Обычная жизнь не удалась

Тот, кто собирает земное, — со временем его теряет. © Лао-Цзы

* * *

После этого маленького инцидента я стала больше прислушиваться к разговорам учеников, но их сплетни только больше запутывали меня. И как узнать что к чему? Всё-таки нигде не говорилось, что школу от хулиганов защищают обычные парни, которые сами похожи на хулиганов. Где же тут логика? Я, наверняка, просто что-то недопоняла. — Вы слышали, сегодня опять драку затеяли… — Но это, можно сказать, их работа… Работа? Школа не может предоставлять работу. Или может? Но эти парни… *Я пристально смотрю в сторону парты впереди* Они не похожи на «героев», которых избрали для спасения «мира». Они просто ученики этой школы, такие же обычные люди, как и все. Просто школьники, подростки. Но взгляды, которые всегда направлены в их сторону, необычные. В основном это влюблённые взгляды девчонок и завистливые поглядывания парней. Но моментами на них смотрят с предосторожностью или страхом, но что в них такого ужасного, с виду точно ничего. Конечно, Эйден странноват, да и Дэвид не очень походит на нормального, третьего парня я вообще не знаю (до сих пор его имя остаётся загадкой, а ведь уже заканчивается первый день). И что тут устрашающего-то? Как бы выразилась моя мама, они просто «Милашки!»… — Блин, — моё тихое «ругательство» было еле слышно даже мне, но передняя парта имеет хороший слух. Блондин оборачивается, а я делаю вид, что не замечаю его, положив голову на парту лицом вниз и прикрыв глаза. Что же делать? Может отвернётся, подумав, что я слишком «занята». — Ты в порядке, — я поднимаю взгляд на Эйдена, — Недотёпная женщина? — мой рот раскрывается от удивления, а карие глаза прожигают его лучом ненависти. Это его забавляет и он широко улыбается. — Что это ещё за прозвище такое? — я возмущённо вскрикиваю на него, но это слышно только нам и его друзьям. Дэвид и шатен смеются. — Но «Дура» слишком грубо звучит, — он поворачивается ко мне всем корпусом, ставит локти на мою парту и складывает на них голову. Делает передразнивающие лицо и продолжает, — А «Глупая овечка» слишком мило для тебя, — по его лицу расплывается довольная ухмылка. — Т-ты, — пытаюсь что-нибудь обидное придумать в ответ, — п-просто… — но я не умею нормально грубить, — чёрт. — Хах, — он отворачивается, продолжая смеяться с друзьями то ли надо мной, то ли о своём. Хотя, есть ли мне разница?

