Defect

      Мин Юнги стоял перед дверьми главного корпуса университета, едва не припрыгивая от сильного холода и промозглого вечернего ветра. Как же хорошо, что Намджун столь любезно предоставил ему номер Тэхёна, в противном же случае они бы точно разминулись, ну или Юн его бы просто не нашёл. Ким, конечно же, весьма удивился, когда Юнги позвонил ему и сказал, что стоит возле его универа, но Мину даже показалось, что тогда в его голосе звучали лёгкие нотки радости. Младший сказал, где именно его подождать, и пообещал, что, раз уж такое дело, он постарается побыстрее со всем покончить и выйти к хёну.       Когда на пороге дверей наконец-то показывается рыжая макушка, Юнги не в силах скрыть своей радости. Он ярко улыбается младшему, быстрым шагом направляясь к нему, и машет свободной рукой. — Юнги-хён, — лучисто приветствует его Ким, окидывая старшего поистине счастливым взглядом, — я рад видеть тебя. — Я надеюсь, что это правда, — смущённо говорит Юнги. — Я подумал, что ты устал, наверное, за день. Вот, немного энергии, — Мин протягивает Тэхёну большой бумажный стаканчик с эмблемой Старбакса, ни на секунду не отводя от него тёплого взгляда. — Твоё любимое карамельное латте.       Младший робко принимает напиток из его рук, немного стеснительно благодаря Юнги, и первым предлагает им прогуляться, на что Мин едва посмеивается и театрально бурчит, что, должно быть, Ким устал за день. Сначала прогулка с кем-то, потом дела в университете. Ему сейчас, наверное, хочется только тёплый душ принять да плюхнуться в объятия огромного пушистого одеяла, а не бродить с Юнги по холодным тёмным улицам. Но Ким вдруг непреклонен. У него удивительно приподнятое настроение, даже какое-то немного игривое, и возражения он принимать не собирается.       Они медленно бредут по заполненным людьми улицам, разговаривают на разные отвлечённые темы, иногда отпуская странные шутки и расслабленно смеясь с каждой из них. В эти моменты Юнги начинает казаться, что вся его жизнь теперь поделилась толстой невидимой линией на то, что было до Тэхёна, и то, что стало с его появлением. Несмотря на то, что этот парень хранил множество скелетов в своём страшном тёмном шкафу, он нёс за собой свет, тепло и улыбки. По крайней мере историк воспринимал его именно так. Всякий раз, когда он видел Кима, ему хотелось улыбаться, хотелось делиться своим теплом со всем окружающим миром, но больше всего — с ним, с этим мягким и милым пареньком. Сейчас, когда они вдвоём неспешно ходили по вечернему Сеулу, разговаривали о какой-то неважной ерунде, узнавая тем самым друг друга получше, Мин ощущал, как ярко светится рядом с ним этот рыжеволосый парень, больше походящий на само солнце, и как весь этот свет озаряет и его самого. Внезапно захотелось возвести руки в стороны и закричать во весь голос, чтобы все вокруг знали, как Мин Юнги счастлив рядом с Ким Тэхёном. — Хён, — негромко зовёт младший, замечая, что Юн вдруг залип на одной точке. Тэ щёлкает пальцами перед его лицом и забавно посмеивается с подобного поведения. — Ты такой смешной сейчас, — весело докладывает Ким. — Что ж, если я могу рассмешить тебя или заставить улыбаться, значит, мой день точно прошёл не зря.       Юноша от подобной реплики сразу смущается, опуская глаза в пол и немного ёрзая на скамейке, где они сейчас сидели. Юнги подобное очень умиляет, но он понимает для себя, что давить на Кима не собирается. С ним хочется быть осторожным и внимательным, действовать тихо и неспешно, чтобы не оттолкнуть и не напугать, тем более после всего того, что Мин узнал про него.       