Defect

      Я бегу изо всех сил. Остановиться и перевести дыхание сейчас было бы непозволительной роскошью для меня. Я должен спасти его. Ведь, кроме меня, его никто не спасёт. Кроме меня, он никому не нужен. И с этими мыслями я начинаю бежать ещё быстрее. Сердце бьётся с бешеной скоростью, пропуская сразу сотни ударов. Нет, не от нагрузки, а от страха. Что может быть ужаснее страха потерять любимого человека? Только сама его потеря. Я думаю об этом и вдруг падаю на землю. Мои ноги, в ссадинах и крови, будто не слушаются меня более. От висков прямо на грязную землю капает пот. Глаза застилают слёзы. Я понимаю, что сейчас нет времени на истерику, но как же хочется закричать. Если с ним что-то случится — это будет полностью моя вина. Если с ним что-то случится — я никогда себе этого не прощу. Если с ним что-то случится — я попросту не смогу жить. Мне жизнь и вовсе не дорога, если в ней нет того нежного взгляда, который окутывает таким теплом, что его хватит нам обоим на целую морозную зимнюю ночь. — Нашёл! — слышится издалека мужской голос, отдаваясь тупой болью в голове.       В следующее мгновение я чувствую, как чьи-то грубые руки поднимают меня с земли, придерживая за плечи и фиксируя в положении стоя. — Попался, щенок, — уже другой мужской голос, более грубый, с явной примесью жестокости в тоне. — Думал, что убежать от нас далеко сможешь? — пожилой мужчина в форме военного делает шаг вперёд и, приблизившись к моему лицу, тихо проговаривает: — Ты думал, что успеешь вовремя добраться до сучки своей? Ну, а мы добрались до неё быстрее!       И в этот момент кажется, что меня парализовало. Уши начинает закладывать, поэтому я не слышу того, что говорит дальше этот мужчина. Но, видимо, он издаёт какой-то приказ, потому что все стоящие вокруг начинают идти, а военный, держащий меня прежде, запрокидывает моё ватное тело к себе на плечо и присоединяется к движению.       Я никогда в жизни не чувствовал себя более никчёмно. Никогда в жизни так сильно не желал смерти. На секунду я бросаю расфокусированный взгляд на место, где минутой ранее валялся в изнеможении, и чувствую, как сознание покидает физическую оболочку. И лишь мои кровь, пот и слёзы, оставшиеся на той холодной земле, будут свидетельствовать о том, что здесь произошло.

***

— То есть, хотите сказать, что в последнее время рецидивов не наблюдали? — Нет, доктор, — спокойным тоном отвечает женщина. — Но Чонгук сам позвонил мне и назначил сеанс, что бывает крайне редко, и Вы сами знаете, в каких случаях.       Доктор Пак Хобин — практикующий психолог и психотерапевт, также один из лучших психиатров Сеула. Любой кореец, изучающий не только психологию и психиатрию, но и медицину в целом, наверняка знает это имя. Доктор Пак внёс действительно большой вклад в развитие современной психиатрии. И вот уже четыре года он является личным консультирующим психологом Чон Чонгука. Да, за сеансы берёт крайне дорого. Да, условий у него много. Но родители парня, правда, готовы мириться со всем этим, лишь бы сыну хоть кто-то помогал и поддерживал в особо тяжёлые периоды. — Да, доктор Пак, знаю, — взгляд женщины становится немного рассеянным, и, вздохнув, она оборачивается и направляется к выходу из кабинета. — Я надеюсь, что тот случай Вам кое-что доказал, — госпожа Чон тянет ручку двери вниз и резко распахивает её, — и теперь, если будет что-то действительно серьёзное, Вы чуточку наплюёте на эту свою «профессиональную этику», — едко делает акцент на фразе и продолжает, — и хотя бы намекнёте мне, насколько всё плохо.       Пак уже свыкся с довольно-таки специфическим характером матери пациента, и если раньше подобные визиты слегка напрягали, то сейчас он привык и к этому, и к её грубости, и к её редким истерикам по поводу состояния единственного сына. В общем, она была хорошей матерью, которая искренне болела и переживала за своё чадо. Если бы только так сильно не разбаловала в детстве мальчика и чаще проводила с ним время, то цены бы ей не было.       Женщина выходит из кабинета, так и оставляя дверь открытой, в которую уже в следующую минуту протискивается чёрная макушка, будто бы прося разрешения. Доктор улыбается и одобрительно кивает парню, приглашая его этим жестом и, как обычно, указывает на диван. Чонгук заходит с каким-то несвойственным ему рвением, так как раньше не особо жаловал это место. Присаживается, как всегда, осматривает такой знакомый кабинет, вдыхает слегка уловимый аромат освежителя воздуха с нотками хвои и мысленно настраивает себя на сеанс. Нет былого спокойствия. Нет и равнодушия, которое частенько посещало его на этом самом диване. Внезапно по телу расходится волнение. Он дышит глубоко, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок и успокоить себя. Пак никогда не торопит, не отвлекает. Такая терпеливость иногда раздражает Чонгука, но он признателен за неё. Спустя ещё буквально минуту Чон взглядом даёт понять, что готов. Доктор одаривает пациента улыбкой и приглушает освещение — так брюнету легче. Сеанс начинается.

