет воняет спиртом, возможно, он сам пропах не меньше. В дверь барабанят, слышится отборный мат и требование немедленно впустить. — Да иду я, иду, чёрт, почему бандиты всегда такие громкие, — Хичоль закатывает глаза и смеётся. Получается натянуто и уставше. Пальцы умело открывают сложный замок: электронный в таком месте не продержался бы и недели, к тому же Хичолю нужна была гарантия, что никто осбо буйный в этом гадюшнике не вломится в его чистую святыню. Почти каждый день в его небольшом «кабинете», называвшемся так по старой больничной памяти, на затянутой в плёнку кушетке оказывалось по несколько бандитов, задетых в перестрелке, погоне либо полезших в пьяную поножовщину. Всех их приходилось латать, выслушивать мерзкую ругань или сальные комплименты. Поначалу от некоторых случаев у Хичоля кровь в жилах стыла и прошибал холодный пот. (Первую неделю после каждого отморозка он блевал в ведро под операционным столом, который по прямому назначению в общем-то и не использовался)       Со временем Хичоль адаптируется ко всему, покрывающую его банду воспринимает с присущим профессионалам пофигизмом и позволяет себе командовать в пределах этой комнаты. В конце концов, врач слишком важная фигура в этом дурдоме, да и выёживаться перед человеком, который может добавить в твой укол всё, что угодно, никто не пытался. — Почему так долго?! — рычит парень, фамилия которого Ким или Им, Хичоль не помнит точно. Едва он открывает тяжёлую металлическую дверь, в кабинет врывается пять человек. Первым входит один из близких подчинённых их Босса, тот самый то-ли-Ким-то-ли-Им, за ним двое бугаев тащят нечто… нечто в цветных полупрозрачных тряпках, с цветными разводами на лице и мокрыми красными пятнами на левом боку. Одежда на этом человеке пропитана кровью настолько, что можно выжимать, в крови же его лицо и светлые волосы. Последним заходит потрёпанный, хромающий на одну ногу Джонни. — Не пивной ларёк, по первому шуму открывать, — Хичоль отходит в бок, позволяя пронести раненного мимо и уложить на кушетку, — Да куда ж вы его, идиоты, разденьте вначале… Да не меня, придурок, — мужчина отвешивает подзатылок потянувшего его халат Джонни и прижимает запястье ко лбу. От суеты у него безумно болит голова. От количества грязи в его кабинете ожидаемо тошнит. — Отойдите, чтоб вас, чего толпитесь, больше никому помощь не нужна? — спрашивает он, надевая перчатки и вооружаясь дезинфектором, — Нет? Тогда сказали мне кто он и выметайтесь, не мешайте! — Сучка нашего Босса, зацепило при облаве на «Красную ночь», там перестрелка была, наши с Монстром чего-то не поделили, кто-то вызвал копов, — участливо делится Джонни и сваливает, не желая лишний раз выслушивать, какой он грязный и мерзкий в врачебном кабинете.       Когда лишние люди наконец уходят, Хичоль осматривает три раны от огнестрельного. Вынимать пули ему не впервой. Когда спирт попадает на края разодранной кожи, парень слабо морщится, значит, не в полной отключке. Тело худое, но не слабое, скорее изящное, и даже чёртовы пули его не портят. Вытаскивать их муторно, засели глубоко, пинцет подцепляет первые две худо-бедно, чтобы достать последнюю, нужно резать. Скальпиль привычно лежит в руке, когда Хичоль придавливает парня за плечо к кушетке и делает надрез. Испачканные кровью губы распахиваются, бледный живот судорожно сжимается, и Хичолю приходится шептать какую-то откровенную чушь, потому что приходящий в себя пациент это конечно хорошо, но вот вообще не вовремя. — Тише, мой хороший, тише, ходить с пулей намного больнее, уж поверь мне, — ресницы на ярко накрашенных глазах дрожат, Хичоль тянет пулю на себя и крепче сжимает плечо парня, когда тот инстинктивно дёргается. — Вот, почти всё, сейчас мы зашьём тебя и скоро будешь как новенький.       