Agnus Dei (Агнец Божий).

***       Он узнаёт её сразу же, как только входит в класс.       Тихая, незаметная, она сидит на галёрке в гордом одиночестве. Остальные девушки пытаются быть первыми, сесть поближе, но в этом нет ничего непристойного или предосудительного: того, что могло бы нести в себе скверну, семя греха — они всего лишь стараются, хотят учиться.       Служить Господу как сами они говорят и, безусловно, в это верят. Иначе зачем им сюда приходить?       Что может заставить молодую женщину отказаться от семьи, детей, любви, от всей той яркой и цветной жизни, что происходит за этими стенами и посвятить себя чему-то неосязаемому, призрачному, на самом деле бездоказательному — вере? Ведь она — всё, что дано этим пока ещё юным женщинам и больше ничего не будет. Лишь однообразные серые будни, работа, молитвы, новые послушания и снова молитвы. Так почему же они добровольно приносят эту жертву, проходят такие суровые испытания и всё ради чего — помощи больным, бездомным, юродивым и калекам? Чтобы жить, до самой смерти заточённой в стенах монастыря, наедине с Создателем?       А зачем он выбрал этот путь… думает про себя отец Рен и незаметно улыбается.       Он обводит глазами такие разные лица девушек, рассматривает пристально, внимательно, но так, чтобы не смутить. Пытается угадать — характеры, мысли; мотивы, что привели их сюда… Ухоженная красавица явно из обеспеченной семьи, смотрит прямо и уверенно — она знает себе цену; полненькая хохотунья с задорной улыбкой и забранными назад волосами; сухая девица с колючим холодным взглядом — явно из семьи верующих, держит себя с достоинством; конопатая простушка с побитой оспинками лицом, красотой которого родители не дорожили; девочка из многодетной семьи; бывшая наркоманка; недавно вышедшая из очередной депрессии; а эта явно со склонностью к самоистязанию…       Их много, все они разные, но за годы своего служения Кайло насмотрелся всякого и теперь может определить — в основном все они делятся на два типа: вызов и смирение. Первые — те, кто поступает так в пику родителям, обстоятельствам, обществу, от внутреннего возмущения, скрытой злости на весь мир, но в итоге рано или поздно успокаиваются, хотят в свою прежнюю жизнь и покидают монастырь, а вот вторые… вторые останутся. Просто потому, что им идти больше некуда. Ибо позади столько боли, насилия и грязи, что они скорее умрут, чем вернутся назад.       И только эту девушку он пока понять не может.       Слишком она далеко, оправдывает себя Кайло и в то же время злится — давненько ему не удавалось не почувствовать в человеке ничего, что могло бы дать ему наводку, отправную точку.       Внешне она из этих, из смиренных, но взгляд…       Нутро у Кайло отчего-то дёргается, но только на секунду — всего лишь импульс, краткое физическое возмущение, свойственное даже умершему. Он помнит тот её взгляд, который случайно поймал средь белой реки безликих голов служанок, и он отнюдь не был потухшим, как у всех таких девушек, не был безжизненным. Наоборот, в нём что-то таилось… жизнь, дерзость… скорее нет — пытливый ум. Любознательность, которую не всегда и не все служители церкви приветствовали.       Впрочем — только не он.       Но именно поэтому его ученики были первыми и проявляли себя в лоне церкви значительными успехами.       А девочки…       Кайло про себя медленно выдыхает. Девочки ничем не хуже мальчиков, а если направить их природную смекалку и хитрость в нужное русло — то и лучше. Только посмотрите на них, они и впрямь похожи на мальчишек — тот же запал, та же страсть в лучшем её проявлении, та же жажда знаний и желание отдавать их, нести свет, быть равными среди избранных.       Это правда — они действительно избранные.       Дети Бога.       Агнцы на заклание.       