***

      После сеансов Чонгук чувствует какое-то умиротворение и чувство внутреннего спокойствия что ли. Ему хочется верить, что теперь кошмары точно перестанут сниться, и состояние психического, а порой даже и физического здоровья, улучшится. Но за эти четыре года парень стал настоящим скептиком, который не верит ни в свою эмоциональную стабильность, ни, тем более, в то, что какие-то врачи, обследования или препараты могут исправить весь тот ужас, что творится с Гуком. Ему иногда даже кажется, что доктор Пак нарочно все эти годы не ставит ему диагноз, чтобы состояние парня ухудшалось, а потом, спустя несколько лет, он смог бы изучать его, как какой-то уникальный случай, или ставить извращённые психоопыты. А когда Чон уходит глубоко в себя, задумываясь над этим, всё представляется вполне себе реальным, учитывая то, что вот уже лет пять или шесть он не проводил никаких исследований и не писал новых научных работ. Только лекции молодым неокрепшим умам в одном из лучших университетов Сеула, да практика с такими безнадёжно запущенными случаями, как у Чонгука. Каждый раз он пытается гнать эти мысли от себя и усмехается им. Ведь если это действительно окажется правдой, то жизнь 21-летнего парня станет похожей на какую-то дешёвую американскую драму, лишив его всяких надежд, что когда-то весь этот кошмар прекратится.       Из задумчивости его выбивает вибрация телефона. Как же сейчас не хочется отвечать на звонок, чьим бы он ни был. Как-то в средней школе Гука назвали «игнорщиком» лишь из-за того, что он не обращал внимания на девчонку, которая какой год подряд за ним хвостиком увивалась. С того времени парень довольно резко реагирует на подобное обвинение, хотя на самом деле он никогда никого не игнорирует целенаправленно. — Привет, — слишком тихо, но достаточно, чтобы собеседник на том конце провода его расслышал, отвечает Чонгук. — Гу-уки, — радостно тянет его имя позвонивший и с ещё большим энтузиазмом продолжает, — сегодня отчётный концерт первокурсников. Я подумал, что ты наверняка забыл об этом, но ты ведь обещал мне ещё месяц назад, что обязательно придёшь, — голос парня звучит умоляюще, как у ребёнка, который просит маму купить новую игрушку.       Ким Тэхён — та ещё заноза в заднице, подстёгивающая Чона на разного рода «авантюры». Чонгук просто не представляет, как мог подружиться с этим чудиком, постоянно меняющим цвет волос. Ведь за все годы метаморфозов и психов Чон растерял всех своих друзей, а навык заводить новых был неизбежно утрачен. И если бы тогда, в день посвящения в студенты, рыжик первым бы к нему не подошёл, со всей этой своей наглостью и прилипчивостью, Чон бы и в универе оставался один, что, к слову, его никак не напрягает. Дружба с Кимом напоминает ему нормальную жизнь, напоминает то, каким он был, пока не начались все эти приступы. Когда он наблюдает за Тэхёном и его компанией, с которой Гук не имеет ничего общего, он с горечью осознаёт, что сейчас мог бы быть таким же, как все эти классные ребята. Он мог бы ходить на студенческие встречи и собрания, о которых грезил в средней школе, тусоваться в клубах с ребятами и даже, наверное, завёл бы девушку. А какая девушка вообще захочет иметь что-то общее со странным пареньком с редкими паническими атаками и внеплановыми обмороками? И хоть рыжик не знает о состоянии друга, но Чону кажется, что он бы от него не отвернулся, если бы правда всплыла. По крайней мере, Гук надеется. — Да, точно, — да нет, Чонгук не забыл об этом «радостном» событии для всех первокурсников их университета, которые непременно должны чем-то выпендриться на сцене. — Эти выходные выдались такими стрессовыми для меня, что я даже про домашку забыл.       «Стрессовые выходные — молодец, Гук, отличная отговорка». — Ну тебя, Чонгук, знаю я твои выходные — наверняка дома сидел и читал, что ты там обычно читаешь? Комиксы? Манхва? — голос Кима приобретает нотки обиды, после чего он демонстративно прокашливается и добавляет: — И на пары ты сегодня по этой же причине не пришёл?       Ну вот, и почему он такой любопытный. Каждый раз, когда, вместо пар, Чон ездил к доктору Паку, Тэхён с небывалым усердием допрашивал его, почему тот пропустил день универа. И каждый раз Чонгук был вынужден придумывать какие-то невероятные причины, чтобы, как ему кажется, наивный Ким верил. Будто бы в школе перед учителем оправдываешься, честное слово. — Ладно, ладно, я приду. Доволен? — проще просто согласиться с этим упрямцем, чем сейчас придумывать что-то новенькое и вновь оправдываться. — Нет, не доволен. Ты ведь просто ушёл от ответа, — привычно надувает губы Ким и как жаль, что друг сейчас его не видит. — Но я же сказал, что приду на концерт. — На концерт ты ещё месяц назад обещал прийти, а позвонил я ради того, чтобы напомнить тебе и… — И устроить очередной допрос, — перебив друга, заканчивает Гук за него.       Держать что-либо в тайне от такого человека, как Ким — задача не из лёгких. Рыжик ещё, наверное, около минуты читает Чону лекцию о том, что друзьям надо всё рассказывать, что для него, Тэхёна, это очень обидно, когда близкие могут что-то умолчать. Тэ говорит, какой он надёжный, и что все всегда доверяли ему секреты, а тем более «друзья», делая определённый акцент на этом слове.       Чонгук увлекается тем, что говорит собеседник, и его это даже в некотором роде умиляет и смешит одновременно. И выходя из здания, где находится кабинет доктора Пака, он даже не замечает спешно бежавшей фигуры, случайно врезаясь в неё. Телефон падает вместе с Чоном, а парень, в которого виновник столкновения врезался, сразу соображает, что и к чему, быстро поднимаясь на ноги и уже протягивая руку тому, кто всё ещё валяется на асфальте. Стоит только Гуку приподняться на локтях и устремить на того взгляд, как он чувствует резкое потемнение в глазах и приступ слабости, которые вызваны, видимо, падением, тем более, после сеанса у психотерапевта. Его голову прошибает тупая тягучая боль, после чего он бессознательно плюхается обратно. — Эй, парень, ты чего? — врезавшийся в Чона приседает на корточки, явно испугавшись такого поведения, и в ужасе осознает, что черноволосый парнишка потерял сознание.       Но почему? Это же было обычное столкновение. Тот, вроде, не ушибся ничем. Дрожащими руками он берёт с земли телефон парня и даже немного радуется, замечая, что блокировка на нём не стоит. Врезавшийся проверяет журнал звонков, чтобы сообщить кому-то о том, что произошло, и узнать, что ему делать, но замечает до боли знакомый номер, которому «пострадавший» звонил вчера ранним утром. Он несмело нажимает на него и на кнопку вызова. Идут гудки и где-то на четвёртом наконец отвечают. — Чонгук? — доносится на том конце мужской голос, обеспокоенный тем, что сразу после сеанса пациент неожиданно ему звонит. — Ты что-то забыл? — Дядя?