Тишина нарастает и становится более продолжительной, более сковывающей и грузной. Тэхён так и продолжает смотреть куда-то вниз, пока Юнги гуляет взглядом по усеянному звёздами ночному небу. Ветер ощутимо играет с волосами, забирается под не очень тёплую куртку, и Мин жалеет, что не оделся теплее, ведь вся эта прогулка точно не входила сегодня в его планы. Но больше его волнует не это. Они оба продолжают молчать, но Мину почему-то кажется, что именно этот, казалось бы, неловкий момент можно наполнить самыми тёплыми и яркими эмоциями, создать из него воспоминание и ненавязчиво показать Тэхёну, что Юнги к нему чувствует. Мин незаметно для парня достаёт из внутреннего кармана своей куртки наушники и смартфон, сразу же их соединяя. И когда старший находит наконец нужную композицию, он аккуратно вставляет один наушник Тэхёну в ухо, и второй — себе, после чего сразу нажимает на плей.       Если бы только Мин Юнги увидел подобный момент в мелодраме, он бы презрительно фыркнул и назвал этот фильм дешёвой белибердой для девочек-подростков, сразу же выключив его. Если бы только ещё год назад кто-то сказал Мин Юнги, что он сам сделает подобное для кого-то, он бы от души рассмеялся этому человеку в лицо. Но вот рядом с ним сидит Ким Тэхён, он завороженно смотрит на лицо Мина, пока тот слабо улыбается, не отрывая взгляда от своих сложенных на коленях рук. Они вместе слушают романтическую и даже, как бы раньше цинично сказал Юн, до ужасного ванильную песню, пока их двоих разделяет лишь несколько сантиметров и недлинный провод наушников.       Исполнитель композиции поёт про то, как прекрасен предмет его воздыхания, словно бы настоящий ангел, и Юнги до сих пор слабо верится в то, что он сделал это. Теперь он и сам начинает смущаться, потому что это, всё это — для него оно невероятно. То, как он ведёт себя рядом с Тэхёном, как меняется с ним, чего хочет и о чём мечтает. Всё это какое-то безумие, думает Юн, но настолько приятное безумие, наполняющее теплом, даже жаром. И всё только из-за него и ради него. Тэхён рядом заставляет сердце биться сильнее. Рядом с ним Юнги не просто чувствует себя живым — он хочет жить, наслаждаясь каждым мгновением и разделяя его с этим парнем. Юнги слышит своё сумасшедшее сердцебиение, посвящённое теперь лишь ему.       Когда исполнитель допевает свои последние слова, а мелодия идёт на спад, Юнги случайно ставит одну свою руку на скамейку и, как оказывается, рука Тэхёна тоже лежит там. Но, коснувшись парня, Мин не спешит убирать свою руку обратно. Он действует быстро, явно осознавая, что раз всё вышло именно так, то это значит, что ему стоит быть хотя бы чуточку смелее и решительнее. Юнги мягко перехватывает чужую ладошку и сплетает их пальцы. И, как уже и было в кофейне, Ким опять не сопротивляется. Более того, он с силой сжимает руку Мина в своей и, когда мелодия полностью замолкает, внезапно двигается ближе, практически вплотную. Их колени соприкасаются, и Юнги отчётливо чувствует его взгляд на своём лице. — Юнги-хён, — едва охрипшим от холода голосом басит Тэ, при этом нежно проходясь большим пальцем по его ладошке.       Наконец-таки Юнги поворачивает голову и смотрит Тэхёну прямо в глаза, в которых сейчас отражается целый океан. Его воды тёплые, поблескивающие в свете ярких звёзд и такие манящие и соблазняющие. Он бы точно нырнул туда с головой, желая навсегда оставаться в глубинах этого загадочного океана.       Хоть младший и позвал его, но сам же он только и делает, что молчит, растерянно гуляя взглядом по лицу хёна. Он осматривает каждую его часть, словно пытаясь на всю жизнь запечатлеть это лицо в своей памяти. Но Мин в свою очередь смотрит только ему в глаза, не в силах оторваться от них. Он пытается считывать чужие мысли и каждую его эмоцию, пытается догадаться, что же сейчас у Кима на сердце и почему он к нему обратился, почему придвинулся настолько близко и почему так крепко сжимает его руку. Непроизвольно взгляд Юна падает на тэхёновы губы. Они сухие и обветренные из-за зимнего мороза и сильного ветра. Но пепельноволосый думает, что эти губы, должно быть, самые мягкие и сладкие, которые только есть в этом мире. Он невольно облизывается, и это, конечно же, не уходит от внимания младшего. — Чего ты хочешь, хён? — шёпотом спрашивает у него Тэ.       