Парень слабо его понимает, но лежит уже смирно, позволяя копаться в себе. Врач ещё раз обрабатывает, смывая излишки крови, давно измазавшей клеёну на кушетке, его халат и даже пол, а затем готовит иглу. На самом деле, там больше крови, чем по настоящему серьёзных ран, но раз уж он зашивает порез, то и первые две дыры подлатывает.       Пациент к концу этой операции приходит в себя окончательно, осторожно осматривает всё, что в поле его зрения и морщится, пока его зашивают. — Воды? — хрипло спрашивает Хичоль после того, как обрезает нитку и снимает перчатки. В паху тяжелеет, подбирается, и да, это одна из причин, по которой он работает врачом, потому что Хичоль заводится от вида крови, травм и самого процесса. Ему нравится касаться повреждённой кожи, вдыхать металлический запах крови и… Он действительно старался не думать над этим слишком много. Возможно, такая реакция была одной из причин, почему он однажды ушёл с должности хирурга в крутой клинике на работу к такому ужастному человеку, как его босс. Одна лишь «Кровавая ночь», один из многих притонов, который покрывала банда, приносила ему немалую прибыль и поток пациентов. Правда, у всех предыдущих были порваны рты и задницы, но никак не бока.       Пацан пьёт жадно, мелкими глотками, и голый живот дёргается. Хичоль собирается смыть кровь с чужого тела, она везде, и даже свежие швы снова пачкаются, когда натыкается на внимательный взгляд. — Ну чего? — У тебя… у вас под халатом топорщится, — голос парня хриплый, его губы в корочках, на скуле постепенно наливается синяк. — И? — Хичоль вопросительно изгибает бровь. — Хочешь помочь? — Ему немного смешно, потому что, боже, этот парень из притона, и то, что его притащили к нему, а не бросили там же, значит, что для босса он правда не последняя сука. — За то, что не дал мне наконец умереть? Ну уж нет, — собеседник поджимает губы и отставляет пустую кружку в сторону. — Ты бы в любом случае не умер. Не сразу точно, пули были близко, раны не глубокие, а вот от загноения через месяц вполне. — врач смотрит за тем, как медленно лопаются ранки на чужих губах, когда их задевают зубами, и тихо сходит с ума. — Ну типа, спасибо. Я Бэкхён, кстати. — Бэкки? — Хичоль хмурится, припоминая, что слышал это имя, и на его памяти так звали далеко не куртизанку. — Ой фу, не говори этого, — Бэкхён кривится и бездумно ковыряет запёкшееся пятно на своих брюках. — Тебе лет то сколько, а? — Хичоль на самом деле немного устал, на член давит ширинка, и если бы Бэкхён был в отключке, он не постеснялся бы подрочить прямо над ним. Потому что красные разводы на светлом теле выглядят изумительно. — Двадцать четыре. — Ого, уже большой. Я думал, мальчиков старше двадцати у Сухо не бывает. — врач кривит уголок рта и немного расставляет ноги, стараясь хотя бы так облегчить напряжение. Он совершенно точно не виноват в том, как на него действует вид крови, а ещё этот парень. Думать не хочется. — Возможно, ему просто слишком нравится меня трахать, — в шоколадных глазах вспыхивает вызов, Бэкхён садится и тихо охает, потому что бок, вообще-то, чертовски болит. Хичоль отворачивается и молча набирает в шприц обезболивающее. — Что, решил накачать меня и поиметь, пока я без сознания? — Ты был в отключке почти час, пока я в тебе ковырялся, поверь, я бы трахнул тебя тогда, если бы захотел. Ну-ка обопрись на подушку, я что, в слепую ставить должен?! — Бэкхён ворчит, но подчиняется, немного откидывается назад, опираяс поясницей на твёрдую подушку и позволяя поставить укол. — И, к твоему сведению, мне нравится, когда партнёры умоляют