***

— Он начал страдать от частых кошмаров только в 17 лет, но это были не обычные кошмары — он кричал и плакал во сне, а иногда даже и задыхался, и это пугало больше всего, наверное. А когда мы с мужем пытались его разбудить, получалось это крайне редко. Даже когда наши попытки были удачными, то он просыпался и продолжал рыдать так, что нам невольно становилось действительно страшно. Когда же он успокаивался, его взгляд не выражал ничего, будто он находился в каком-то трансе или…       В помещении приятно пахнет хвоей и, кажется, будто свежим деревом. Спокойные тона и тихое тиканье часов немного успокаивают сюда входящих, но не в этом случае. Женщина сидит на мягком широком диване, сжимая нервно пальцы в кулаки, и пытается, что есть силы, держать себя в руках. — Знаете тех людей, которые пережили по-настоящему страшные события в своей жизни — их взгляд леденеет, становится таким безэмоциональным и жутким порой. Вот — вот, как можно было охарактеризовать его. После некоторых ночных кошмаров он мог просто просидеть до утра с подобным взглядом, уставившись в какую-то одну точку, и не двигаться даже. Поначалу я сидела возле его кровати, пыталась разговаривать с ним, подкидывала интересные для него темы, иногда даже провоцировала. Он не реагировал, — она замолкает, чувствуя, что внезапно голос начинает дрожать, а наружу выступают непрошеные слёзы. — Он моргал, но редко, гораздо реже, чем это делают адекватные люди в спокойном состоянии. Спустя какое-то время он мог поменять своё положение и прилечь на подушку, но при этом продолжал как-то безжизненно пялиться в потолок. Я просто сидела молча, уже ничего не предпринимая. Я боялась оставить его одного. Я… Я не знаю, почему, ведь он всё равно не спал, да и вообще не делал абсолютно ничего, но… — женщина берёт салфетку с близ стоящего деревянного столика и, переведя дыхание, вытирает слёзы, что так предательски выступают из её глаз. — Простите. Мне нелегко описывать всё это, — пауза: она переводит дыхание, делая через нос глубокий вдох и ртом выдох, только затем продолжая. — Я просто боялась, что у него может быть шок, ну или нечто подобное, поэтому сидела с ним. Я боялась, что он может что-либо сотворить с собой. Знаете, я читала много реальных историй, когда подростки из-за какого-то нестабильного психического состояния, проблем извне или своих страхов причиняли себе вред. Ну там всякие таблетки, лезвия… Понимаете меня? Я не хочу это озвучивать, когда говорю о моём сыне. Мне было страшно даже думать о таком. Поэтому я оставалась рядом после каждого ночного кошмара впредь до рассвета. Да, он ведь успокаивался, если это можно так назвать, когда светало. Успокаивался и засыпал. Знаете, когда через зашторенные окна пробивались первые лучи утреннего солнца и было слышно пение птиц и лай собак, с которыми некоторые наши соседи гуляли ни свет ни заря, его дыхание становилось размеренным, спокойным каким-то. Я замечала, как он расслаблялся всем телом, а веки потихоньку тяжелели, и спустя какие-то несколько минут он засыпал.       Она сжимает руки всё сильнее, стараясь делать глубокие вдохи во время пауз. Она пытается концентрироваться на приятном запахе ароматических палочек в этом кабинете, на успокаивающем тиканье часов, на красивых картинах, что висели на стенах, но чувствует, как страх и отчаяние в который раз грубо сдавливают её тонкую хрупкую шею. — Не знаю, как всё это объяснить, правда, не знаю. Я временами даже задумывалась над тем, не употребляет ли он что-то, ибо это не прекращалось за те несколько месяцев. Я заставила его сдать кровь и мочу на анализы. Он оказался чист. Даже следов алкоголя, не то что наркотиков, за последний месяц не было обнаружено. А ещё делали все вот эти современные обследования: проверяли его реакции, поведение в стрессовых ситуациях, делали МРТ, КТ, ЭХО и прочие проверки проходили. Ничего у него не нашли. Нет ни патологий, ни каких-либо проблем ни со здоровьем, ни с психикой. Знаете, я не верующий человек от слова вообще. Не хочу вешать на себя какой-то ярлык, просто не верю я во всякое там сверхъестественное и разных богов, дьяволов и так далее. Но мой муж настоял даже на том, чтобы сводить его в храм. Чёрт возьми, как же это глупо. И всё равно ведь не помогло. Я и не знаю, что ему поможет… Я просто надеюсь, понимаете? Я готова отдать любые деньги, лишь бы были хоть какие-то сдвиги, хоть какие-то улучшения. Лишь бы прекратились все эти кошмары и приступы. — Приступы? — впервые собеседник позволяет себе перебить женщину, в удивлении вскидывая бровь. — Я же не рассказала, да, — она вздыхает так, будто говорит о какой-то вечной ноше или же тяжёлом горе. — В сознательном состоянии у него иногда случаются обмороки на ровном месте. А ещё он стал страдать от частых головокружений и сильных головных болей, даже мигреней. Обычные таблетки, всякие там болеутоляющие не всегда помогают. Знаете, он меняется. Я наблюдаю за тем, как мой энергичный и постоянно улыбчивый сын становится придирчивым, холодным с окружающими, дёрганным и асоциальным каким-то. Он забросил все свои хобби, кружки, перестал общаться с друзьями и даже оценки потихоньку начали ухудшаться. — И что же Вы ожидаете от меня, госпожа Чон? — Просто… — женщина не ожидала, что так внезапно ей зададут подобный вопрос. Можно сказать, что это в какой-то мере застало её врасплох. — Улучшений. Хоть каких-то. Я понимаю, что у него ничего не нашли. Я понимаю, что, возможно, и Вы тоже ничего не найдёте и будете разводить руками в стороны так, как и все остальные. Но мне больше не на кого надеяться. Мне просто нужна надежда, понимаете? Пожалуйста, доктор Пак.       