Юнги теряется. Он понимает, что Тэхён — не ребёнок и далеко не дурачок, что ему всё предельно ясно. И раз он не отстранился, раз задал такой вопрос, то, наверное, и сам не против того, о чём сейчас думает Мин. Но разве он может? Разве это подходящий момент? Подходящее время? Разве уже пора?       К чёрту, решает Юнги. — Хочу, чтобы у нас всё закончилась не так печально, как в той песне, — смело говорит Мин, продолжая прожигать своим острым взглядом. — Даже так… — усмехается Тэхён, приближая голову к старшему. — Но чего ты хочешь сейчас? Покажи мне.       К чёрту!       Юнги чувствует всем сердцем, как рвётся последняя ниточка, удерживающая его здесь, на этой грёбаной скамейке. Потому что уже в последующую секунду он уверенно накрывает губы Тэхёна своими, свободной рукой хватая его за лицо и ещё больше приближая к своему. Они сливаются в нежном поцелуе, ощущая, как с каждым движением их действия становятся настойчивее, решительнее и горячее. Тэхён первым открывает рот, давая старшему понять, что он готов идти дальше. И когда их языки наконец сплетаются, и Ким сквозь поцелуй издаёт слабый, едва слышимый стон, Юнги понимает, что это было самое верное решение за всю его жизнь.       Потому что если нервно трястись над временем, думая, что сейчас оно «не наше», то «наше» не наступит никогда. Если изо дня в день ждать тот самый подходящий момент, можно потерять всё, что мы имеем, что любим и ради чего живём. Потому что подходящего момента не будет никогда. Каждый новый день, каждый час и каждая минута — это просто наша жизнь, не более и не менее. Но каждое мгновение нашей жизни — это возможности. Возможности, которыми наполнено всё человеческое время, отведённое ему на этой планете. И только он сам решает упускать их или же брать в свои руки.       Мин Юнги решил. И больше он ни секунды не станет терять. Потому что сейчас, держа в своих руках Тэхёна и нежно целуя его, внезапно он понял, что хочет воспользоваться каждой возможностью, которую только способна предоставить ему судьба.

***

      Тени быстро расползаются по всему помещению, делая его более мрачным и угнетающим. Чонгук чувствует… Да ничего он не чувствует на самом таки деле. Он просто хочет убраться отсюда поскорее и поговорить с единственным человеком, который бы сейчас его понял.       Три дня назад в Пусане, когда он в последний раз видел Чимина, они договорились встретиться в Сеуле, когда Пак отойдёт от травмы, отдохнёт и сможет нормально ходить. Чонгук так хотел ему позвонить, узнать, как у того самочувствие, как его нога, как вообще настроение, да что угодно хотел ему сказать, лишь бы услышать его голос. Просто позвонить и сообщить, что соскучился по нему, что на самом деле думает каждый чёртов день о той ночи в госпитале, о том, как они уснули в объятиях друг друга. Тогда Чонгук впервые за многие годы спал настолько хорошо, что даже после каких-то жалких шести часов сна почувствовал себя выспавшимся и полным сил. Рядом с ним мерно дышал и посапывал ему в плечо Чимин. Он казался в тот миг таким беззаботным и хрупким, что Гук невольно вспомнил его на пляже, вспомнил, как тогда в нём самом вспыхнуло желание защитить этого парня. Поэтому он просто не мог противиться своим желаниям и почти невесомо накрыл лицо Чимина своей тёплой ладонью, ощущая сразу, как от этого простого действия пульс пускается в дикий пляс, нервно отсчитывая секунду за секундой.       Ещё никогда в жизни Чонгук ни за кем так сильно не скучал и ничего так сильно не хотел, как быть рядом с Пак Чимином.       Внезапно он улыбается всем этим мыслям, чем вызывает недоумение на чужом лице. — Чонгук! — громко зовёт его мужчина, расположившийся в кресле напротив, и щёлкает пальцами для пущего эффекта. — Ты меня вообще слушал? — Простите, кажется, я прослушал Вас, — извиняется темноволосый, тем не менее ни капли не сожалея. — Что у тебя произошло?       