Но в тоже время эта жертва даёт им преимущество перед остальными смертными — неуязвимость духа, защиту свыше, покровительство Небесного Отца…       Кайло ловит на себе изучающий взгляд ухоженной красавицы и возвращает его назад прямым, совершенно открытым — здесь нечего искать, моя милая, этот колодец пуст и давно осушен.       Внешняя красота не прельщает отца Рена в той же степени, что и возможность обладания золотом. От денег от отказался уж не упомнить сколько, ещё и добровольно, несмотря на настояния отца…       Кайло невольно хмурится, но тут же отмахивается от этого горького воспоминания, как от назойливой мухи, и начинает свой первый урок. ***       Лампа коротко мигает от перепада напряжения, но тут же восстанавливает свой свет.       Завтра вставать рано, однако идти спать более, чем не хочется. Кайло, что сидит за своим письменным столом, смотрит в сторону кровати, как на пыточную, и с тяжёлым вздохом снова отводит взгляд. Если так пойдёт дальше, то ему и впрямь придётся пойти на терапию или что-то с этим сделать — за эти дни нормальный сон становится для него чем-то вроде редкости. Роскоши, которую его мозг не желает ему позволять.       Отец Рен складывает в стопку проверенные тетради, поверх них учебники на завтра и откидывается на деревянную спинку высокого стула, массируя пальцами переносицу. В последнее время этот жест у него уже вошёл в привычку…       Ладно, ещё не так поздно и он не настолько отчаялся, так что можно будет успеть немного почитать перед сном. Вот только читать нечего — в течение первой недели занятий он настолько загружен преподаванием, что даже не удосуживается ничего взять из библиотеки.       Исправить это легко.       Кайло берёт свечу — да, вот таким древним способом лучше всего пользоваться в старинной обители — и выходит в коридор, за пределы своей комнаты.       Уже ночь, согласно распорядку дня все спят и нет причины их будить (они же не виноваты в его бессоннице), так что тихо, почти на цыпочках он спускается на первый этаж, в библиотеку. Подозрительно-странно, но дверь в неё приоткрыта (настоятель никогда бы не позволил такой небрежности), но ему некогда об этом задумываться, так что Кайло толкает её и шагает в тёмное чрево огромной, наполненный старыми свитками и пыльными книгами залы. Идёт вдоль её кажущихся бесконечными в этот глухой час стеллажей, без труда узнавая хронологию букв и перечень составленных группами авторов… и слышит незнакомый шорох. Короткий вдох-выдох, как никогда напоминающий в сложившейся обстановке о присутствии привидений.       Кайло тушит свою свечу и видит вдалеке янтарный отблеск — определённо отражение пламени маленького огненного язычка на сводчатом потолке — и осторожно идёт в ту сторону. Когда же он заворачивает за угол и упирается в тупик около арки окна, перед его глазами предстаёт весьма интересная картина.       Поджав под себя босые ноги, в безразмерной светлой рубашке (именно такой, какую во всех историях про привидения носят мятежные духи) и наброшенной сверху шерстяной кофте в огромном библиотечном кресле устроилась с книгой в руках та самая послушница. Она явно ничего не слышит, погружённая в чтение — глаза её мечутся по рядам строчек, пальцы свободной руки напряжённо прижимаются к губам и она явно волнуется, нервничает. Её лицо бледно, дыхание частое, а кончик ногтя указательного пальца зажат между зубами — она неосознанно грызёт его, будучи полностью захваченной чтением. Рядом на столике стоит зажжённая свеча и лежат ещё несколько книг, некоторые раскрытые — она явно начинала их, перелистывала и откладывала в сторону до тех пор, пока не нашла ту, что её действительно захватила.       — Спрашивать, что ты здесь делаешь глупо, ибо это очевидно, — тихий голос Кайло звучит в гробовой тишине библиотеки, словно гром среди ясного неба.       Девушка вздрагивает и резко вскидывает на него свои влажные от волнения и переживаемых ею в этот момент эмоций глаза. Застанная врасплох, она замирает испуганным зверьком.       — Ты знаешь, что в подобное время вам запрещено покидать свои комнаты?       Она знает понимает он по её глазам, которые мгновенно преображаются, становятся режуще-острыми, почти вызывающими.       — Ты что, хочешь получить наказание?       Это подстёгивает её, на упрямо сжатых губах вертится ответ, Кайло чувствует это по её мятущемуся взгляду, но молодая послушница снова молчит.       — Так ты скажешь что-нибудь в своё оправдание?       — А что сказать? — шелестит её голос в вязкой тишине притворно-покорно. — Хотите наказать — наказывайте. Я отпираться не стану.       И тут Кайло осенят — это то, что ей хорошо знакомо, что она знает, к чему давно привыкла. Это — первая зацепка.       И значит, нужно поступить наоборот.       — Хорошо, что признаёшь свою вину, но… — он делает эффектную паузу. — Я застал тебя за чтением, а не распитием церковного вина в нашем погребе. Тягу к знаниям я никогда не осуждал.       В ней вспыхивает недоумение, настороженность… недоверие. Так битая не раз дворняга смотрит на протягивающую ей слишком лакомый кусок руку, но девушка опускает взгляд, прячет зеркала своих глаз и больше Кайло не может различить рождающиеся в них эмоции. Так же не поднимая взгляда, она собирает разбросанные книги в одну стопку, сверху кладя ту, что читала.       Когда она проходит мимо, Кайло невозмутимо забирает её.       — Извини, забыл твоё имя.       Она замирает рядом, упорно глядя перед собой в пол.       — Рэй.       — Иди к себе, Рэй. И надеюсь, больше я тебя не увижу…       Всё ещё держа книгу в одной руке, он складывает их за спиной.       — … в такой поздний час, — добавляет Кайло и уходит в темноту, не дожидаясь.       Уже в своей комнате, лёжа в кровати он вспоминает о своём брошенном на столик нечаянном трофее, и тянется к нему рукой.       «Потерянный рай». Джон Мильтон. Поэма в десяти книгах.       Какой, однако, интересный выбор!       Кайло наугад открывает страницы и на него вдруг падает листок, испещрённый мелким неровным почерком — видно, что его обладатель торопился, делая эти заметки.       Поднеся его ближе к свету, священник читает первую: О, срам людской! Согласие царит Меж бесов проклятых, но человек, — Сознаньем обладающая тварь, — Чинит раздор с подобными себе; Хотя на милосердие Небес Надеяться он вправе и завет Господний знает: вечный мир хранить, — Живёт он в ненависти и вражде, Опустошают Землю племена Безжалостными войнами неся Друг другу истребленье.       Выдержка о натуре человеческой? Что ж, определённо многое говорит о том, что окружало её до того, как попасть сюда и чем занят сейчас её разум, о чём она размышляет. Если всё так, как Кайло думает, то он оказался прав: она из второго типа, смиренных, для которых монастырь — единственное место, где они могут жить в относительном покое. Скорее всего там непростое прошлое: тяжёлое, отягощённое страданиями и болью, проявлениями насилия и человеческой несправедливости, жестокости.       Второй отрывок он читает уже с большим интересом: Здесь роковое где-то есть Познанья Древо; от него вкушать Нельзя. Познанье им запрещено? Нелепый, подозрительный запрет! Зачем ревниво запретил Господь Познанье людям? Разве может быть Познание преступленьем или смерть В себе таить? Неужто жизнь людей Зависит от неведенья? Ужель Неведенье — единственный залог Покорности и веры и на нём Блаженство их основано?       Хмм… мысли Люцифера перед соблазнением Адама и Евы? Может быть кто-то другой, да тот же отец Люк и посчитал бы их не совсем подобающими будущей монахине, но не Кайло — не после того, что он сегодня видел. Девчонка сбежала из своей комнаты, чтобы почитать — не повеселиться, не стащить еды, не ради глупого развлечения — она пошла на риск ради знания. Значит — вот чего ей не доставало в прошлой жизни, вот то, по чему она истосковалась…       Вот каков её голод.       