Мужчина, сидящий напротив женщины, смотрит на неё с крайним любопытством и по всему его виду сейчас можно понять, насколько активно двигаются шестерёнки в его голове. Он молчит лишь несколько секунд, после чего, тяжело вздыхая, наклоняется чуть ближе к своей собеседнице и начинает говорить. — Я побеседую с Вашим сыном, госпожа Чон, и проведу несколько своих обследований и экспериментов. Если же я пойму, что парню это действительно нужно, то я буду готов с ним работать. На моих условиях. — Да! — чуть не кричит женщина. — Да, конечно, доктор, я понимаю. И все Ваши условия я готова принять. — Госпожа Чон, я ещё даже не согласился. И в любом случае Вы должны понимать, что даже если что-то и начнётся с моей стороны, то это будет возможным только при полном участии мальчика и его желании достичь какого-либо положительного результата. — Я понимаю. Я поговорю с ним, разумеется. Я уже рассказывала ему о Вас и Вашей деятельности, — женщина замолкает на секунду, поднимая взгляд на доктора. — Просто спасибо Вам уже хоть за это. Вы, правда, последний, к кому мы можем обратиться и на кого можем надеяться.        — Мам?       Из воспоминаний, так резко нахлынувших на женщину, её выводит тёплый мужской голос и пара глаз, смотрящих сейчас в упор. Парень подходит ближе, и она наконец обращает внимание на виновника сегодняшних не совсем уж красочных событий. — Я буду дома не поздно, обещаю. — Да, да, — темноволосая женщина тяжело вздыхает и встаёт из-за стола, подходя к раковине и выливая туда остаток уже остывшего чая, — ты ведь всё равно уже всё решил. Именно в день сеанса, да и ещё очередного приступа ты надумал развлечься. Так какая вообще разница, когда ты придёшь домой, раз в таком состоянии ты выбрал находиться вне дома? — В «таком» — это в каком? — он подходит ближе и с явным раздражением в голосе говорит. — Хватит принимать меня за психа! Хватит держать меня на привязи, тем более, в те редкие моменты, когда я сам хочу наконец выбраться из этих четырёх стен. Я не какой-то там невротик или шизофреник, опасный для общества, — Чонгук подходит к матери совсем близко, хватая руками её за плечи и внимательно вглядываясь в глаза. — И как я могу ожидать понимания и принятия от окружающих, если моя собственная мать считает, что мне лучше находиться в изоляции? — Гук, это не совсем то, что… — Не надо, мама, — Чон быстро её перебивает, отходя на значительное расстояние, и разворачивается, подхватывая при этом руками свою висящую на спинке стула кожанку, — слишком много оправданий за эти годы я от тебя услышал.       Накинув куртку, брюнет мигом выбегает из кухни, минуя гостиную и прихожую. Он демонстративно хлопает дверью и, наверное, впервые за долгое время радуется тому, что вышел из дома. Лёгкий вечерний ветер бьёт по лицу, и Чонгук думает, как сейчас было бы круто разреветься на полную катушку.       Он уже привык к кошмарам, к нездоровому сну, к частым приступам головной боли, головокружения и обморокам. Отчасти он уже стал принимать всё это как должное, как чёртов дерьмовый кусок его жизни. Но когда родная мать говорит с ним вот так, намекая, что он не такой, как остальные, намекая, что с ним не всё в порядке, парню становится по-настоящему больно.       Неужели он действительно псих? Может, просто то, что с ним творится, ещё не изведано современной психиатрией, и он — такой вот уникальный случай, психически нестабильный и совершенно безнадёжный. Обида бьёт под дых, и Чон ускоряет шаг, желая хоть как-то выплеснуть её. Сейчас парень доволен тем, что сегодня этот чёртов концерт от первокурсников. Доволен тем, что у него есть такой настырный, но такой позитивный и всегда понимающий Тэхён. Сейчас ему надо отвлечься хоть на что-то и хоть на какое-то, пусть даже недолгое время, забыть о том кошмаре, в котором он живёт.       На удивление, автобус приходит сразу же, как Чон подходит к остановке и, о чудо, оказывается не таким забитым, как обычно это бывает по вечерам. Гук садится на заднее сиденье и старается не загружать свою голову неприятными мыслями. Он немного расслабляется, размеренно дыша и чувствуя своим лицом трепетное, едва ощутимое дуновение ветра, который нагло пробирается в транспорт через открытые маленькие окошки. 30 минут и автобус останавливается у той самой остановки, где пять раз в неделю по утрам парень выходит с мыслями «поскорее бы только эти пары закончились сегодня».       У входа в университет много людей и даже не только первокурсников. Чонгук, недолго думая, решает обойти эту толпу и направляется к корпусу естественных наук, к которому идти значительно дольше, но там наверняка не будет такого столпотворения. Всё равно к актовому залу можно пройти и так, и так.       «Сегодня ты должен улыбаться. Хотя бы сегодня постарайся излучать позитив, Чон Чонгук», — повторяет себе парень, не отрываясь.       Для Тэхёна это реально важно. Он входит в студенческий комитет, и именно он является главным организатором всей этой заварушки. Поэтому сегодня Чонгук обязательно должен улыбаться и излучать позитив. Ради друга. — Гу-уки, — неожиданно к брюнету подлетают сзади и заключают в крепкие объятия без шансов на побег, — я знал, что ты обязательно придёшь! — парнишка улыбается, словно дитя, искренне радуясь своему другу и даря ему через эти объятия то самое тепло, которого Чонгуку так сейчас не хватает. — Ну, конечно, я ведь тебе обещал.       Тэхён отпускает его и видит лёгкое смущение и улыбку на лице друга. Он начинает рассказывать Чону про это мероприятие, что его проводят из года в год уже очень давно и для всех это, на самом деле, является важным. Он говорит, что это возможность для первокурсников проявить себя и познакомить старших ребят с их талантами и умениями. Ким распыляется настолько, что друг уже и без самого концерта понимает, что, наверное, он ошибался. Это должно быть по-настоящему чем-то крутым. Но что самое главное — для Тэ это важно. Рыжик так же говорит о том, что открывать и закрывать концерт будут некоторые ребята со старших курсов, считающиеся в их университете «местными айдолами». Гук никогда особо не увлекался k-pop индустрией — ему по вкусу более сдержанная и душевная музыка, — но сейчас, выслушав все разглагольствования Тэхёна, его всё это, как минимум, заинтриговало.       