Юноша наконец поднимает взгляд на доктора Пака, и вдруг ему кажется, что тот выглядит как-то иначе. Нет, не внешне. Чонгук, вроде бы, ощущает нечто странное, чего бы не мог объяснить. Но сегодня доктор перед ним какой-то другой. Не нужно быть квалифицированным психологом или психотерапевтом, чтобы понять, что мужчина перед ним чем-то обеспокоен в данный момент и крайне напряжён. Это заметно даже по языку тела, который не в силах контролировать даже психолог или психиатр. — Не у меня, — равнодушно бросает Чон и откидывается на спинку мягкого дивана, — это у моей мамы сейчас всё далеко не гладко. Лучше бы она пришла к Вам на сеанс, а не я. — То есть, хочешь сказать, что тебя на данный период времени ничего не тревожит? — чуть приподняв бровь, говорит Хобин, складывая руки в замочек и укладывая на них подбородок.       Конечно же, у парня есть догадка относительно изменений в докторе. Но он даже не хочет думать о том, что его беспокоит вот уже несколько дней, а точнее, с того самого момента, как он узнал, что Пак Хобин — дядя Чимина. — А с чего бы меня что-то тревожило?       Доктор вздыхает, раздражённо прикрывает глаза и медленно принимается потирать пальцами переносицу. На памяти Чонгука это был первый раз, когда этот человек вёл себя с ним подобным образом. — А вот Вас, похоже, точно что-то тревожит, — смело заявляет Чонгук и с вызовом смотрит на своего психолога.       Хобин сразу с этой фразочки усмехается, однако всё же хвалит своего часто робкого пациента за внезапную дерзость. Он открывает глаза и замечает, что Чонгук теперь пристально смотрит на него.       Сколько бы у этого юноши ни насчитывалось недостатков и психологических триггеров и изъянов, мешающих порой ему жить, но глупым его точно нельзя было назвать. Просто зачастую Чонгук отказывался пользоваться своим интеллектом и проницательностью, а иногда его барьеры просто перекрывали путь к понимаю тех или иных ситуаций или же истин. — Что ж, твоя взяла, Чонгук, — нарочито весело отзывается доктор и старается искренне ему улыбнуться, однако выходит в итоге очень натянуто и заметно фальшиво. — Но я хочу тебе напомнить, что это ты у меня на сеансе, а не наоборот.       И тогда брюнет тут же поднимается с дивана и подходит к чужому столу, на краю которого лежит табличка с именем доктора. Ни секунды не раздумывая, он уверенно берёт её в руки, отходит от стола и прячет табличку за спинкой дивана на полу. Только после этого парень вновь садится на своё место и, в отличие от Пака, не пытается натянуть на себя маску. Он смотрит на Хобина серьёзно. — Думаю, больше я не на сеансе, — произносит Чон. — Отличный ход, — ухмыльнувшись, говорит психолог. — И зачем же ты это сделал? Расскажешь мне? — Не надо говорить со мной как с пациентом, — спокойно отзывается Чонгук. — Сейчас я Вам не пациент.       Внезапно доктор Пак начинается заливисто смеяться, расслабленно откинувшись в своём кресле. Сегодня этот парень действительно его удивляет, с самой первой минуты его появления здесь. — Хорошо, давай тогда поговорим, — наконец соглашается мужчина. — О чём ты хочешь, чтобы мы поговорили, а, Чонгук? Или, может, ты хочешь что-то разузнать у меня? Может, расскажешь мне про новый комикс или мангу? — Я знаю, что Вы — дядя Чимина. — Да, я его дядя. И что дальше?       «И что дальше?» В каком это вообще смысле, и что дальше? Он не может не понимать, к чему вообще начал этот разговор Чонгук. И Гука это, если честно, начинает значительно подбешивать. — Ну, чего ты молчишь? — с вызовом спрашивает Хобин. — Это же ты захотел поговорить. — Как Вы можете… Вернее, почему? — Чонгук путается в словах, теряется в мыслях, у него в голове болото, из которого ему теперь будет весьма непросто выбраться, тем более рядом с этим человеком. Почему-то весь его энтузиазм и бравые речи куда-то внезапно исчезли, оставив после себя жалкую неуверенность и путаницу. — Почему Вы сразу мне не сказали, что он — Ваш племянник? — Ответь сам на свой вопрос, Чонгук. Ты ведь не глупый мальчик.       