Кайло не замечает, как невольно усмехается. Свободно служим из любви свободной Ведь мы вольны любить иль не любить, Сберечься или пасть.       А вот эту цитату более, чем одобрил бы отец Люк. Несмотря на её двусмысленность, она явно оправдывает будущее предназначение молодой послушницы. И всё же… Кайло слегка прищуривается, обдумывая последнее слово. Оно отдаёт… свободой, чем-то запретным, знакомым. Притяжением бездны. Есть такое понятие в психологии: это чувство — иррациональное, неправильное — испытывают многие, когда стоят где-нибудь на высоте, на краю пропасти. Стоят и завороженно смотрят вниз, понимая, что она к себе зовёт, тянет. И ты понимаешь, что это неправильно, что опасно, вредно, разрушительно… и всё равно не можешь не слышать этот зов, этот тихий голос, что звучит в твоей голове сладким напевом хищных сирен. …везде в Аду я буду. Ад — я сам.       Отец Рен не может не чувствовать, как пропускает удар его сердце, когда он видит эти строки. Слишком знакомо, слишком близко. Хоть и давно пережито.       И последнее: … лучше царствовать в Аду, чем прислуживать на Небесах.       И рядом множество вопросов, с силой выведенных острым карандашом.       Забавно. Все знают эту фразу, но не все знают, откуда она взята.       Какое-то время Кайло размышляет над тем, что он сегодня узнал. Снова и снова, словно чётки во время молитвы, он перебирает в уме слова, ощущения, факты и собственные мысли и не замечает, как дрёма накрывает его своим мягким одеялом. Он постепенно, как в зыбучие пески, проваливается в сон, всё ещё держа в руке исчёрканный записями листок.       За очень долгое время это первая ночь, когда он спит, как младенец — спокойно, умиротворённо, без кошмаров. ***       — Домашнюю работу на завтра вы знаете и в этот раз я никаких отговорок не приму — сколько вам назначили послушаний и как долго они длятся меня не интересует. Вы обязаны успеть и то и другое. Всем понятно?       Девушки кивают, но Кайло слышит пару-тройку тяжёлых вздохов. Впрочем, они сменяются довольными возгласами, когда он слегка улыбается своим ученицам и объявляет, что на эти выходные других заданий не будет. По крайней мере, с его стороны.       Они тихо перешёптываются, хихикают и украдкой смотрят на него, когда проходят мимо, каждая забирая свою тетрадь. Кайло об этом знает, хоть и не смотрит ни на одну из них, однако когда силуэт в сером не следует за остальными, а останавливается рядом, священник всё же поднимает глаза.       И встречается ими с Рэй.       — Ты что-то хотела?       Сегодня её поведение из ряда вон выходящее — всегда сидела мышкой, прилежно выполняла задания, записывала, а потом так же тихо исчезала, стараясь быть как можно незаметней и тут на тебе — проявляет инициативу.       — Я…       Она на краткое мгновение запинается, а потом всё же выпаливает:       — Верните книгу!       Кайло поражён её наглостью настолько, что его тёмные брови невольно ползут вверх:       — Прости, что?       В этом «что» не непонимание, он прекрасно всё слышал — в нём Кайло даёт Рэй шанс изменить свои намерения и взять свои слова обратно. Это «что» предполагает сконфуженный вид и в ответ «ничего». Но не в этот раз.       — Я сказала — верните книгу. — И уже чуть тише и скомканней: — Пожалуйста.       Кайло смотрит на неё снизу вверх холодно, абсолютно бесстрастно, но в противовес внешнему виду чувствует, как ещё немного и он рассмеётся.       — Я проверила — вы её не возвращали, а она одна на всю библиотеку. А я не дочитала.       Соблазн слишком велик, чтобы Кайло удержался:       — Кажется, она тебе очень нужна, раз ты решилась меня попросить.       