Curb the storm

      За окном загорается рассвет; холодный луч лимонно-желтого зимнего солнца слепит глаза, софитом выхватывает то скомканное одеяло, то босые ноги с худыми щиколотками на темной простыне, то изящные бледные пальцы, комкающие одеяло…       Чужие пальцы, крепкие, смуглые, с короткими неровными ногтями и обкусанной кутикулой, тянутся к бледным, касаются осторожно, нежно и невесомо, но это касание застывает на коже холодящим следом.       Стопы Юры, ледяные, с нервно поджатыми пальцами, лежат в сантиметре от теплых лодыжек Отабека. Можно двинуть ногой чуть в сторону, дотронуться, ощутить чужое присутствие рядом еще четче, еще ярче, будто не хватает тяжелого взгляда карих глаз, дыхания, что щекочет щеку и легким дуновением треплет светлые пряди волос. Рука с темной терновой вязью, что обнимает поперек живота, придавливая одеяло к телу, обнимая, защищая, даря заботу и уют…       Юра не двигается.       Его лицо мокрое от слез, которые Отабек стирает своими губами, чуть шершавыми, обветренными, с надтреснутой у уголка рта кожицей. Плисецкий вертит головой в попытках отвернуться, закрывает глаза, боясь смотреть на Алтына, судорожноцепляется пальцами за одеяло, тянет ткань вниз, зажмуриваясь.       - Покажи, - голос Отабека спокойный и ровный, и Юру бросает то в жар, то в холод. В его темных прядях путается солнечный зайчик, отраженный от экрана телефона, валяющегося на полу.       - Нет… - тихий, сиплый шепот почти не слышен. – Нет!       От громкого возгласа кошка, спящая рядом с кроватью, вскакивает и шипит, обижается, встает, потягивая лапы, и тенью выскальзывает в приоткрытую дверь. Только черный хвост по косяку и мазнул…       Отабек тянет одеяло вниз, мнет ткань, шлепает Плисецкого по рукам, когда он пытается сопротивляться. Руки Юры, с тонкими запястьями и молочно-белой тонкой кожей, еще спрятаны от их взглядов, и Алтын смотрит в чужие глаза, говорит негромко, честно:       - Мне все равно, малыш. Даже если там – не я, - он глубоко вдыхает и выдыхает медленно, с присвистом; Юра наблюдает, как расслабляется его грудная клетка, и сам задерживает дыхание. Отабек улыбается, тускло поначалу, а затем ловит взгляд зеленых глаз, испуганный и нервный, и растягивает губы шире, обнажая губы, улыбаясь ярче и искренней. – Но мы не можем знать наверняка, пока не посмотрим, понимаешь, Юр?       - Я видел, - шепчет Плисецкий, отводя взгляд.Огоньки в изумрудных глазах будто гаснут, как на люстру пыльную тряпку кинули, смазав блеск и сияние. – Я не хочу смотреть снова.       Алтын смотрит на него недоуменно, будто что-то серьезно сбило его с толку.       - Видел? В каком смысле?       - Я просыпался ночью, - сбивчиво поясняет Юра. – Рука болела, было уже за полночь, я будить тебя не стал. Думал, просто взгляну, почему так больно и будто жжет.       - И? – поторапливает его Отабек.       - И догляделся! – психует Плисецкий. Будто плотину прорывает, и шепотом говорить уже не получается, можно только кричать, как кричит, в такт биению, сердце. - Под лентой – не ты! А знаешь, кто?! Знаешь, чья там метка?! Это чертова метка Виктора, его чертов лавровый венок! И я не знаю, как это возможно, я не знаю, почему, почему-почему-почему!..       Он хрипит на выдохе, пока Отабек тянет к нему руки, крепко обнимая, колотит кулаками по голым плечам казаха, а Алтын продолжает улыбаться, смеется даже, нервно, чуть надломленно, но его облегчение чувствуется даже сквозь пелену собственного страха.       - Юр.       Если он сейчас вырвется, даже просто в сторону дернется, Отабек ведь его отпустит. Плисецкому можно будет идти – бежать – на все четыре стороны. Можно. Но – некуда.       - Малыш, послушай…       Сердце останется здесь, в небольшой квартирке волка-одиночки с проницательными темными глазами и чуть кривой улыбкой, которую увидеть дано лишь тем, кому доверять можно безоговорочно.       Голос зовет его снова, просит, молит о том, чтобы Юра прислушался и понял, о чем ему говорят, что пытаются донести. Голос теплый и родной до безумия, каждый его полутон знаком лучше собственного, и слушать его хочется вечно – бесконечно.       - Ты не просыпался.       Неправда! Он прекрасно помнит каждое мгновение своего персонального кошмара, может воспроизвести по памяти любую деталь, секунду за секундой, как в перемотке старого кинофильма, но вспоминать страшно и больно, а незнание обезболивающей таблеткой ложится на сознание, подтирая воспоминания.       Юра вот только одну вещь запамятовал, очень важную. Главное отличие Отабека от всех остальных.       Алтын не врет. Никогда.       Никогда.       - Ты не просыпался ночью. Я вставал где-то в полвторого – у меня тоже руку как хлестнуло, веришь, нет? – а ты спал. И лента у тебя на руке еще была, так, как я ее тебе повязал, - Отабек заглядывает Юре в глаза, и в его взгляде столько нежности, что у Плисецкого голова идет кругом. – Понимаешь, что это значит?       - Мне все приснилось, - шепчет Юра.       Осознание топит с головой, он захлебывается, тонет, и он рад утонуть. Как волной накрывают как можно было принять это за правду?       Как можно было сомневаться?       - Мы не знаем, кто там, - подхватывает Отабек, шально улыбаясь.       Юра смеется:       - Мы знаем.       Алтын ловит его смех поцелуем, голодным, страстным – вся осторожность слетает к херам, будто его самообладание отключили нахуй. Он вытягивает Юрины руки из-под одеяла, перехватывает за запястья, прямо по ленте, шепчет блондину на ухо, хрипло, одурело:       - Не будем смотреть.       - Это сюрприз, - кивает Юра, разрывая поцелуй. – У нас есть повод.       - Точно, - Отабек нависает над ним, смотрит внимательно в глаза, вновь сияющие, живые. Его собственные потемнели, и Юра в душе не ебет, от чего это – эйфория и радость, похоть и страсть – это выглядит просто крышесносно. Стараниями Алтына от сознания Плисецкого остались одни угли на кострище бушующих эмоций.Казах смотрит на него своими темными чуть раскосыми глазами, шепчет на ухо: – С днем рождения, малыш.       Горячее дыхание обжигает нежную кожу, Юра забавно дергает ухом, чуть отстраняясь.       - Щекотно…       На его лице блуждает глупая улыбка, которую Отабек стирает поцелуем, сумасшедшим, наглым, пьяным. Алтын и сам будто пьян, дыхание сбито, короткие прядки волос спадают на лицо, спина покрыта испариной. Тело горячее, его словно лихорадит, и он похож на наркомана, который дорвался до дозы.       У Юры на такого Отабека крепко стоит. На любого Отабека стоит, в принципе.       Губы Плисецкого, красные, искусанные, истерзанные, горят от поцелуев. Алтын целует его, будто в последний раз, как дорвался, заводит Юрины руки за голову, фиксируя на сбившейся простыне. Юра цепляется за деревянное изголовье кровати, принимая правила игры, и закрывает глаза.       Отабек переходит на шею, целуя – почти кусая – оставляя быстро наливающиеся следы. Их будет невозможно вывести или скрыть, да Юра и не станет – это очередная метка Алтына на его теле, метка единственно верного человека в его жизни.       Его человека.       Волосы Отабека собраны в лохматый после сна пучок, Юрины – струятся по угловатым плечам с выступающими лопатками. Алтын проводит языком по выпирающим косточкам, прикусывает кожу, продолжает метить желанное тело под собой.       - Я люблю тебя, - хриплый голос нарушает единство стонов и шорохов. Их губы снова находят друг друга, языки сплетаются, и у Юры не остается воли даже кивнуть, не то что ответить. Отабек, дурачась, целует его в щеку, и продолжает говорить. – Твою кожу, - еще один поцелуй в щеку в районе скулы. – Твои губы, - легкое касание в уголке рта. – Твои волосы, - пальцы вплетаются в светлые пряди, тянут, так, что блондин шипит от болезненного удовольствия. – Всего тебя.       Юра задыхается от бесконечной нежности, что сквозит в словах казах. Каждое его слово набатом раздается в голове, и это заставляет растерять остатки связных мыслей. Все обдуманное, логичное остается где-то в параллельной вселенной, у них есть только единственно верное, решенное давно и признанное непозволительно поздно – то, к чему оба долго шли. То, что дает обоим невероятное чувство единения.       - Моя душа теперь твоя, - глупо выдыхает Плисецкий, высвобождая руки и обнимая Алтына за плечи. Казах издает смешок, и Юра толкает его в плечо, разворачивает, заставляя упасть рядом. Перекидывает ногу через его пояс, садится прямо на колом стоящий член, прижимая к телу через ткань белья. Пальцы цепляются за смуглую шею, Плисецкий отстраняется, смеется, проводит языком по зубам, быстро и смазанно, только бусина пирсинга блеснула.       Руки Отабека тянут вниз Юрины боксеры со смешной леопардовой резинкой – приходится чуть приподняться, согнуться неудобно, и, наверное, было бы проще, если бы каждый разделся сам, но это значило перестать касаться…       Подобное им просто непозволительно. Теперь, когда столько упущенного времени позади, каждое касание – на вес золота.       Отабек облизывает свои пальцы, как заправская шлюха, и это вообще-то по части Юры, и он правда считает, что мог бы справиться лучше, но не может отвести взгляд, отмереть, сделать хоть что-то. Пялится, как завороженный, на исчезающие во рту пальцы, слюну, размазанную по губам…       Его кроет круче, чем когда бы то ни было.       Они оба друг с друга дуреют, ебанутые поодиночке, великолепные вместе.       Пальцы, сжатые на чужих плечах, затекают, уже чуть побелели от напряжения. Юра закрывает глаза, губами впечатывается в изгиб сильной смуглой шеи, прижимается, целует, не знает, куда деть язык и зубы, но все равно думает, что справляется на отлично – иначе стал бы Отабек так хрипло, грязно стонать?       От его голоса крыша Плисецкого пакует чемоданы, машет ручкой и решительно съезжает.       Руки Алтына чувствуются везде. Теплые широкие ладони скользят по бледной спине с выступающими позвонками, пальцы гладят по ямочкам на пояснице, спускаются ниже, оставляя на коже влажный след. Ноги Юры разъезжаются помимо воли, тихие до этого стоны срываются на громкие, отчаянные. Подушечки чужих пальцев оглаживают сморщенный вход; по позвоночнику будто искра пробегает, Плисецкий весь сжимается, дергается в объятиях Алтына, чье загнанное дыхание доводит до ручки. Пальцы, скользкие от слюны, разминают мышцу, проникают внутрь неглубоко, не больно, но Юра чувствует каждый поворот и каждое движение.       От этого эйфория накатывает с каждым мгновением все сильнее и сильнее, и он готов пищать от восторга, но только стонет и едва ли не скулит от возбуждения и похоти.       Наглые пальцы толкаются глубже, задевают чувствительную точку внутри, и Юра хнычет, не в силах больше терпеть. Смешок Алтына доносится сквозь пелену накатывающего удовольствия, и Плисецкий чувствует, как казах в последний раз проворачивает кисть руки, напоследок раскрывая его еще шире.       Отабек берет его почти насухую, по одной лишь его слюне, двигается сразу быстро и на грани с грубостью, без намека на сдержанность. Он не жалеет – знает, что Юра жалость не терпит, не ставит выносливость Плисецкого под сомнение. Будто вызов бросает, ведь если Юра попросит его быть нежнее, аккуратнее, он послушает без лишних слов.       