Парень молчит. Из всего того запутанного клубка мыслей сейчас он не может вытянуть ни единой ниточки.       Доктор же в ответ на чужое молчание только усмехается. Для Чона подобное поведение мужчины ново. Это ставит его в тупик. Он не знает, как действовать, хоть и пару минут назад всё казалось таким ясным и чётким.       Иногда бывает так, что нам кажется, будто мы способны выполнить всё, что только планировали и расписывали в своей голове. Мы уверенно думаем, что мы смелые и что мы обязательно выполним всё то, что себе напланировали. Но всегда стоит помнить о том, что в жизни всё далеко не так, как у нас в голове. Всё что угодно может повлиять на нашу рисованную уверенность и мнимую смелость. И в конечном итоге, когда наш воображаемый сценарий начнёт медленно тлеть, мы замкнёмся в себе ещё больше и почувствуем себя такими жалкими, что только в лишний раз подорвёт нашу уверенность в себе и заключит ту самую хрупкую смелость за семью замками. Именно поэтому лучше никогда не строить никаких планов. Потому что разочарование от невыполненных действий и обещаний самому себе гораздо сильнее подавляет нашу личность, нежели бездействие. — Раз мы всё же завели этот диалог и раз ты молчишь, тогда буду говорить я, — строгим тоном начинает мужчина. — Как ты уже догадался, Чонгук, я понимаю, какого рода у тебя сейчас отношения с Чимином. И раз уж ты сам того пожелал, в данный момент я не твой психолог, а ты — не мой пациент. Поэтому говорю прямо: то, что у тебя происходит с моим племянником — неправильно. Думаю, ты и сам можешь догадываться об этом.       Чон поднимает глаза и вопросительно смотрит на доктора Пака, впервые воспринимая его вражески, что, конечно же, не укрывается от Хобина. — Не надо так на меня смотреть, Чонгук, — ещё строже говорит Пак, окидывая парня ледяным взглядом. — Наше общество этого не принимает и не примет ещё очень долго. Я, как врач, должен быть толерантен и беспристрастен, но если ты хочешь знать моё мнение, как человека и как мужчины, то мне это омерзительно. И одна только мысль о том, что мой племянник, которого я фактически растил, может заниматься чем-то подобным, вызывает во мне отвращение. — Зачем же тогда Вы всё это мне говорите? — А ты намекаешь на то, что я должен говорить это Чимину? — Хобин усмехается. — Не переживай, до него я это тоже донесу, просто другим способом. Но раз уж вышло так, что он настолько на тебе помешался, — а я не мог этого не заметить — то и ты должен знать моё мнение и мой настрой по этому поводу. — Что Вы имеете в виду? — осторожно теперь интересуется парень. — Чимин — часть моей семьи. И в отличие от его родителей, которые в большинстве случаев плевать на него хотели, я о нём действительно беспокоился и вкладывал в него. Так уж вышло в моей жизни, что ребёнка я никогда не хотел, но фактически он у меня был всегда. Поэтому я не позволю ни ему самому, ни кому бы то ни было испортить его будущее. Просто помни это и имей в виду, Чонгук.       И в тот момент Чонгуку, правда, становится не по себе. Потому что взгляд Пак Хобина внезапно обездвиживает и пугает настолько, что пульс мгновенно учащается, а к горлу подступает противный большой ком, который Гук всё никак не может сглотнуть, сколько бы ни пытался. Он понимает, что они всего-навсего поговорили и обсудили то, что касается их обоих. Но Чон ведь не идиот. Он всё прекрасно понял.       Пак Хобин ему угрожал. И, чёрт вообще знает, на что будет способен этот влиятельный мужчина ради своего племянника и своей фамилии. Ведь в кругах, близких к доктору, Чимина знали ещё с момента его поступления на факультет психологии, возлагая большие надежды на родственника гениального доктора.