о моём члене. — Было бы о чём, — Бэкхён ухмыляется и тянет руку вперёд. Щупает и ойкает, понимая, что под свободным халатом масштабов не видно совершенно. Его рот наполняется слюной, и это явно не то, что должно происходить. — И как? Имеется? — Хичоль смеётся, откладывает шприц, убрает оставленную на кушетке кружку и спокойно расстёгивает халат. Он слишком напряжён, его тело ощущается тяжёлым, и ему хочется разрядки. Даже если придётся дрочить перед Бэкхёном. — Эй, чувак, ты что делаешь?! — Бэкхён почти верещит, оглядывается на дверь и понимает, что даже если добежит до неё, что в его состоянии сомнительно, то открыть такой замок ему точно не удастся. Ответа он не получает, мужчина растёгивает ширинку и вытаскивает член, рвано проводя по нему ладонью. Ух. Бэкхён на самом деле не может отвести взгляд: член Хичоля большой, нет, огромный даже, он едва ли сможет обхватить его одной рукой, а заглотить его полностью вряд ли получится даже у самой опыткой шлюхи, а опыта у Бэка совсем не мало. — Кажется, я готов умолять, — и да, он совершенно не понимает, что говорит это вслух. Осторожно садится на самый край кушется и протягивает руку, цепляясь за шлёвки чужих джинс. Хичоль смотрит на него с задумчивым интересом, как на зверушку в лаборатории, и немного сжимает пальцами под головкой.       Бэкхён не выдерживает и наклоняется, прижимается языком к горячему и крупному. Бок неприятно стреляет, и он старается дышать медленно, пытается обхатить голову губами, ему любопытно, и, чёрт возьми, у него получается с ощутимым трудом. Хичоль охает и кладёт руку ему на правое плечо, его ведёт от влажного, тёплого касания. Бэкхён укладывает свои аккуратные ладони и чужой член и лижет, не представляя, как возьмёт его, но ему так хочется. Большие члены всегда были его слабостью, в его крови ещё гуляют отголоски алкоголя и адреналина с прошлой ночи, а тело, пережившее сильную боль, отчаянно требует банкета. Бэкхён обводит языком, проходится вниз, надавливая на венку, открывает рот как можно шире и насаживается на член. Уголки губ безбожно рвутся, головка давит на язык, вызывая рвотный рефлекс, но парень не позволяет себе кашлять и пытается глотать. Не выходит, но Хичоль явно оценивает его старания, медленно качая бёдрами. Бэкхён пытается не давиться, смыкает губы на головке, сосредотачиваясь на ней и двигая ладонями по стволу. У него у самого между ног мокро, жарко, он напрягает бёдра и задницу. Интересно, сколько ему понадобится смазки и времени на подготовку, чтобы принять в себя такой? — Сука, — выдыхает Хичоль и свободной рукой зарывается в высветленные пряди волос. Тянет, чувствуя липкость. Основная масса волос уже выхосла, но внутри прядок кровь всё ещё влажная, она остаётся на пальцах, пачкая их, и Хичоль ловит кайф чуть ли не сильнее, чем от обсасывающего его член рта. Он мало что осознаёт, толкается вперёд, и Бэкхён давится, выпускает член изо рта, и тот шлёпает головкой по мягкой щеке. Парень мычит и трётся, и мокрый след остаётся на его лице. Хичоль перемещает руку на затылок Бэка, заставляя запрокинуть голову, и наклоняется, собирая след губами. — Как же хорошо, — Бэкхён запрокидывает голову и стонет, позволяя мужчине вести губами по его подбородку. Засохшая кровь оставляет неприятный железистый привкус, во рту у самого Бэка солоно от прокушенной губы и порванных уголков рта. Чужие губы ведут по углу челюсти вверх, останавливаются за ухом, Бэкхён чувствует укусы на своей коже и пьяно смеётся. Он запрокидывает руки Хичолю за голову и тянет на себя, целует сам, мокро, сладко, со стекающей слюной.       