Но – он знает – Юра не попросит.       Это их личная игра, веселая забава на грани с безумием – угадать желание того, другого, чтобы в следующую секунду подстроиться идеально, сделать так, чтобы крыло все больше и больше, с головой. Потому что, ну, дорвались. Сколько можно.       Незачем сдерживаться.       Шлепки кожи о кожу, развратные на грани с пошлостью, почти заглушают тихую мелодию телефона, но Отабек, внимательная скотина, двинув бедрами особенно сильно, так, что Юра едва не задохнулся от ощущений, дотягивается до тумбочки и вручает мобильник блондину.       - Ты охуел что ли, - выдыхает Юра, прогибаясь в спине и влажной головкой члена проезжаясь по каменным мышцам пресса на животе Алтына. Улыбка казаха в этот момент такая пакостная, что пиздец, и Плисецкий знает, что этот невероятный козел в глубине души ржет над ним.       - Возьми трубку, - улыбка Отабека делается еще шире, хотя это, кажется, невозможно. Алтын снова двигается, размашисто, с оттяжкой, кладет руку Юре на шею, целует коротко, быстро, укладываясь в секунду, и подгоняет: - Ну же.       - Да блять!       Пока Плисецкий разблокировывает телефон и принимает вызов, руки Алтына съезжают на худые ребра блондина, гладят, ласкают, задевают колом стоящий член, от чего Юра забавно шипит и матерится. В телефоне слышится удивленный голос Минами и восхищенные маты Криса на заднем плане, и Отабек ржет, не скрываясь, утыкаясь губами в Юрино плечо.       Плисецкий кожей чувствует его улыбку.       - Мими, я не могу сейчас говорить, - сбивчиво выдыхает Юра, когда Отабек, проржавшись, снова начинает двигаться – мелко, ровно, в едином ритме. Стон Плисецкого разносится по комнате и, надо думать, через телефон тоже неплохо слышен. – Я занят. Я не один.       - Скажи им, что ты со мной, - ухмыляясь, предлагает Алтын. Глаза его самодовольно и нахально сверкают, будто он уверен, что Юра не сможет просто так признаться другу, будто он берет его на слабо.       - Я с парнем, - Плисецкий отзеркаливает его выражение лица и уточняет: - С Отабеком.       Алтын вырывает телефон у него из руки и словно пес, сорвавшийся с цепи, рычит:       - Он перезвонит позже!       И сбрасывает звонок. Телефон теряется где-то в складках одеяла, Алтын переворачивает Плисецкого на спину, прижимает к пружинящему матрасу, целует крепко, страстно, бескомпромиссно, будто права свои заявляет, и Юра вспомнить не может, что шепчет ему между поцелуями, но уверен, что слово «люблю» повторил по меньшей мере тысячу раз.       Когда пальцы Отабека перехватывают ленту за кончик, время будто замирает. Забавное сравнение, если учесть, что они оба не прекращают двигаться, но Юра смотрит на то, как смуглые пальцы тянут за черный атлас, не переводя дыхания.       - Ты не умеешь ждать сюрпризов, - выдыхает Плисецкий, глядя, как Алтын прикасается к метке губами, целует, метит кожу, оставляя поверх узора наливающийся засос.       Свободная рука Отабека упирается Юре в бедро, запястье выгнуто, терновая вязь темнеет на коже. Луч солнца лижет мудреный рисунок, высвечивает каждую веточку, каждое переплетение, каждый шип – эта метка невероятно красивая. Ровная, понятная, сдержанная – никаких излишеств, ничего вычурного, только четкие, выверенные линии, похожие на своего хозяина.       Юра дрожит, удовольствие накрыло с головой покруче экстази, на животе разливается теплое, в груди слабо, но счастливо бьется трепетное юное сердце. Отабек перекатывается на спину, устраивается рядом, подставив под себя согнутые в локтях руки, на напряженной шее суматошно бьется жилка – у кого-то тут сердце еще трепетнее.       Метка Отабека черная и простая до одури.       Нет.       