***

      Чонгук лежит на кровати в своей комнате и упрямо игнорирует противную вибрацию телефона, отвлекающую его от размышлений. Он отлично знает, кто ему пишет, но оттого отвечать ещё больше не хочется. Если бы Чимин написал ему ещё вчера, то он бы сразу подхватил свой смартфон и с воодушевлением и даже лёгким безумием стал бы строчить ему ответ. Но не сегодня.       Почему-то после встречи с доктором Паком Гук, и правда, чувствует себя очень подавленно и потерянно. Ему кажется, будто его загнали в угол, а кругом сгущается пугающая темнота, что способна пробраться не только в комнату, но и в его сердце.       Парень отворачивается к стенке, накрываясь с головой одеялом, и пытается абстрагироваться от назойливой вибрации телефона. Да, возможно, это и неправильно, так демонстративно кого-то игнорировать, но сейчас он просто не в состоянии вести милые диалоги, тем более с Чимином. Как бы стыдно ему ни было, он подумает об этом завтра.       В дверь раздаётся стук и, заранее проглотив все возмущение, Чонгук поворачивается и говорит, что можно войти. На пороге показывается мама. На ней всё ещё лица нет. Пусть после похорон прошло всего каких-то четыре дня, но она уже успела значительно похудеть. Некогда живой и часто даже дерзкий взгляд теперь стал пустым и безэмоциональным, а румяная на лице кожа побледнела и приобрела больной сероватый оттенок. Женщина равнодушно осматривает комнату сына и тихим голосом докладывает, что к нему пришёл друг и сейчас ждёт Гука в прихожей. — Что? — искренне удивляется парень, сразу подскочив с кровати. — Кто это? — Не знаю, Чонгук, но он сказал, что с твоего университета. Вот сам спустись и посмотри. Только дома не сидите — у меня болит голова. Я хочу побыть одна, пока твой папа с работы не вернулся, — немного нервно говорит женщина, после чего тут же скрывается за дверью, прикрикнув сыну поторапливаться.       Когда Чонгук проходит в прихожую, он удивляется ещё больше. В дверях стоит и ярко улыбается Чимин, звонко Гука поприветствовав. И Чонгук даже не знает, что поражает его больше: то, что Пак не соврал тогда ему на пляже и он действительно добыл его домашний адрес, или то, что Чимин решился прийти к нему. И это что, получается, он пришёл, потому что Чон ему не отвечал? Или он писал, потому что хотел предупредить, что зайдёт за ним? Оба варианта кажутся брюнету безумными, но голову почему-то всё равно приятно кружит, пока сам Чонгук стоит, как вкопанный, и глупо пялится на Чимина. — Ну чего ты застыл? — продолжая улыбаться, спрашивает русоволосый. — Иди одевайся скорее. — Чего? — ещё более глупо таращится Чонгук.       Чимин театрально цокает и закатывает глаза, подойдя вдруг к парню вплотную. — Потому что не надо игнорировать мои сообщения, Чонгуки, — посмеиваясь, говорит уже тише Пак. — Я подожду тебя тут, пока ты оденешься. Я веду тебя на свидание.       Да, Чонгук всё ещё неподвижно стоит. И да, он всё ещё пялится на Чимина совершенно тупым взглядом, словно бы только что сбежал из глупой американской комедии. Но это только внешне он тих и обездвижен. Внутри же у него словно бы взрыв ядерной бомбы, торнадо, цунами и землетрясения вместе взятые. Внутри он кричит так, что своим воплем сейчас смог бы разбить всю посуду в доме. Потому что, чёрт его возьми, Пак Чимин пришёл к нему домой и позвал его на грёбаное свидание. Чимин. Пришёл к нему. И позвал на свидание. Настоящее свидание. Да чтоб его прямо сейчас на этом самом месте! — Чонгук, ты там окей? — смеётся Чимин, отходя от него на шаг, и машет своей ладошкой перед чужим лицом.       Темноволосый отмирает наконец и, пытаясь вести себя сдержанно, прокашливается себе в кулак и, пообещав Паку быстро со всем справиться, живо убегает к себе в комнату.       