*Конец занятий*

— Боже, — я со спокойной душой выдыхаю на улице, — Вот это денёк в новой школе… Я поднимаю взгляд на деревья, которые уже пустили немного своих листьев по воздуху. Как же они могут, так легко отпускать что-то каждый год, а мы, люди, даже один раз в десять лет не можем. Не можем, потому что терять — это больно, как пронзающим лезвием в грудь, это очень больно. Ты можешь сделать много ошибок, которые касаются не только твоего благополучия, и таким образом оттолкнуть множество близких, которые были тебе дороги. Хотя, если человек ценит он никогда не уйдёт. Но чем больше ты теряешь людей, тем более одинок ты становишься. Чем больше ценишь, тем сложнее терять. Не легче ли тогда вообще не заводить дорогих тебе людей. Но тогда ты потеряешь счастье, так и не попробовав на вкус. Поэтому, я боюсь отпускать. И я не хочу терять, но даже если придётся — продолжу жить. Ведь жизнь на этом не останавливается, она лишь немного замедляется, наполняясь тьмой боли, которую ты получил. Но тьма раствориться, если ты включишь свет. Я вернулась домой достаточно быстро, хоть и нельзя сказать, что торопилась. — Мэди, ты уже дома? — мама выходит в фартуке. Лицо обмазано мукой, а в руке она держит миксер. Я редко заставала её в таком виде, тем более в будни. Она замечает мой удивлённый взгляд, — А я… тут… печенье решила испечь, — она немного смеётся над своим видом, и я улыбаюсь ей. — Хорошо, — я снимаю плащ и обувь. Переодеваюсь в домашние шорты и футболку и, конечно, мою руки. Собираю волосы в высокий хвост и надеваю свой фартук, — Я тебе помогу. Мы вместе широко улыбаемся и проходим на кухню, которая не такая уж и маленькая. — А… — мама немного мнётся перед тем, как задать вопрос, — Как первый день в школе? — она передаёт мне миску с порошками: мука, сахар, корица. Я беру ложку и начинаю перемешивать их, пока мама ищет в холодильнике ингредиенты. — Ну, — я вспоминаю сегодняшний «обычный» школьный день… Эйден, патруль, драка… — Довольно неплохо, — я мило улыбаюсь, и женщина удивлённо смотрит на меня, — Мои одноклассники просто класс, — поднимаю большой палец вверх, а в голове возникает образ милых девушек, но он быстро затмевается образом парней, — И сижу я у окна, как всегда мечтала, — мама отворачивается от меня, закрывая холодильник одной рукой и держа яйцо в другой. — Лааадно, — она передаёт мне яйцо, а я разбиваю его в миску, — А как насчёт друзей? Есть? — мама обходит меня и наливает молоко в мерную кружку. Я мельком смотрю на неё — сосредоточена на молоке — продолжаю заниматься смесью. — Я… Ещё мало что можно точно сказать, понимаешь? — умоляюще смотрю на неё, когда она на секунду отрывается от дела, — Я же… Только один день в школе пробыла, — мама заботливо улыбается, не смотря на меня. — Да… Прости, — женщина протягивает мне молоко в кружке, — Я просто очень волновалась. Я беру кружку и выливаю её содержимое в миску. Всё это тщательно перемешиваю и передаю маме. Духовка уже включена и начала нагреваться. На противень выливается смесь для печенья в форме огромных круглых клякс. — А как ты день провела сегодня? — я задаю вопрос маме, когда она выпрямляется, — Ты весь день дома сидела? — мамин печальный взгляд скрывается в тени её волос, но я всё равно замечаю этот грустный отблеск. — Я… — она тихо всхлипывает, — Прости, Мэди, я… — Всем привет! — входная дверь хлопает и в коридоре слышатся папины шаги. Сегодня у него была короткая смена, но вечером он выйдет на ночную, — А чем это так вкусно пахнет? — его весёлый тон сейчас такой отдалённый, когда мамины всхлипы тихо долетают до меня. — Простите меня! — мама говорит так громко, чтобы мы оба смогли услышать, — Я ужасная мать и никчёмная жена! — Милая? Ты… — папа заходит в комнату и, замечая меня, стоящую в растерянности, и тихо плачущую маму, он быстро подходит к нам обеим, — Что тут… — Нет. Я в порядке, — мама не даёт ему сказать. Она отходит от нас, упирается в гарнитур руками и опускает взгляд, — Но… Мы стоим в полном непонимании. Удивление — это не то, что мы чувствовали сейчас. Лично я чувствую страх, который давит и не даёт пошевелиться. Что делать в таких моментах? Кричать? Плакать? Бежать? А может просто упасть на пол и ждать своей смерти? Я не знаю, не знала так же, как и папа, который с удивлением смотрел то на меня, то на