Друг проводит Чона в первый ряд, где он заранее занял для него место, и обещает, что будет навещать Гука. Сам же Ким должен быть среди организаторов и проверять готовность ребят за сценой. Но Чонгук не жалуется — он понимает, что у Тэ есть обязанности.       Брюнет сидит и наблюдает, как зал наполняется людьми, а участники то и дело бегают с одного конца сцены к другому. Он откидывается на спинку кресла. Чонгук думает, что организовать подобное действо, должно быть, очень непросто. Он-то свою жизнь организовать не в силах, а Тэхён принял на себя такую огромную ответственность. Гук действительно восхищается людьми вроде Тэхёна. Возможно, если бы не его отклонения последние четыре года, то он бы был таким же социально полезным, активным, коммуникабельным и популярным, как друг.       Как только Чонгук начинает погружаться в темноту своих мыслей и суждений, следом за ним в темноту погружается и весь зал, освещая софитами сцену, на которой сразу же появляется ведущий. Красивый парень в строгом костюме что-то там говорит, чего Гук даже не слышит. Зал начинает аплодировать, и брюнет думает, что это, наверное, странно. Аплодировать ещё до выступления — разве не чудно? Сейчас, когда нет почти ничего тёплого и хорошего в его жизни, темноволосый считает, что всё в этом мире надо заслужить.       На сцену выходит парень в обтягивающих чёрных лосинах и белой рубашке, полностью расстёгнутой, да при этом ещё и босиком. Кто-то из зала даже присвистывает такому виду. А сзади сидящие девушки сразу начинают перешёптываться, явно восхищаясь тем, кто стоит сейчас в свете прожекторов.       Первые аккорды — несколько резких ударов по клавишам фортепиано. Выступающий начинает двигаться. Гармония. Чонгук восхищается тем, что видит с первых же секунд, а по телу мгновенно бегут мурашки. Внешний вид, танец и музыка, включая текст самой песни, — всё идеально. И всё подобрано невероятно гармонично. Несколько секунд и песня из спокойной становится более экспрессивной, а движения парня теперь более раскованы и резки. Но происходит это плавно, по нарастающей. Заметно, что он полностью отдаётся танцу, будто бы живя в нём и выражая таким способом все свои эмоции. Его тело начинает поблескивать от пота, а русые, на вид шёлковые волосы, становятся влажными. Девушка, песню которой выбрал выступающий, поёт о несчастной любви, которую разрушило осуждение со стороны общества и трусость со стороны обоих любовников. Кажется, что это и не песня вовсе, а исповедь — столько боли в ней слышится. Начинается припев и мелодия становится агрессивной. Парень бежит от одного конца сцены к её центру, присаживаясь на корточки и резво поднимаясь в прыжке, после чего следуют несколько батманов. Экспрессия. Он разводит руки в стороны, голову поднимает вверх и падает. В следующее уже мгновение танцор поднимается в мостике, изгибаясь в спине, когда уже ноги держат тело. Страсть. Исполнительница композиции демонстрирует свои вокальные данные на полную и призывает быть смелыми и бороться за то, что дорого. «Если вы любите — будьте смелыми». В припеве она поёт о том, что любовь остаётся лишь с храбрыми и с теми, кто в силах доказать, что достоин любить и быть любимым, с теми, кто сражается за неё и идёт на жертвы. Русоволосый делает шпагат в воздухе, закрывая глаза и откинув голову. Сейчас там, на сцене, его душа оголена перед всеми нараспашку. Соединившись с музыкой, он танцует так самозабвенно и страстно, что кажется, даже любовники так не отдаются друг другу. В этом танце полная гамма чувств, которые люди порой так отчаянно прячут: боль, вожделение, любовь, трусость, которую мы пытаемся выставлять как смелость, и слабость, которую мы выставляем как силу. Кульминационная часть — мелодия меняется. Парень обхватывает себя руками, сводя ноги в позе круазе, а его лицо при этом выражает всё то, о чём поётся девушкой. Неужели в столь раннем возрасте этот молодой паренёк уже пережил подобное? Или же он настолько живёт этим танцем? Живёт этим мгновением на сцене? Он совершает прыжок с падением, перекатываясь после этого по сцене. «Если вы любите — будьте смелыми», — на этих словах он резко поднимается в очередном прыжке и делает ещё несколько сильнейших поддержек в воздухе. Девушка замолкает. Мелодия становится менее агрессивной, и вновь слышится тот же инструмент, который играл в начале. Экспрессия понижается. Парень внезапно останавливается, просто покачиваясь всем своим корпусом на месте и можно сказать, что он выжал всего себя этим выступлением. Последние аккорды — несколько таких же резких ударов по клавишам фортепиано. Выступающий падает на пол, раскидывая руки и ноги стороны. Софиты, направленные на него, начинают меркнуть. Музыка стихает.       В следующее мгновение весь зал погружается в полную тишину. Одна, две, три, четыре секунды… Наконец на сцене появляется свет, и парень, только что раскрывший свою душу, преспокойненько себе стоит и, тяжело дыша, улыбается. И только тогда публика взрывается бурными овациями. Кто-то даже кричит и свистит, как на всех тех рок-концертах. С некоторых мест можно даже услышать всякие непристойности от больно уж впечатлительных и бурно реагирующих дам. Но Чонгук не хлопает. Среди всей этой разразившейся аплодисментами и восхищениями толпы Чонгук, наверное, единственный, кто не хлопает.       