Тени и сны

Я же в первый раз в заколдованном замке. Beauty and the Beast, 1991

Валентин лежал, опрокинувшись навзничь. Камзол разметался, задрался батист рубашки. На груди остывали следы поцелуев - и словно вскипали вновь с каждым мигом, с которым Арно становился чуть ближе. Они в первый раз оказались вдвоем на приличной, какая должна быть, кровати – с темным бархатным пологом, резными, в причудливых тварях, столбами, восхитительно свежим постельным бельем. Они скрылись от мира там, где Арно и не думал раньше найти покоя, а Валентин никогда не искал его с кем-то еще. В замке Васспард. Этот замок всегда жил какой-то своей, удивительной жизнью, и химерами дымными полнился больше порой, чем людьми. Но кто мог подумать, что эти стены увидят однажды такое. Ведь лукавый и встрепанный, раздетый полностью – осталась лишь алая лента, что так туго, не вытащишь, сплелась с волосами – Арно становился ближе с каждой секундой. Валентин то хватался за его плечи (ключицы сломаешь, смеялся Арно в полумраке), то безвольно раскидывал руки птицей, то ладонью давил на горло (с маленькой родинкой у кадыка, как на щеке, на плечах, на лопатках – как много родинок у Арно), то сжимал уголки подушки, выворачивал сильными пальцами. По углам плескались встревоженно тени, сплетались причудливо. Бестелесные и ослепшие, причаститься пытались чужого счастья, жадно тщились откинуть полог. Арно крепко держал Валентина за бедра, и глаза поднимал – шалые, бездонные. Валентин дорожил каждым взглядом. Ведь Арно расцветал в замке Васспард. Он не слышал шепота в стенах – монотонного пенья воды. Он вести себя мог, как хотел, никому ничего не доказывая (не второй и не младший – единственный), мог задумчивым быть и серьезным, мог – веселым и сумасбродным, с Валентином пропасть мог в библиотеке, мог к озерам позвать за собой и лишь к ночи вернуться в замок… Мог толкнуться вперед, выбивая искры из глаз, мог дразнить, ожидая ответных движений. А сейчас – внутри замер и лицо целовал, беспорядочно и смешно, щеки, нос, подбородок и губы, как придется, не делая исключений. Накатила волна неизбывной, мучительной нежности. Валентин с ней не совладал. - Обними меня, - он шептал в полумраке и судорожно, - оставь все, просто обними. Арно выходил, обнимал – лежали, сплетясь так тесно, тесно, когда обнаженное тело – лишь символ открытой души. Тогда отступал весь мир, незримый и зримый. Безымянные твари в тенях уплывали обратно в глубины, в свой сырой и уютный мрак, чтобы в тайных углах замка Васспард вновь учить незнакомому чувству от тоски одичавших последних астер. Замок Васспард завидовал Валентину. Валентин же вжимался в Арно так крепко, открыто и просто, что ему самому становилось страшно от силы собственных чувств. Тогда он брал в ладони лицо Арно, гладил пальцами скулы, словно прощаясь с нежностью, чтобы лучше ее запомнить, и впивался укусами в жаркий рот. Тогда обнаженная плоть становилась тем, чем являлась, не символом – сутью. Все становилось немного понятнее, почти все возвращалось на круги своя, и они продолжали – вдвоем. Вот теперь – в самом деле, вдвоем. И Арно обнимал иначе, чтобы снова быть в нем – как вошел в его тело, так когда-то пустил корни в душу, ворвался в жизнь. Валентин раскрывался навстречу – не сразу, конечно, все вышло своим чередом - и жизнь, и душа, и тело. И сейчас сгибал ноги в коленях, бездумно наматывал светлые кудри на пальцы, драл прядки, сплетенные с алым шелком, не слышал собственных стонов, не смел отвести глаза. И потом так лежал – на спине, не в силах пошевелиться, полный сытой, тягучей истомой. И не отпускал Арно – на плечо притянул, целовал ему руки, виски и затылок, (а тот морщился – раз скальп не снял, так теперь извиниться пытаешься, и смеялся губами припухшими), и уснул незаметно, потому что еще говорили о чем-то, не имеющем отношения к чувствам и плоти, интересном, внезапном