маму. Женщина стояла поникшая, без сил. Не скажет… Она не скажет, потому что сейчас она не здесь, она ушла в себя и не слышит нас и наши просьбы. Так просто… закрыться в себе, прятаться от ответа. Но от этого только больнее… Все молчат, только звук духовки наполняет комнату. Раздражающий, режущий слух, звук — единственное, что осталось от радости, которая царила пять минут назад. Никто из них не посмеет нарушить это. Но я не вижу другого выхода кроме, как стать более громкой. — Да что случилось, мам?! — я вскрикиваю так громко, чтобы мой крик долетел до каждого угла в доме, до каждого живого существа, до каждой пылинки. Чтобы мой крик дошёл до мамы. Но если он не дойдёт, я буду кричать и кричать, пока меня не услышат. Они удивлённо смотрят на меня, но, я уверена, отец доволен «своей дочуркой», — Мы не сможем тебе помочь, если ты будешь вот так нас отталкивать! — женщина смотрит на меня широко раскрытыми глазами — я никогда не поднимаю голос, нигде, но раньше этого не требовалось так, как нужно было сейчас. — Хорошо… да, ты права, — она отпускает гарнитур и выпрямляется, — Сегодня мне позвонили с работы, — её объяснение начинается гораздо спокойнее, чем крики, наполнявшие это помещение десять минут назад. Она вновь опустила глаза, — Я очень удивилась, ведь обычно мне лишь пишут SMS-ки или же отправляют письмо на Email… — то, как устрашающе-спокойно, но одновременно очень грустно она говорила, начинало настораживать и пугать, — Я, конечно же, быстро ответила. Наш разговор начался с вопросов вроде: «Вы Лилия Пейдж?», «Вам удобно говорить?», — на глазах женщины опять начали наворачиваться слёзы. — Мам… — я заботливо позвала её. — Прости, Мэди… Прости, Натан, — она подняла на нас свои, покрасневшие от слёз, глаза, — Они сказали, что… на работе сокращение мест и… — почти между каждым словом она делала сдержанный всхлип, её глаза были опять опущены, — А я очень часто опаздывала в течение нескольких месяцев, но, — она ненадолго замолчала, — Даже если я хорошо работаю, даже если перестану опаздывать, — её бедный, уставший взгляд был направлен в пустоту между мной и отцом, — Я «порчу статистику их агества», — мы поняли, что только что мама повторила слова человека, который звонил ей с работы. На моих глазах начинают наворачиваться слёзы, которые вскоре стекают по покрасневшим щекам. И отец, и я поняли, куда клонит этот рассказ, и оба были в шоке. — Меня уволили, простите, — она плакала так много, что больше не могла проронить и слезинки, — Простите… — Лили… — Простите, простите, — её голос был опустошённым. — Мама, мам, — я пыталась достучаться до неё, но безрезультатно. Как много она работала, как мало получала! Но всегда, всегда-всегда продолжала бороться. Её постоянные поиски новых мест, её радости и несчастья, падения и взлёты… она всё терпела. И она всё время, постоянно улыбалась. Но иногда, нет сил больше… улыбаться… — Простите меня, прости… — Хватит! Просто успокойся! — отец обнял маму так крепко, чтобы ей просто не хватало сил говорить, — Ничего страшного… Не нужно плакать, Лили, — я слышу заглушённый плач мамы, — Мы с Мэдисон понимаем, что ты не виновата, что ты очень старалась, — он гладит её по голове, — Мы любим тебя. Я люблю тебя! — его заботливый тон — это то, что нужно сейчас. Чтобы мама плакала не из-за горя, а из-за неизменного счастья, — Так почему же ты думаешь, что из-за этого мы тебя станем ненавидеть? Поэтому перестань… хватит извиняться! Твоей вины здесь нет! — Мамочка, ничего в этом страшного нет, — я подхожу к ним, помогая отцу, — Какая разница, если мы счастливы. — Именно. Мы счастливы… Ещё около десяти минут мы успокаивали маму. Потом отец попросил меня уйти к себе, оставив их наедине. Когда папа уложил маму спать, он сразу же уехал на смену, так и не пообедав. А печенья… я их доделала одна. Они получились вкусными, но я чувствовала солёный привкус грусти и одиночества. Возможно, мне просто показалось. Я пролежала в тёмной комнате около двух часов. Так и не уснув, я проверила маму и пошла на кухню, чтобы попробовать печенье и убедиться, что они обычного сладкого вкуса. После двадцати минут поедания двух печенек я вернулась к себе и сразу же легла спать. Сон пришёл в ближайшее время.

Тот, кто привязывается к вещам и людям, — получает страдания от их потери. © Лао-Цзы

* * *