Постмортем

– В этом есть что-то странно эротическое, – говоришь ты, сидя на его бёдрах и втирая мазь ему в спину. – Почему? Ты трогаешь моё голое тело, это логично. Я даже не против потрахаться потом, если тебя не смущает запах. Мазь резко пахнет травами. Впитываясь в его кожу, запах становится похожим на освежитель воздуха в машине. – Мне он нравится. Напоминает о том, как я ездил автостопом. Каркат усмехается. – Как думаешь, как скоро бы меня прибил кто-нибудь, если бы я ехал автостопом? – Это паранойя. Они могут как угодно относиться к тебе, но любой из них будет лебезить перед тобой, как твои официанты, если тебя встретит. – Меня однажды облили краской посреди города. Цвета фуксии. Это должно было значить, что я охуел вести себя как хайблад, наверное. Я так и не понял, – он выгибается, когда ты разминаешь ему спину. – Но с тех пор мне реально страшно ходить в неохраняемых местах. Это могла бы оказаться не краска. – Да, я помню этот случай. Но это же психи. Они могли бы выбрать и не тебя. – Но выбрали меня. Я тогда написал для них помилование, – он глубже зарывается в сложенные локти лицом, – и отозвал, когда услышал последнее слово их главного. Он сказал, что я воплощаю собой все пороки нашей системы: несправедливость, неуважение, некомпетентность, наглость и равнодушие, причём это было, когда я уже несколько лет как отошёл от дел. Я не знаю, – его голос становится тише, – это как будто меня ненавидят просто за то, что я живу здесь. – Тихо, Каркат, – говоришь ты, переходя к его плечам. – Они сидят в тюрьме. – Да, я умру, а тот из них, который хайблад, всё ещё будет сидеть. Но ведь так думают не только они одни. Это показательно, – он привстаёт и садится на кровати, чтобы ты смог хорошо втереть мазь в его плечевые суставы. Смотрит тебе в глаза. – Тебя это не гложет? Мы создали мир, а он совсем нам не рад. Нас воспринимают здесь как захватчиков. – Не все. – Но многие. Может, вам это меньше заметно, потому что вы все-таки какие никакие, но боги, а я кто? Я никто. Я ничем не заслужил быть среди вас, и это всем видно. Во мне нет никакой сакральности, поэтому ничто не мешает им чувствовать ко мне то, что они чувствуют, в общем-то, ко всем нам. Им не нравится, что они существуют для нашего развлечения, но если с вами они ещё могут смириться, они точно не хотят существовать для меня. Потому что я такой же, как они, может быть, в этом и проблема. – Мне кажется, ты слишком глубоко копаешь. Поднимая его руку, ты целуешь её от плеча к локтю. Он вздрагивает, как от щекотки. Ты втираешь в его локоть мазь. – Лучше вообще не думать обо всём этом, да? Но это им тоже обидно, – говорит он, расслабляясь. Ты поднимаешь другую его руку, чтобы втереть мазь в другой локоть, и снова целуешь в плечо. – Да и хуй с ними, в конце концов, – говоришь ты и валишь его на постель. – Дейв, Дейв, там ещё колени, – он лениво отбивается от твоих поцелуев. Ты прикусываешь ему губу, а затем спускаешься вниз, гладишь его бёдра и начинаешь втирать мазь в колени. Он тихо, игриво рычит от всех этих прикосновений. – Кстати, говоря об общественном мнении, – говоришь ты, сидя между его ног. – Это правда, что ты корешишься с мафией? Он приподнимается на локтях, чтобы глянуть тебе в лицо. – Осуди меня за это. – Блин, я думал, это конспирология. Реально? Он откидывается назад. – Да, я, если честно, люблю нашу организованную преступность. С ними можно расслабиться. Ты сжимаешь губы, потом вскидываешь брови и наклоняешься к нему. – И на что похож наш дон? Я даже не представляю. – Так я и рассказал тебе, ты трепло. – Шутишь? Да я почти ни с кем не общаюсь последний год. Я живу как ёбаный монах, я месяц жил в лесу недавно, у тебя очень устаревшие сведенья обо мне. Он тянется рукой как будто тебя обнять, но потом просто снимает твои очки. – С тобой всё хорошо?