По видимому Рэй думает, что это конец, что ей наверняка откажут, перед этим ещё и унизив, поэтому она поднимает подбородок и гордо произносит:       — Я не такая, как те ваши ученики, что заглядывают вам в рот. Вы к этому привыкли? Ну уж простите, так не могу. Я лично против вас ничего не имею — вы хороший учитель и знаете предмет, но пользоваться отведённой вам властью — подло. Недостойно такого, как вы. Очевидно мои сокурсницы, как и многие другие девушки… — она замолкает, и Кайло замечает, как неуловимо-быстрым движением глаз она окидывает его черты. — Они смотрят на способных очаровать их мужчин так, словно только что узрели одного из античных богов и готовы им поклоняться. Вот только я — не они.       Она волнуется, ей страшно — это очевидно, и всё же резко бросает:       — И вы — не бог!       Нет, это просто прелесть какая-то! Колючая, ядовитая, бескомпромиссная и упрямо-правдивая.       Кайло уже не может сдержаться и уголок его губ дёргается.       — Ладно, я отдам её тебе.       — Отдадите? — в её глазах недоумение — Рэй явно ожидала сурового наказания за такую дерзость или что её как минимум отчитают.       — Отдам, но…       Кайло наклоняется, нарочито медленно отодвигает ящик в своём столе и достаёт оттуда изъятый у Рэй «Потерянный рай». Закинув ногу за ногу, он рассматривает его, как будто для него там и правда есть нечто новое.       — Ты напишешь мне по ней эссе. Минимум две тысячи слов.       Она даже не раздумывает и тянет руку.       — Хорошо.       — Но только не то, что я или отец Люк хотели бы от тебя услышать, — тут же добавляет Кайло. — Не оправдание чужих ожиданий — в этом ты ловка, как я мог заметить из твоих идеально выхолощенных, как под одну гребёнку с остальными сочинений — а собственные мысли. Что ты на самом деле думаешь.       На этот раз её пальцы замирают в сантиметре от долгожданного приза.       — Идёт? — как приманкой Кайло машет перед ними кипой заветных страниц — не может отказать себе в этом удовольствии.       Она соглашается не сразу, после колебаний. Но в ином случае Кайло бы ей и не поверил.       — Идёт.       Рэй жадно хватает книгу и удаляется быстро, торопливо, но до конца стараясь сохранять достоинство, а Кайло наблюдает за её попытками с мягкой усмешкой — так опытный игрок в покер смотрит на зелёного новичка, что пытается его надуть, а сам в это время читает на чужом лице все козыри, карты и комбинации, будто они открыты.       Но постойте-ка, она что, назвала его только что очаровательным? Сравнила с античным богом? Правда, в её устах это прозвучало скорее как оскорбление, но…       Кайло хмыкает и, не сдерживаясь, улыбается, вспоминая её грозное в тот момент личико.       Как бы то ни было слышать любые комплименты в свою сторону всегда приятно, сколько бы их ни говорили, вот только Кайло на свой счёт никогда не обманывался и трезво оценивал свою внешность. Красавцем он никогда не был (что, кстати, вовсе не мешало ему в своё время иметь у девочек большой успех). Впрочем, он знал и свои плюсы — отсутствие классической, такой любимой обывателями красоты в духе «хлеба и зрелищ» он компенсировал безупречностью манер, сильной волей, острым интеллектом, и тем, что теперь принято называть «харизма». Как говаривали многие — этого у него было предостаточно.       Однако, всё это давно в прошлом. Там же, где и Бен Соло — амбициозный, посредственный, уязвимый, слабый духом. Падкий на удовольствия и власть. Точная копия своего отца…       Кайло вытягивает вперёд длинные ноги, немного съезжает на сиденье и кладёт затылок на спинку кресла, закрывая глаза.       Странное ощущение. Гармонии, тепла и… какого-то предвкушения.       Ему хорошо. ***       Она отдаёт ему эссе спустя два дня.       Обыденно, рутинно, спокойно проходит после урока мимо его стола и кладёт на него «Потерянный рай» с кипой белоснежных листов, вложенных внутрь. Кайло и мускулом не выдаёт себя — словно так и должно быть. Словно этот её поступок ровно ничего не значит.       Он проверяет её работу поздно вечером, уже в постели.       … суть того, чем Люцифер искушает многообразна и в то же время проста. Соблазн. Наслаждение. Преступление морали. Но что есть мораль? Попытка навязать чужую волю, запреты, некие табу без объяснения причины? Существует ли неправильно там, где присутствует обоюдное согласие и добрая воля? Получая удовольствие, думают ли люди, насколько это плохо, если в то же время так хорошо? И если позволяют, если хотят сами, не логично ли взять по праву сильного? Люцифер подаёт мораль, как идею, подкинутую волками овцам, чтобы ими было проще питаться. И что же выбрать, кем быть тем, кто живёт на земле, что всегда была собственностью волков? … Имеем ли мы право судить их за уступки своей добродетели, за попытку выжить? И не является ли наше желание судить гордыней, тайным побуждением поставить себя выше других?       Ничего себе!       В глазах Кайло невольное изумление — он не ожидал от неё такого откровения.       …наверняка Мильтон собирался изобразить Сатану чудовищем, монстром, но… почему-то мне кажется, что есть в этом какой-то подвох. В поэме его дьявол показан… очень даже привлекательным. Этакий образ молодого бунтаря — Александра Македонского, Ганнибала, Ахиллеса, Прометея, что украл огонь у богов. И это его одиночество посреди выжженной пустыни преисподней… не злое, не подлое (он почему-то не похож здесь на абсолютное зло), а какое-то… детско-ранимое. Будто всё, что он делает — забава. Будто смертельная игра с человеческими душами — это то единственное, на что он готов потратить отведённую ему вечность. И всё же временами он выглядит совершенством — тем самым, что таит за собой невыносимую боль, болезненный опыт и самые безжалостные пороки. Но его боль в какой-то степени понятна, объяснима: если кто-то долго и упорно называет тебя бездушным монстром, в конце концов, ты просто вынужден доказать ему, насколько он прав.       Да что за сердце у этой женщины… девушки, что готова жалеть даже Сатану?       …большинство людей слабы и стараются идти по пути наименьшего сопротивления. Это главное, чем дьявол пользуется. Но не является ли истинным милосердием и помощью позволить упасть, дойти до конца — до той грани, когда можешь положиться только на себя и свои инстинкты, чтобы либо сломаться и погибнуть, либо выжить, обретя подлинную силу? И после уже самому властвовать над искушением — не избегая, а укрощая, сознательно не подчиняясь ему? По большому счёту все люди делятся на перья и на сталь, которые можно обнаружить лишь только после того, как по-настоящему, глубоко вскрыта суть человека. Чем следует нам быть, чтобы оправдать ожидания Отца нашего, основы всего сущего? Первым… или вторым?       Сама не зная, она излагает идеи Нищце. Но… проклятье, так умело, что и не подкопаться.       … словосочетание «чрезмерная свобода» рождает у меня определённые мысли. Признаться, я не знаю, может ли быть у свободы граница, но иногда мне кажется, что большинство бед нынешнего времени рождается именно из-за этой свободы, которой злоупотребляют недостойные люди. Однако, вот и другой вопрос: кого вообще называть достойным? Где те чёткие критерии, где мы может отделить одно от другого?       Кайло останавливается, чтобы откинуться назад на подушку. В задумчивости он проводит широкой пятернёй по своим тёмным кудрям и ненадолго прикрывает глаза, чтобы переварить то, что он только что прочитал. Сказать, что ему нравится её образ мыслей — не сказать ничего. Притворяться в ином — не правильно, не честно. А он дал себе зарок всегда быть честным перед Богом.       Он подносит листы к лицу снова.       …«Тем, кто верит, доказательства не нужны. Для тех, кто не верит, доказательств не существует». Так значит — вся суть в вере. Только она является тем якорем, что может удержать нас, спасти от самых страшных бурь.       Он больше не может оторваться, лихорадочно дочитывая последнее.       …Так кто же мы в самый правдивый и тяжёлый для нашего существования час — когда нас не видит никто, кроме глаз Господа?       