Парень кланяется в который раз, благодарный за такую поддержку зала, и не спеша покидает сцену. В следующий момент выходит ведущий. Он что-то говорит, но Чон опять его не слышит. Ведущий уходит со сцены, на которую после него выходит какая-то милая девчушка. Музыка спокойная и приятная — девчушка начинает петь, и петь весьма таки недурно. Но Чонгук и её не слышит тоже. Чонгук сидит в оцепенении, не в силах даже пошевелиться, и только лишь моргает. Его лицо, всё в слезах, выражает что-то нечитаемое, и даже он сам сейчас бы не объяснил, что именно.       Он приходит в себя только к началу следующего номера, который оказывается комедийным и ввергает зал в смех и дикие полукрики. Чон вытирает лицо руками, думая о том парне со сцены. Наверное, он никогда не видел чего-либо подобного, чего-либо настолько во всём гармоничного и до каждой мелочи идеального. Чонгук — такой человек, который запросто может потеряться в раздумьях на минуты, а порой и часы. Он и не замечает, как проходит, видимо, большая часть шоу-программы. — Хей, — внезапно к нему подбегает Тэхён, выводя из транса, — ну что? Как тебе концерт, Гуки?       Явно не ожидая «визита» друга, Чонгук слегка пугается. Брюнет начинает нахваливать Тэхёна, что тот разглядел таланты во всех этих ребятках, и восхищаться каждым из них. Ему даже становится немного стыдно за то, что сейчас не совсем честен с Тэ и за то, что почти всё это время он бесцельно просидел, так ничего из программы и не запомнив. Ну, почти ничего. — Я так безумно рад, что тебе нравится, — Ким сияет своими тридцатью двумя, хватая друга обеими руками за локоть. — Я вышел в зал совсем ненадолго. Мне сейчас опять надо к организаторам — концерт скоро закончится, поэтому надо проконтролировать некоторые моменты. — Да, конечно, Тэ, — Гук поднимает руки и машет другу кулачками, морально поддерживая и желая тому удачи. — Файтин!       Следующие три номера концерта являются заключительными. Последняя команда из пяти девчонок представляет танцевальный номер под какую-то попсовую корейскую песню. Видимо, Чонгук совершенно ничего не понимает в этой жизни, раз под конец их выступления все активно аплодируют, пищат и выкрикивают восторженные фразы. Зал успокаивается, когда прелестные девушки уходят со сцены. Опять появляется ведущий. Он благодарит всех участников, зрителей и перечисляет организаторов и спонсоров концерта. И, честное слово, когда он произносит имя Тэхёна, Чонгук явно чувствует что-то, что, возможно, какой-то нормальный человек назвал бы гордостью. Хоть Чон мало что помнит с этого концерта, но он, правда, горд за друга. Ну, а вот после такой дозы аплодисментов, которые, к слову, опять звучат, парень уж точно в ближайшее время ни на какие концерты ни ногой.       Занавес. В зале начинается движение. Некоторые расходятся, некоторые бегут в очередь к каким-то участникам, которые уже успели выйти в зал. Чонгук сидит, не желая сталкиваться со всей этой дикой толпой. Он видит Тэхёна, которого обступили какие-то раздражающие своим видом девчонки, и думает, что надо подождать друга. Всё-таки ради него пришёл. Да и домой после сегодняшней вечерней «сцены» он не особо-то и спешит. Так что можно и задержаться.       Парень откидывает голову назад, кладя ногу на ногу и скрещивая руки. Он закрывает глаза. Потому что, откровенно говоря, его всегда раздражало это оживление после всех мероприятий. И если бы было возможно, то он бы и уши как-нибудь закрыл. Лишь бы только его никто не беспокоил. Гук думает, что, наверное, было бы неплохо куда-то сходить вместе с Тэхёном после всего этого. Друг как-то предлагал ему посетить вдвоём один потрясающий бар, куда тот ходит вот уже два года. Может, действительно стоит? — Чонгук?       Брюнет открывает глаза с толикой удивления в них, ибо голос явно принадлежит не Тэхёну, а увидев, кто именно к нему обращается, удивляется ещё больше. Гук сразу же подпрыгивает с сидения, поравнявшись с побеспокоившим его человеком. Перед ним стоит тот самый парень. Тот, кто открыл концерт. Кто так страстно танцевал на сцене. Кто буквально заворожил Чонгука своим выступлением и заставил, чёрт пойми почему, заплакать. Но откуда он знает имя Чона? — С тобой всё в порядке? — русоволосый слегка посмеивается, видимо, привыкнув к подобной реакции на него. — Ты… — Чон Чонгук!       Наверное, Чонгук никогда не был настолько благодарен Тэхёну, как в этот момент. Друг появился буквально из ниоткуда, собственнически обнимая того за плечи перед собеседником. — Ого, — Ким смотрит на своего друга, после чего переводит взгляд на танцора, — я вижу, вы уже познакомиться успели? — Вообще-то, — русоволосый как-то немного вражески смотрит на Тэхёна, говоря при этом приторно сладким голоском, — мы уже давно знакомы.       Тэхён прищуривается, натянуто улыбаясь своему собеседнику. Его хватка на плече друга становится сильнее. А Чонгук просто стоит и в открытую пялится на подошедшего к нему парня.       Даже несмотря на то, что парень более низкого, чем сам Чон, роста, он внушает какое-то величие что ли и явное восхищение. Его волосы и вправду кажутся шёлковыми, а насыщенный русый цвет делает их похожими на мягкое золото, в которое так и тянет запустить руки. Открытое всем зрителям на сцене тело, сейчас защищает свободная, немного мешковатая одежда, которая ну очень идёт этой пышной, но накаченной фигуре. У него такие пухлые розовые губы, что Чонгуку кажется, что это даже как-то не мужественно. Он и у девушек никогда не видел настолько красивых и аккуратных больших губ. Этот парень невероятно привлекателен, и он завораживает не только на сцене, но и прямо сейчас, когда просто стоит во всей этой обычной одежде и поглядывает на Чонгука, улыбаясь ему одной из самых прекрасных на свете улыбок.       