Agnus Dei (Агнец Божий).

*** … вспышки огня, всполохи света, блеск молний, громовые раскаты, ревущее пламя и острая боль…       В этот раз, как и все прошлые, просыпаться так же тяжело, не получается. Старый кошмар снова тащит назад, хватает щупальцами, тянет в свои сети, так что в явь приходится буквально продираться — протискиваться, словно сквозь игольное ушко или слишком плотный слой почвы; рваться на поверхность… ползти, как тому несчастному, что заживо похоронен в рыхлой земле. Ощущение неприятное, муторное — будто горькое лекарство на губах: как горячий, больной сон, что приходит во время лихорадки, сковывая разум топко-мутной дрёмой…       Бен медленно открывает глаза.       Над его головой белый потолок с тёмным деревом перекрытий.       Бен.       Надо же, опять старые привычки…       Отец Кайло Рен с усилием поднимается на кровати, садится на её край и трёт тыльной стороной руки глаза и переносицу, как будто так он может уничтожить остатки неприятного сновидения, которое повторяется последнее время слишком часто и преследует его… он не помнит сколько.       Всегда.       Что это такое, что этот сон означает — священнику неведомо. Возможно, последствия какого-то детского, давно забытого испуга. Возможно, стёртое воспоминание. Он всё равно не вспомнит. Да и какая теперь разница — не на терапию же ему ходить. Хотя… мама, прознав про это, заставила б. Точнее попросила бы — а заставил отец.       Ладно, всё это в прошлом. Осталось там же, где и Бен.       Отец Рен встаёт, идёт к окну своей комнаты и распахивает одну из створок, чтобы пустить внутрь свежий весенний воздух и первый солнечный свет. Ещё рано, только шесть утра, лучи ещё робкие, еле тёплые и совсем невесомые, но священник умиротворённо улыбается и медленно закрывает глаза, наслаждаясь их ласковым прикосновением. Из окна открывается великолепный вид на аббатство: главный собор с кружевами витражей, приютившаяся около его бока часовня, старинное здание семинарии, справа высоченная башня святой Марии с гордыми остриями четырёх шпилей, а в отдалении перекинутый через глубокий овраг мост, над которым витают последние клочья утреннего тумана. За мостом сочно-зелёное поле, на котором мирно пасутся барашки, дальше лес, с каждым днём покрывающийся всё более плотным слоем изумрудной листвы, а у подножия горы раскинувшийся город с даже отсюда видной иглой-пикой главной ратуши — степенный, важный, полный старины и истории.       Идиллия, да и только. И Кайло ни капли не жалеет, что променял прошлую… мирскую жизнь на всё это.       Однако, он опоздает, если будет стоять здесь, как столб.       Он быстро приводит себя в порядок, одевается согласно своему сану — во всё чёрное — и спешит по переплетению коридоров на утреннюю мессу, которую (впрочем, как и всегда) проводит настоятель Уокер. Чтение Библии, псалмов, молитва верных… сегодня без проповеди — не воскресный день — и час пролетает быстро. В храме людей достаточно много, аббатство не маленькое: соседние семинаристы, да ещё и прихожане из города приезжают, но всё больше по выходным — вот тогда и справляют длинные торжественные службы. А сейчас…       После заключительного missa est и благословения настоятеля Кайло одним из первых покидает храм и торопливым шагом идёт в трапезную — но не потому, что не уважает отца Уокера, а потому, что ему нужно как можно быстрее позавтракать и оказаться в здании семинарии — у него сегодня занятия. Отец Рен является одним из главных её преподавателей и ему нужно успеть, быть в классе первым. Подготовиться к приходу учеников.       — Ну что, мои падаваны, кто первым решится отвечать?       Он позволяет себе эту шутку — знает же, что им нравится это прозвище. Да и ему, если признаться, тоже. Оно отдаёт чем-то… живым, ярким. А им напоминает о родителях, старых друзьях, доме — настоящей жизни по ту сторону ворот аббатства. Эти мальчишки всё ещё привязаны к ней. Да это и не мудрено: они не закончили обучение, не дали свои обеты — у них всё впереди. Так почему бы их учителю не помочь им, не сделать их жизнь чуточку лучше, а процесс обучения интересней?.. Лес рук, хор перебивающих друг друга голосов, уважительная тишина, стоит только ему поднять руку или многозначительно замолчать и снова галдёж ломающихся мальчишеских голосов, пытающихся ответить первым и заслужить похвалу любимого учителя.       Кайло любит эти мгновения. Моменты, когда он обменивается со своими учениками знаниями, мыслями, энергией… своей силой. Когда знает — в каждом из них день за днём он оставляет свой след-отпечаток, который не истлеет, не сотрется, а даст пищу чему-то другому — более глубокому и пламенному.       Классная комната…       Сменяющие друг друга группы семинаристов…       Обед по расписанию…       Снова занятия…       Поиск книг в библиотеке…       Вечерняя молитва…       Ужин…       Всё как всегда, как обычно — как любой, словно под копирку день в этом месте. Но это то, что Кайло нравится — рутина, спокойствие, монотонность. Предсказуемость. За этим он сюда и пришёл — за гармонией разума, умиротворением духа.       — Кайло!       Настоятель Уокер зовёт его и жестом указывает на собственный кабинет.       — Настоятель…       — Сколько раз тебя просил — просто Люк. Когда мы наедине можно опустить все глупые формальности, — указывает тот на кресло, а сам садится за стол напротив.       — Есть вопросы по моей работе или мы просто беседуем?       Их вечерние философские разговоры после ужина и посиделки в библиотеке были приятны как для одного, так и для другого: отец Уокер (как он говаривал) таким образом «не давал себе заржаветь», а Кайло в их процессе получал новую пищу для ума и удовлетворял свой интеллектуальный голод — единственную можно сказать слабость, которая у него ещё оставалась.       — Нет, друг мой. У меня к тебе дело.       — Надеюсь, буду полезен, — молодой священник и впрямь рад помочь своему духовному наставнику и учителю.       — Хочу попросить тебя взять на себя ещё немного учебных часов. Только в этот раз… — тот запинается, — у тебя будет не совсем обычная аудитория.       Кайло невольно напрягается.       — Не понимаю…       — К нам в аббатство привезут группу послушниц, — говорит настоятель немного виновато-смущённо. — Так сложились обстоятельства — женский монастырь сейчас на восстановлении, а в ближайших приходах для девушек попросту нет места и условий, так что архиепископ попросил меня принять их. У нас места как раз достаточно. Жить, работать и учиться они будут здесь, в этой части аббатства. — Он слегка улыбается: — Как ты сам понимаешь, поселить их в крыле для мальчиков я не могу. Так что придётся тебе немного потерпеть их присутствие и связанные с ним некие… неудобства.       Немного…       Кайло хорошо помнит, что послушание перед самим постригом в монашество длится полгода, а иногда и дольше, но ничего об этом не говорит. Зато его мысли словно читает отец Уокер:       — Возможно, если женский монастырь отремонтируют раньше, девушки съедут от нас быстрее.       Тон Кайло абсолютно спокоен, даже равнодушен:       — Не думаю, что меня это как-то побеспокоит. Пусть будущие сёстры Господа остаются у нас столько, сколько потребуется.       — Прекрасно! — хлопает в ладоши настоятель.       — Мне нужны только названия предметов, которые я буду им преподавать, чтобы найти нужные книги и составить план занятий.       — Всё пришлю тебе завтра.       Кайло кивает. Поняв, что разговор на сегодня закончен, он встаёт с кресла и без лишних прощаний (эти формальности между ними давно стёрты) направляется к выходу.       -Кайло! Отец Уокер окидывает напоследок мягко-доброжелательным взглядом замершую перед массивной дверью высокую фигуру молодого священника:       — Я знал, что могу доверять тебе.       — Конечно, учитель.       С тихим скрипом и коротким щелчком замка он прикрывает за собой дверь. ***       … огонь… свет… пламя… боль… Да что б тебя!       Кайло еле разлепляет веки и крепко, с усилием надавливает основанием ладоней на пульсирующие виски. Сегодня пробуждение оказывается особенно тяжёлым. И последствия сна не исчезают вместе с ним.       Приходится выпить обезболивающее, чтобы снять равномерно колотящийся ток крови в затылке. Но на лбу, на одном из висков так и остаётся напряжённая, пульсирующая линия вены, отсвечивающая голубоватым на светлой коже. Кайло предусмотрительно прикрывает её смоляными кудрями — ещё влажными после утреннего душа.       Он уже отвёл свои занятия и стоит в высоком переходе между основным крылом аббатства и зданием семинарии — стоит в своей излюбленной позе, широко расставив ноги и сложив за спиной руки — когда сквозь огромные просветы арок видит их: стайку девушек, входящую в главные ворота. Маленькую группу в жемчужно-сером и белоснежных платках, целомудренно прикрывающих волосы, что настороженно, озираясь и тихонько переговариваясь, останавливается во дворе. К ним уже спешит настоятель Уокер. Поприветствовав их наставницу, он взмахом руки гостеприимно указывает путь и идёт вперёд, в арку перехода, попутно о чём-то оживлённо переговариваясь с пожилой женщиной. Девушки выстраиваются по двое и серой змейкой двигаются за ними, смиренно опустив головы.       Кайло безучастно наблюдает за ними сверху, как вдруг одна из них запинается, будто что-то её толкнуло, замедляет шаг… а потом поднимает голову и смотрит вверх, прямо на возвышающуюся над ней статную фигуру в чёрном.       Это длится лишь долю секунды, полшага, четверть вздоха… и снова ряд голов становится однообразным, белоснежно-серым.       Кайло соврал бы, если бы сказал, что внутри у него ничего не ёкнуло, не трепыхнулось, но он мгновенно — ещё до того, как сам это понимает — берёт под контроль свои ощущения. Или скорее эмоции. Да, вот чем это является — автоматической реакцией на неожиданность, с которой другой человек посмотрел на него, застал в момент… не слабости, эту гниль обывателей святой отец давно в себе изжил и вытравил.       Созерцания…       Девушки давно скрылись, а он ещё долго стоит в переходе, пока ветер треплет его длинные волосы и тёмные полы почти достающей каменных плит накидки. ***