В его волосы зарывается широкая ладонь, больно тянет слипшиеся пряди, его толкают, заставляя лечь поперёк кушетки, он ведёт руками вниз, хватаясь за ткань чужой рубашки, смотрит в глаза напротив и понимает — довёл. У Хичоля взгляд абсолютно поехавший, безумный, на шее от напряжения и возбуждения вздуваются вены. На клеёнке капли крови, Бэкхён чувствует, как тянет кожу на его спине, недавно зашитый бок ощутимо ноет от малейшего движения, но парень справедливо решает, что если что, его потом подлатают, почувствовать в себе этот чертовски большой член он хочет намного сильнее. С него сдёргивают брюки, и Бэкхён тут же разводит колени, трогает свой напряжённый член. Хичоль садится на колени и тычется языком между ягодиц, толкается на пробу, заставляя парня часто-часто дышать. Делает он это, правда, совсем не долго, поднимает руку и давит пальцами на губы Бэкхёна, заставляя того открыть рот, оглаживает язык, и Бён понятливо слюнявит. — Какой послушный, — смеётся Хичоль, и его улыбка немного безумная, потому что губы Бэкхёня кровят, и на и без того испачканных пальцах крови, кажется, даже больше, чем слюны.       Бэкхён моргает, раскрывает рот, ему не хватает воздуха, когда два пальца оказываются внутри. Хичоль грубый, но не до боли, он терпеливо трёт гладкие стенки, помогая парню раскрыться. Он добавляет слюны и вставляет третий палец, и даже так растяжки будет недостаточно, чтобы безболезненно принять такой член внутрь. — Да давай уже! — Бэкхён шипит, толкает мужчину ногой в плечо и добавляет свои пальцы, чувствует чужие, горячие и влажные от смешавшейся крови и слюны. — Будешь порванной сукой, мне же тебя потом штопать, — Хичоль рычит, но отстраняется, чтобы спустить брюки до колен. Прижимается головкой к растянутому входу и давит. Бэкхён сжимает в кулаках клеёнку, принимать этого мужчину даже сложнее, чем он думал. — Заштопаешь, не подохнешь, — огрызается, но звучит плаксиво. Хичоль наклоняется и осторожно целует в уголок губ, трётся носом о чужую щёку, пока медленно толкается вперёд. Бэкхён сжимается, не облегчая ему задачу, и почему-то просит не тянуть. — Будет больно, — врач подхватывает парня под колено, отводит его ногу в сторону сильнее и входит почти на половину. Бэкхён почти орёт, но его член напрягается сильнее. — Давай же! — внутри горячо, хлюпает, Бэкхён думает, его всё-таки порвали, но ему чертовски плевать, бок горит огнём, огонь его возбуждения сильнее. Хичоль его всё-таки целует, резко двигает бёдрами, животом чувствуя член парня. Ему приходится стоять в неудобной позе, он упирается одной рукой в кушетку, другой держа бэкхёнову ногу. Губы Бэкхёна солёные, мокрые, корки колятся, язык оглаживает их, собирая подтёки. Хичолю нравится, он просто не может удержаться. Он думает о том, как ещё не так давно резал это тело, как красные брызги пачкали его перчатки и нежную светлую кожу, толкается быстрее, кушетка откровенно шатается, член скользит по естественной смазке и крови, Бэкхён под ним кричит в полный голос, и даже поцелуи ему не мешают. Хичоль устраивает длинную ногу на своём плече и опускает ладонь к сочащемуся члену парня, рвано надрачивая ему в один темп с толчками внутри. Он кончает глубоко, его член выскальзывает от слишком сильных толчков, заливая спермой бёдра парня, кушетку и немного пол. Бэкхён сжимается, чувствуя мокрое внутри и снаружи, сильную ладонь на своём члене и кончает следом. Его лицо искажается в оргазме, спина выгибается до боли в повреждённом боку, но это однозначно самый яркий оргазм в его жизни. Врач наваливается на него, дышит в шею и ловит всполохи фейерверков под закрытыми веками.       Чуть позже Бэкхён думает, что ещё не раз вернётся сюда хотя бы ради этого конского члена, пока смотрит на красно-белые разводы на кушетке.