Чонгук смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Он чувствует, что почти не дышит в этот момент. Голова начинает кружиться, а к горлу подступает тошнота. Вот если его сейчас вывернет прямо перед этим классным парнем — будет просто замечательное завершение замечательного дня. — Ладно, Тэ, — танцор поднимает руки, показывая своё «отступление», и разворачивается, чтобы уйти, — я понимаю намёки, не закипай, — он ещё раз стреляет глазами на брюнета, тепло ему улыбаясь. — До встречи, Чонгук.       Русоволосый уходит, оставляя двух друзей вдвоём. Тэхён наконец-то отпускает Чона, отходя от него немного и хватаясь за голову. Он ерошит волосы, пристукивая по полу ногой. Чонгуку кажется немного странной вся эта ситуация, но учитывая то, что его сейчас явно тошнит, да и голова кружится, лучше будет не вдаваться в подробности. Тем более, что спустя буквально пару секунд Ким разворачивается всем корпусом к нему и, как ни в чём не бывало, начинает говорить о какой-то фигне, связанной опять с концертом и некоторыми участницами. Он даже хвастается, что теперь, кажется, у него появились поклонницы, и улыбается при этом своей обворожительной квадратной улыбкой.       Тэхён зовёт друга в бар. Тот самый, куда он ходит вот уже два года. Чонгук действительно хотел. Но уже в какой подряд раз отказывает. Только вот сегодня причина не придуманная, а реальная. И хоть рыжик демонстративно надувает губы — его коронный номер в достижении цели — Гук несгибаем как никогда. Чон извиняется, искренне, и это выглядит убедительно. И, пожалуй, чтобы окончательно друг не обижался, Чонгук идёт на крайний шаг — обещает, что в следующий раз он обязательно сходит туда вместе с Тэ.       Он уходит один. Тэхёну ещё следует остаться: проконтролировать все технические моменты, закрыть зал и сдать ключи от него на вахту. А Чонгуку слишком нехорошо, чтобы даже лишнюю минуту ждать. Почему эта дрянь случается с ним в самые неподходящие моменты? Почему это произошло именно тогда, когда он не хочет возвращаться домой, что бывает крайне редко? Но сейчас лучше вернуться. Не хватало ещё, чтобы его в каком-то баре вывернуло или того хуже — вырубило.       Чонгук доезжает до дома быстро. Почти десять вечера и дороги в такое время пустые — единственный плюс ездить в общественном транспорте в такую непроглядную темень. На удивление, он добирается без происшествий, игнорируя мать, когда оказывается уже в доме.       Парень бредёт к себе в комнату и с разочарованием осознаёт, что сил нет даже на душ, просто переодеваясь и вваливаясь на кровать. Зато, что странно, тошнота прошла. При том Гук даже этого не заметил. Он не думает об этом. Сейчас он вообще не хочет о чём-либо думать, не предоставляя должного внимания всем тем мыслям, которые лезут в голову. У него не часто бывают такие насыщенные событиями дни, и сейчас единственное, чего хочется — нормально выспаться, без всяких «ночных картинок» или кошмаров. Он проваливается в сон очень быстро, позволяя миру Морфея полностью поглотить себя.

***

      В душном, пронизанном самыми отвратительными запахами помещении раздаются самые душераздирающие звуки. Я слышу чужие стоны, рыдания и крики и пытаюсь хотя бы этим отвлечься от своей собственной боли. Но ничего не выходит. Больно настолько, что хочется взвыть подобно раненному волку, выбившемуся из стаи. Но сейчас для меня это непозволительная роскошь. Из-под тряпки, которой обвязаны мои глаза, стекают горячие слёзы. И я ненавижу себя за них ещё больше. Как я смею сейчас просто плакать? После всего, что произошло, я недостоин даже этого. — Сейчас ты будешь считать, — приближающийся мужчина, голос которого я узнаю, видимо, пришёл не один: из всей этой пугающей какофонии звуков я смог расслышать не только его уверенные и сильные шаги, но и ещё чьи-то, принадлежащее тому, кого он сейчас привёл сюда.       С меня грубо стягивают повязку, и я даю глазам привыкнуть пару секунд, даже несмотря на то, что помещение весьма мрачное, во всех смыслах этого слова, освещаемое лишь несколькими факелами. Когда мне наконец удаётся сфокусировать свой взгляд, то я чувствую, как к горлу подступает тошнота и, едва согнувшись так, чтобы не повалиться вместе со стулом, к которому я привязан, меня нещадно тошнит.       В следующее мгновение раздаётся противный гогот. Мужчина смотрит на меня как-то по-садистски задорно, командуя, чтобы я поднял голову. Страшно. Я тотчас же повинуюсь и меня бросает в холодный пот, а из глаз опять текут горячие, предательские слёзы. Одной рукой мужчина держит его, стоящего на коленях, с головы до пят в ссадинах, ранах и в некоторых местах уже проявившихся синяках, за волосы и гнусно улыбается.       Сколько же раз за свою жалкую жизнь я ошибался. Сейчас, вот именно сейчас наступил момент, когда я действительно беспомощен. — Если же собьёшься ты со счёта или голос твой будет тихим и неотчётливым, — он тянет его за волосы с силой, показывая мне лицо, обезображенное алой кровью, — то придётся начать считать заново. Так что не заставляй меня переусердствовать.       Опять я слышу какую-то команду, и моему взору предстаёт ужасная картина: два других мужчины в военной форме, внушающего телосложения и с совсем отсутствующими взглядами фиксируют парня за руки по обе стороны, пока он всё ещё стоит на коленях. — Итак, — главный, по видимости, опять обращается ко мне, явно радуясь реакциям моего тела, и приказывает, — начинай свой счёт, парень.       В последующую секунду он берёт большую, изготовленную из дерева, хорошо отточенную палку и, как можно пристрастнее замахнувшись, ударяет стоящего на коленях по спине. Раздаётся глухой стон и звук, видимо, слегка раздробившихся только что костей позвоночника. Опять подступает тошнота, но, вместо рвоты, из моего горла вырывается дикий крик, больше похожий на вой подбитого животного, будто это меня только что со всей силой ударили по спине. — Ну, уж нет, — мужчина наигранно цокает, словно перед ним сейчас провинившийся ребёнок. — Мы договорились ведь. Ты не считал — в таком случае нам придётся начать сначала, как и договаривались.       