Метка Отабека темно-коричневая, путанная, как мысли брошенного подростка, который обрел друзей, любовь, новую жизнь. Рисунок не везде идеален – тут неровность, там шип сколот, рядом с веной ветка надломлена, треснута почти пополам, того глядишь и проткнет кожу острыми щепками. Все тот же луч подчеркивает, как терн обвивает запястье, яркий, как свежая татуировка – такой же болезненный и прекрасный. Обманчиво сухой, бесчувственный, а под хлипкий защитой коры молодой, живой побег крепнет и набирается силы. Метка по-своему изящная, невероятно красивая.       Желанная.       Самая лучшая на свете.       Просто на бледном Юрином запястье это видно лучше, чем на смуглой коже Отабека.       Плисецкий расслабленно улыбается, когда Алтын, извернувшись, смазанно целует его в шею. Его рука, тонкая, с выступающей запястной косточкой и длинными тонкими пальцами, лежит у казаха на груди – ровно на уровне сердца. Метка на таком фоне тоже отливает в черноту, и ее истинный цвет будет их маленьким секретом.       Внутри становится легко-легко. Юра глупо улыбается сам себе и понимает: все закончилось. Его маленькая драма пришла к хэппиэнду, простому, тихому, уютному и родному – здесь, в объятиях его любимого человека, ему больше нечего бояться.       Они вместе пережили шторм. И этот шторм, наконец, закончился.       Отабек тяжелой ладонью накрывает Юрино запястье с терновым узором, прижимая ближе к себе. Их метки почти не соприкасаются – разве что самыми кончиками шипов на крайней ветке.       Той самой, что едва не сломалась, пока они друг друга не нашли.       Салем заходит в комнату, как маленькая королева, пушистый хвост стелется за ней по полу, и им же она скидывает на пол Юрин мобильник, когда запрыгивает на кровать и устраивается у парней в ногах. Плисецкий шлепает ее по пушистому заду, наклоняется за телефоном, а затем откидывается обратно на кровать. Открывает Инстаграм, лениво скроллит ленту, останавливается на одном посте и показывает Алтыну.       - Белла беременна. Вот, почему Джей-Джей снялся, ей плохо стало, а сейчас… - Юра счастливо улыбается, радуясь за друзей. Отабек внимательно изучает фотографию – Изабелла, Жан и маленькие детские ботиночки в кадре – и его напряженно сведенные брови медленно расслабляются.       Ласковое, раскатистое мурчание кошки нарушает очередной звонок. Телефон вибрирует прямо у него в руке, на экране высвечивается незнакомый номер.       - Кто это? – с сомнением спрашивает Алтын.       Юра хмурится, пожимает плечами и принимает вызов.       Он слышит знакомый – чужой – голос.       И не чувствует вообще ничего.       Он больше не тонет. - С днем рождения, Юрий. Прости меня. За все. - Прощаю. Прощай, и… спасибо, Виктор.       Юра сбрасывает вызов, быстро отписывает сообщение семье и блокирует телефон, и только тогда Отабек спрашивает:       - Ты удалил его номер?       - Ну да, - Плисецкий усмехается. – Давно уже.       - И наизусть не помнил? – в глазах Алтына плещется какое-то нечитаемое выражение, но Юра подсознательно чувствует теплоту и нежность, разливающуюся в его сердце.       - Нет. Я наизусть только у семьи помню…       - А мой? – незло поддевая, уточняет Отабек.       Юра, против обыкновения, не огрызается и не отшучивается, а абсолютно серьезно произносит:       - Сказал же, семьи – знаю, - и, помолчав, просто и без затей говорит: - Я люблю тебя, Бека.       Его голос, тихий и звонкий, заглушается добрым смехом Отабека.       Алтын ловит пальцы Плисецкого, тянет к себе, легко касается губами и отвечает:       - Я тоже тебя люблю, малыш.       Салем громко мяукает, но ее бессовестно игнорируют, как и весь остальной мир.       Ну, вы же понимаете.       Нет никакой возможности остановиться, когда ты целуешь свою собственную душу, и тебя целуют в ответ:)