Вопросы, вопросы, вопросы…       Она постоянно задаёт их. Но кому? Ему или себе?       Однако, Кайло это нравится. Такой мятежный дух не может не привлекать…       Он засыпает сладко, умиротворённо, с позабытым ощущением незыблемого покоя — такого, какой рождается только тогда, когда ты чувствуешь себя на своём месте, в своей стихии.       Когда ты дома.       И кстати, о своих тяжёлых снах он позабыл ещё с того момента, как встретил её той ночью в библиотеке. С тех пор, как они сблизились кошмары попросту ушли. И Кайло хотелось бы, но нельзя задумываться об этой странной взаимосвязи. ***       Всё как всегда — урок закончен, девушки серой вереницей тянутся мимо него, но Кайло ожидает кое-чего ещё и не обманывается в своих ожиданиях — Рэй снова идёт последней, идёт медленно, неторопливо, как будто сама не понимает зачем. Удивление в её глазах, когда Кайло бросает на поверхность стола её эссе со своими заметками красным — подлинное. А когда он аккуратно кладёт поверх его «Историю» Геродота, её зрачки буквально расширяются.       Она растерянно смотрит на книгу. Потом на отца Рена, что лениво и в то же время сосредоточенно наблюдает за ней, оглаживая кончиками пальцев полированное дерево под своей ладонью.       Опасливо, как мелкий зверёк подбирает оставленное ему лакомство, Рэй берёт книгу. Кайло смотрит на её гордо выпрямленную спину с уже нескрываемым удовлетворением. Он знает, понял ещё в тот вечер — по количеству разбросанных томов и изданий вокруг неё — Рэй действует наугад, ищет вслепую, случайно тыкаясь в названия и описания расставленных фолиантов, как новорождённый котёнок в брюхо матери. Ей некому подсказать, некому направить её энтузиазм в нужное русло. Что ж, почему бы ему не быть тем, кто это сделает?       Тем более — он вполне представляет, что ей нужно. К чему она тянется.       Ту пищу, что удовлетворит её теперешний голод…       В следующий раз Рэй возвращает «Историю» спустя два дня.       Она явно ждёт добавки, ещё одну книгу, но Кайло лишь забирает эту, не давая взамен ничего. Рэй обманута в своих ожиданиях, но сохраняет мину, не подаёт виду.       Правда, с каждым днём ей всё сложнее сдерживаться, замечает Кайло. Что ж, он не собирается облегчать ей задачу. Так что он в упор будто бы не видит, как ищуще она смотрит на его стол, когда проходит мимо и как всё медленней с каждым днём становится её шаг, словно до последнего она надеется, ждёт, даёт ему шанс.       Однако Кайло не уступает, ибо, как действительно хороший учитель знает — всему своё время. Бабочка должна сама освободиться из кокона, чтобы обрести крепость крыльев, взлететь как можно выше.       И он получает своё.       — А можно… ещё?       Рэй просит.       Робко, стеснительно и уступить ей действительно хочется, но Кайло непреклонен:       — Ты знаешь, что мне нужно взамен.       Она вскидывает на него колючие, злые, полные возмущённой обиды глаза, резко разворачивается и громко хлопает напоследок дверью… а на следующий день приносит ему на стол новое эссе.       И получает «Мартина Идена» Джека Лондона.       А потом «Энеиду» Вергилия.       А потом «Портрет Дориана Грея» Уайльда.       Каждый раз вместе с книгой Рэй приносит Кайло стопку листов, на которых она откровенно, без утайки говорит ему всё то, о чём она на самом деле думает, что волнует её теми самыми ночами, когда, будучи уже в постели, она открывает для себя посредством букв и предложений ещё один, новый, совершенно незнакомый ей мир. И каждый раз она получает свою работу назад — только исписанную, исчёрканную красной ручкой и чётким мужским почерком.       Они разговаривают только так, на бумаге, при этом не сказав за пределами класса друг другу и слова.       Кайло не видит в этом ничего богохульного или непристойного.       Он всего лишь делает свою работу. ***