Только сейчас я осознаю, чего от меня требуют. Больно. Самую невыносимую боль в своей жизни я испытываю именно в сей момент, не в силах ей противостоять более. Внезапно мне кажется, что я утратил способность говорить. Я не могу произнести ничего. Мне хочется прямо сейчас откусить свой язык, проглотить и захлебнуться в собственной крови, лишь только бы это прекратилось. Мне хочется заорать, сорвать глотку в воплях и стенаниях, выжать всякие звуки из себя. А ещё мне хочется, как в детстве, по первому только зову прекратить весь этот ужас, что сейчас происходит. Но я ничего не могу. Только считать.       Опять. Опять моё тело прошибает невыносимая боль, а пот стекает градом в то время, как мужчина снова наносит сильный удар. — Один, — отвращение — именно это чувство я испытываю к себе в данный момент.       Я лично подвожу счёт ударам, калечащим сейчас моего любимого.       Мужчина заливается омерзительным смехом, проговаривая, что я потрясающе начал счёт. А мне хочется, чтобы лучше уж избивали меня. Лучше меня. — Два, — ещё один глухой стон в попытке сдержать крики от невыносимой боли.       Мои глаза разъедает соль от слёз, и образовывается какая-то весьма ощутимая плёнка. Моргать тяжело. Дыхание сбивается слишком быстро, уже к четвёртому удару, который я подсчитал. Тошнота и слишком уж сильная боль во всём теле никак не покидают, а вся одежда уже успела полностью промокнуть от обильного потоотделения. Я тяну связанные руки и ноги, что есть силы, в надежде порвать наконец тугой канат, коим связан — чувствую свою горячую кровь в тех местах, но попытки избавиться от оков всё равно не оставляю. — Шесть, — мой голос предаёт меня, дрожа так, словно я только что увидел самого дьявола.       Сколько физической боли может выдержать человек? Поначалу даже что-то совершенно несущественное, будь-то лёгкий порез или ушиб от удара, кажется чем-то таким, что тяжело перенести. Но по мере того, как человек получает всё новые и новые удары, познаёт боль со всех сторон, открывает её для себя в разных формах и в разной степени жестокости и изощрённости, он привыкает. Он учится терпеть. Учится более не кричать от новых открывшихся ран и ссадин. И терпит её ровно тех пор, пока она не сломает его целиком.       Я думаю об этом и мне становится всё страшнее. Значит ли это, что он теперь готов перенести любую боль, пока та не сломает его? — Восемь, — и всё отчётливее слышится хруст позвоночника.       Сколько же боли может выдержать он? — Девять, — и меня будто бы прошибает током. Потому что уже в следующую секунду он наконец поднимает свою голову и смотрит на меня совершенно потухшим, мертвенно отсутствующим взглядом, в котором ничего больше не читается. Смотрит ровно часть от мгновения, по истечению которого роняет голову на воздух и заметно расслабляется всем телом. — Похоже, парнишка сломался, господин, — сразу же подаёт голос один из державших.       Не знаю, не понимаю, что происходит дальше. Они бросают его обездвиженное тело на землю, в собственную лужу крови. И единственное, о чём я сейчас могу хотя бы отдалённо помышлять — оказаться рядом с ним, смешивая нашу кровь и пот, и мои слёзы.       Я кидаю короткий взгляд на его тело. И на последних секундах сознания пытаюсь запомнить хотя бы то, что есть сейчас. Зачем-то к нему подходит тот мужчина, ударяя ногой и сплёвывая тому на спину. Один из двух, что держали, подхватывает его и уносит к выходу. Взгляд расфокусируется. Голова наливается свинцом и тяжелеет. Я чувствую, как темнота начинает подступать, отдаваясь неимоверной лёгкостью в напряжённых до этого мышцах.              «Вечная темнота или вечная жизнь, прожитая с болью?»

«Если в этой жизни будешь ты, то я перенесу любую, даже самую сильную боль.»

                    С громкими криками, весь в поту и непрекращающихся даже сейчас горячих слезах, Чонгук подпрыгивает с кровати, хватаясь руками за голову. Он задыхается и дрожит, пытаясь отчаянно унять истерику. Всё тщетно. Тело болит так сильно, что хочется выйти в окно к чёртовой матери. Он начинает мотать головой из стороны в сторону, сам не понимая, что и зачем он сейчас делает.       Второй кошмар за какие-то несчастные несколько дней. Кажется, что с подобным коротким интервалом они ещё не являлись Чону. Он каждый раз клянётся, что новый был вот самым-самым явным. Наверное, это потому, что старые кошмары он вовсе и не помнит и даже отдалённо представить их не может. Да и вообще, сразу после тревожного пробуждения они забываются, иногда отражаясь в памяти лишь некоторыми картинками первые пару часов. Но на этот раз Чонгук действительно был там. Он был в своём кошмаре и всё прекрасно чувствовал. И пусть сейчас ему уже и не вспомнить, что именно происходило, но зато тело помнит. Мокрое от пота тело ломит от невыносимой боли, которую Чонгук, видимо, испытал во сне. Он закусывает подушку, пытаясь хоть как-то справиться с ней.       И на этот раз произошло ещё кое-что, отличающееся от предыдущих кошмаров Чонгука. Просыпаясь, как всегда, в ужасе после них, он никогда ничего не помнил. Очень редко всплывали какие-то картинки, которые, по сути, ничего ему сказать не могли. Не более. Никакой конкретики или же чего-либо определённого. Но на этот раз, точно так же, как он сейчас чувствовал неприятную тяжесть и ломоту во всём теле, Чонгук помнил фразу, которая прозвучала от кого-то в его кошмаре, кажется, незадолго до мучительного пробуждения.       «Вечная темнота или вечная жизнь, прожитая с болью?»