Братишка

Всё-таки не спали до вечера. Родители пришли почти счастливые: малой вне подозрений. Не могут поверить, как такое возможно. Но состояние и вынос тела видели многие. Феи, например. Оказалось, из семи всадников Карелинского полка только трое в то время были в школе, остальные при хороших алиби. Кого лишили праздника за великие грехи, кто приболел, кто вот перепил. В итоге виноваты все, кроме них. Когда хтонь пошла на убыль, на мамин телефон пришла от меня СМС-ка, что мы дома и ложимся спать. Что над Славой произведены все положенные медицинские процедуры, он в порядке. Что родители могут веселиться дальше. Только пусть маякнут, когда будут подходить к дому. А то я на оба замка закрылся и ключи спрятал, чтобы рыцарь не поскакал на подвиги, если проснётся. Какой же я молодец. Никак не соображу, когда он спёр телефон. Надеюсь, не под лестницей. Хотя это в его стиле. Они пришли раньше, чем Славик закончил готовку. Да, блять, пока я мылся, он давай кулинарить! Мама сразу включилась на руководящую должность. Дело пошло весело и дружно. Команда R. Вот уже всё приготовили и съели, а они сидят оба-два с горящими глазами, обсуждают, кто с кем, чего, почему и как так вышло. Будто фанаты сериала после долгожданного очередного выпуска. Матушка сыплет и сыплет именами и подробностями, которые можно узнать только после многолетнего журналистского расследования. Эта её сверхсила вся малому отошла, мне не досталось ни капли. Братишке тоже интересно, что он пропустил. Плюс надо сверить свою версию с официальной. Сейчас они полные копии – жесты, улыбки, междометия. Зигмунд, отъебись. Мама – это мама, а Славик – это… Блядь, какой-то монстр! Откуда он такой активный? Ведь даже помыться не успел. Сидит, штаны пачкает моей… А вот батя: душераздирающее зрелище! Охладит любой пыл. Хмурый, тихий, согнулся крючком, виновато сербает чай и преданно поглядывает на супругу. Получил уже, но знает: второй раунд не за горами. Потом третий, четвёртый… А у нас будут ещё раунды, как понять? Не то, чтобы я понимал другое. У классика «мир вывихнул сустав», у моего по ходу зуб расшатался. Без перерыва трогает языком и пальцами, то пробует вырвать до конца, то обратно поставить... Мы всё ещё можем эту ночку обнулить. Вариант идеальный. Тупая боль под чугунной крышкой усталости – зона комфорта. Потом все сыграли обычный выходной. Отвратительно. Станиславский разрядил бы в каждого обойму серебряных пуль с гравировкой своего мнения. Мы со Славиком друг на друга не смотрим по возможности. И "только без рук". Упали замертво около семи, вслед за родителями. Просыпаюсь от холода. Форточка нараспашку, немного пахнет куревом. Предрассветное небо – рефрен, сука. Я лежу близко к «нижнему» краю кровати, на спине, без одеяла, в чём мать родила. Руки скрещены над головой, перевязаны, ноги чудом не падают, согнутые в коленях и сильно разведённые в стороны. Между ними вижу Славика: стоит возле кровати, голый по пояс, руки в карманы серых спортивок. Пялится с постной миной. Он очень-очень редко бывает «топлес». Почему, где тут причины стесняться? Может, только передо мной? Сейчас кажется ли он себе таким же беззащитным, как мне? Беззащитный и пиздец опасный. Двинуться не могу, хотя ничто не держит - кролик перед удавом. - Ну покажи рэпчик. Пожа-алуйста, - голос робота, который зачем-то пробует манерничать. Зря дёргаю пересохшим горлом – не выходит ни звука. - Давай сначала я покажу, потом ты. Согласен? Снова пробую поменять положение. От лёгкой судороги немного двигается голова. Я не кивал! Блять… Он расплывается в коварной улыбке. Ах ты жаба инфернальная! Клянусь – выпорю! Потом пойду в батину клинику и закодируюсь нахуй! Будешь знать, ебучая хуманизация спайса! Спускает штаны до середины бёдер. Начинает медленно и артистично наглаживать бодрый член. Мой тут же отзывается, как цепной барбос на лай соседского. Предатель! Не отрывая от меня голодного взгляда, ласкает свои губы, сжимает, оттягивает. Облизывает пальцы, засовывает их глубоко в рот. Версия «без цензуры» - чтобы я потом не мог спокойно смотреть на его привычные жесты. Как будто постепенно просыпается и время нагоняет. Рука сползает по ключицам, груди и животу, оставляя влажные следы. Славочка терпеть не может терпеть. А пришлось, по ходу. Давно проснулся, сидел тут и терпел. Выделывал из меня оригами и терпел. Больше не может. Обеими резко опускает своего красавца вниз – я вздрагиваю от горячих капель на замерзающих пальцах ног. Я впервые вижу его лицо, когда… Ещё хочу! Как будто шею сломали, роняет голову, слабо мотает из стороны в сторону, шепчет: - Погоди, не всё… Его руки сами по себе танцуют, размазывают остатки спермы по члену, который и не думал опадать. Славика шатает собственное дыхание. Под этот ритм подстроилась одна рука, другая вернулась к лицу, поставила голову на место. Чтобы дальше на меня смотреть, сука. Теперь каждый его выдох – это хриплый стон. Меня трясёт, хотя уже согреваюсь от возбуждения. Полсекунды отвлеклись на дверь: звуки в зале. Братик зажимает себе