и важном – говорили бы до утра, не взяла бы свое усталость. Засыпал, сплетя пальцы с Арно. А сквозь сон вспоминалось глупое, детское – Джастин. Как когда-то решил: он не очень-то умер, остался здесь. В замке Васспард так много тайн, ему бы понравилось больше, чем в склепе фамильном или в Рассветных садах. Тогда сам тому находил подтверждения. В любом шорохе, в скрипе дверей, в любой тени и в странном отсвете чудился брат. Это было до Багерлее, до смерти родителей. Детство кончилось с Джастином, юность – с ними. Они тоже были важны, и их тоже хотелось видеть. Много тайн в замке Васспард, не только людьми, но и силами древними полном – а что в спальню пришли – это так, баловство необузданных… Но никто с Рубежа не приходит, если верить древним сказаниям, и никак не бывало такого, чтоб не выходцем – добрым духом – после смерти остался бы быть человек. Но а если бы… Если можно бы, то… То отец бы сказал, семья выше всего. Разумеется, был бы прав. То сказала бы мать, долг превыше всего. И бесспорно была бы права. Но он знает свой долг, и семье своей верен. Он прошел Багерлее, войну, не боится проявить слабость (уступая в одном – получаешь в другом, если правильно выбрать позицию), а боится – поверить счастью (вот такому, как есть, непросчитанному, ирреальному), а отец бы сказал – счастье в долге, и сказала бы мать, в семье счастье, но ведь он ничего и не должен Арно, и ему не защитник, как младшим братьям, ведь они с Савиньяком на равных… Но если бы Джастин видел его – что бы сказал ему Джастин, который успел умереть любимым?.. Не во сне и не въявь, в тихом шепоте капель дождя, что под утро укрыл собой замок, к Валентину пришел непонятный, тревожный и свежий, как запах соленого моря, ответ – в той манере открыто бескомпромисной, что так часто присуща была его брату. Потому что бы Джастин сказал – будь счастлив. И сказал – не поймешь априори, не разберешь, как оно что у кого в каком сердце устроено, так чего ты боишься? Важно то, что с тобой человек, который все худшее о тебе уже знает, и сейчас узнает тебя с лучших сторон. Впрочем, бойся, раз хочешь – ты всегда был таким острожным, и тебя это часто спасало. Бойся, но будь. И со временем счастье окрепнет. И пусть в тех, его, отношениях, если вдуматься, счастья боялся не брат. Валентину не снились ни мать, ни отец, и мечтательный Джастин ему не приснился, конечно же, тоже. За тяжелый полог не пробилось и тусклое солнце, не скользнуло бледным лучом по лицу. Но лицо щекотали упрямые светлые кудри – невесомые, если смотреть, и тяжелые, если коснуться. Валентин потянулся поправить, их отвести – Арно спал, прижавшись к нему спиной – и рука Савиньяка поднялась с его рукой вместе, безвольно. Валентин не поверил глазам. Узкий шелк всей растрепанной ночью ленты, не дающей покоя, в Арно вцепившейся ленты (о которой не помнилось, как ее сняли ночью), оплетал два запястья браслетами. Валентин мог решить, шутка – в духе Арно, но не стал отрицать очевидного. Лента пахла и морем, и солнцем, и солью. Он распутал узлы осторожно – не порвать бы, не разбудить – душный полог откинул, открыл окно. Солнце пряталось в серой хмари небес, дождь шуршал по камням и деревьям – так понятно, знакомо и просто... – Мне считать это благословением? – прошептал в небеса, в никуда, в равнодушное тихое утро. В тихом шелесте капель услышал ответ, очевидный и бескомпромисный. Не услышал шагов Арно. Тот, уютный и теплый, не расставшийся с одеялом, подошел со спины, шепнул на ухо: – Это ты вызвал дождь? – Нет, - сказал Валентин серьезно, - это Джастин. – Что? Валентин повернулся к Арно лицом, и еще успел увидеть улыбку – удивленную, ясную, шутишь, мол. Твердо взял его за запястье. – Этот замок хранит много тайн, я не знаю и сотой их доли. Но, мне кажется, знаешь... – стал слова подбирать, и, сплетая узлы неумело, две руки – как две жизни – перевил алым шелком.

end