рот, когда в коридоре слышатся неуверенные шаги и кашель. Батя проснулся, медленно-медленно проплыл мимо нашей закрытой двери, заперся в туалете. Продолжаем. Теперь малой никуда не спешит. Действительно, зачем? Всего лишь папка заглянет, скажет: «Пардон» - и дальше спать. Так ты это представляешь? Ну чего зыришь, гад, почему не трогаешь?! Батя застрял надолго. Надеюсь, уснул на белом троне. Совсем уже рассвело, птицы разорались. Я лежу в тени брата, я хуй знает, что чувствую. Но это не слабее, чем вчера. Я как один большой гнойный нарыв на недоступном месте, который должен лопнуть вот-вот, но всё никак. Его бы хоть пальцем... Пиздец, убью сучонка! Только дайте досмотреть! Звуки смыва, открылась дверь туалета, шаги. Спасибо, котик, что стараешься молча. Но, блять, прерваться никак? А то на улице слышно, как ты мокрую шкурку гоняешь! Эй, ты можешь остановиться?! Отец вернулся к нашей комнате. Точнее, к шкафу напротив. Поскрипел дверцей, побряцал вешалками, надолго закашлялся. Левая рука Славы оставила рот и вцепилась в чёлку. Спорю: больно. Раскраснелся, губки поджал, бровки домиком, такое стало детское личико. Он же правда совсем ещё… Нависает надо мной, но не касается. Видно, что хочет дико. А уж я-то! Бля, это адище какой-то, бля! Дежавю от чужого лица. Кажись, понял, что показывает. Мне знакомо, но… Вот так хуёво? С 9 лет? И раньше… Разве мало остального, так ещё это? Мне уже не стыдно и не страшно. Я в ярости! Суки, о чём они думали?! Кто-то должен был помочь тебе! И точно не я, второй такой же мелкий обмылок, тоже наедине со своим паровозом дерьма! Какого чёрта мы были одни, почему?! Сжимаю кулаки. Понимаю, что давно «свободен». А на руках даже узлов нет. Просто намотанный сонин шарфик легко расходится. И что я делаю? Может быть, толкаю этого психа на пол, чтобы от двери не видно? Сам накрываюсь? Мечтать не вредно… Я тоже хватаюсь за член и затыкаю себе пасть – чуть не ору от облегчения. Да чего он там возится, гнида старая?! О, сдвинулся, пошел на кухню. Сигареты в пиджаке искал, наверное. Круто, закроется сейчас, чтобы дым в квартиру не тянуло. Давай, шаркай живее, ну! Сука, не могу терпеть! Ну! Подрываюсь, обнимаю брата свободной рукой, назад падаем вместе. Он сразу поднимается на локте. Ловит мой взгляд, словно акула свежее мясо. Мы не заметили, когда щёлкнула кухонная дверь. Разрядились вместе с криками. Славка громче, дольше и красивее. Отец услышал. Закурить ещё не успел, так что быстро подошёл и сунул жало в комнату. Сопим по койкам, в одеялах до ушей. Малой что-то промычал как бы во сне, очень натурально. Батя убрался. Сажусь, стараюсь отдышаться и успокоить сердце, стараюсь шипеть злобно: - Ты чё творишь, засранец?! Нельзя было как-то... Экологичнее? Тишина. Встаю, завернувшись в одеяло. Дёргаю Славу за плечо, поворачиваю немного к себе. Он не сразу, еле-еле разлепляет веки, по-настоящему сонно мямлит: - Нии-сан?.. Что случилось?.. - Ничего, спи, - возвращаю в исходное. Очуметь, он реально вырубился. Молодость-молодость… Прикрываю форточку. Трусов нигде нет. И знать не хочу! Приходится тоже в одних штанах топать в уборную. Родитель не окликнул, ничего не спросил. Ему понятно. Малой часто кричал во сне, особенно под утро. К середине школы перестал. Хочу вломиться на кухню и спросить: "Опять обычное дело? Или новость, но не важная? Привыкните заново, и только. Да?! Ладно теперь, но как вы тогда посмели привыкнуть?! Хорошо, вы старались как могли, просто ни черта не умели. Но почему мы должны были уметь больше?!" Держать, чтобы глаза не отводил, пока не ответит. И маму поднять, и всей родне позвонить: какого хера?! Рука тянется к дверной ручке. Но вдруг весело хмыкаю и расслабляюсь. Этот порыв прямо как у Славки, когда он хотел отчитаться перед соседями, что любит меня. Батина фигура у окна – тёмное пятно за матовым стеклом. Ухожу. Всё равно злюсь ещё. Несколько раз глубоко вдыхаю перед дверью комнаты. Что-то такое только что пришло в голову… Большой куб из матового бронированного стекла, внутри мечется тёмное пятно. Мы уже не помним, как оно реально выглядит, но точно на его фоне каждый из нас – эталон адекватности. Наша бедняжка… И я – смотритель. Не нужно туда заглядывать. Еду забрасывай и немного болтай через стенку. Если стенка трескается от ударов изнутри, быстро меняй на новую. Когда я принял эту концепцию? Вначале было не так, очень долго было не так. Но постепенно… Может, подумаю и правда поговорю со стариками? Хуй знает... У них давно всё по кругу. Как бы мне из своего выскочить? Делаю шаг в наше тихое озеро, мимо опасно-острых краёв пробоины в стекле. Сажусь возле братишкиной кровати. Как он будет хуесосить мои текста! Со всей дури, три языка сточит! Сегодня уже не отмажусь. Всплывает разговор на мосту. Чё он там сказал, что сочинил, зачитал и забыл? Как будто «тречок»? Это невозможно, я не так запомнил. Не про то думалось. А если? Ну тогда я даже не смогу сказать: ты не разбираешься. Пизда-а… Прячу покрасневшую рожу в край его одеяла. Бля, Слав, как мы давно не виделись…