Все мысли, несколько часов не дающие покоя, вдруг словно бы по волшебству куда-то исчезают. Потому что Чимин сейчас здесь, стоит на пороге его дома и ждёт Чонгука, чтобы повести его на свидание. Пусть это и кажется Чону до невероятного сентиментальным и даже в какой-то степени наивным, но, дьявол, это именно то, о чём он втайне так давно мечтал. Почему он не может мечтать об этом? Почему он должен запрещать себе мечтать обо всех тех романтических вещах, которых, как он себя уверял, у него уже никогда не будет? Почему он должен запрещать себе думать о Чимине, когда на самом деле он стал именно тем, кого Чонгук теперь хотел больше всего в жизни?       К чёрту все сомнения, размышления и пугающие его мысли! Да, пускай Чонгук и боится немного, но, кажется, его чувства к Чимину гораздо сильнее всех его страхов и терзаний. — Ого, зачем ты так разоделся? — удивляется русоволосый, когда Гук наконец показывается в прихожей. — Ты ведь пальто поверх надеваешь, — Чимин опять смеётся и смотрит на Чонгука как-то… смущающе. Гука по крайней мере этот взгляд очень смущает, отчего он активно прячет свой и просто молча обувается, пока старший всё ещё продолжает хихикать. — Отстань, — наконец-то хоть что-то выдавливает из себя брюнет.       И это так трогательно. По крайней мере так кажется Чимину, что он аж перестаёт смеяться и просто наблюдает за тем, как младший одевается.       Чонгук милый. Очень милый. А ещё очаровательный и просто до безумия трогательный. И это осознание словно огромной дубинкой шандарахает Пака по голове, и теперь наступает его очередь стоять и глупо пялиться. — Ну ты чего? — обращает на него внимание Гук, уже полностью одетый. — Пошли? — А, да, я просто задумался, — вдруг смутившись и даже едва побагровев, отзывается Чимин.       И если бы только Чонгук тогда смог отвлечься от своего собственного смущения, он бы точно заметил, как внезапно взгляд хёна начал беспорядочно бегать по разным сторонам, пока они, перекидываясь какими-то незначительными фразами, шли по улице. Он бы точно заметил, как краснеет Пак от его чрезмерной эмоциональности, которую Гук проявлял только рядом с ним. Хотя, наверное, это было от холода. Так, по крайней мере, думал Чонгук. — У тебя что-то произошло? — вдруг переведя тему, осторожно спрашивает Чимин. — В смысле? — Ну, ты не отвечал на мои сообщения, даже не прочитал их. — Извини, — опустив теперь глаза в пол, произносит младший, сразу замедляя шаг и пряча руки в большие карманы чёрного дутого пальто. — Я не хочу врать тебе и придумывать какие-то отговорки, поэтому давай не будем говорить об этом. — Что это такое, что ты не можешь рассказать мне? — Чимин поворачивает на него голову и смотрит обеспокоенно.       Они останавливаются. Вокруг практически нет людей. Изредка можно увидеть случайно проходящих прохожих, идущих кто куда. Свет от одного на периметре горящего фонаря рассеивается очень слабо, и Чимину тяжело прочитать эмоции на чужом лице.       Чонгук молчит и старательно отводит взгляд в сторону. Он понимает, почему они остановились, понимает, почему старший смотрит на него с подозрением. Догадывается ли он? Или Чимин, правда, настолько беспокоится за Гука? — Идём, — неуверенно бросает младший, пытаясь прихватить Пака за плечо и повести за собой.       Но у Чимина на этот счёт явно другие планы. Чонгука он сразу останавливает, перехватывая обе его руки и становясь напротив. И смотрит. Проницательно, неотрывно. Но в этом его взгляде более нет того, что Чон мог увидеть прежде. Нет ни холода, ни стали, ни злости или же ненависти. Младший замечает искреннее волнение за себя, он почти что чувствует, что Пак по-настоящему за него переживает. Чимин, правда, теперь хочет быть рядом с ним и, неважно, через что ему при этом придётся пройти. — Хорошо, я не буду на тебя давить, — со вздохом соглашается русоволосый. — Но ты хотя бы скажи мне, это что-то серьёзное или нет? Стоит мне волноваться по этому поводу?       Младший и сам тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Теперь ему начинает казаться, что это именно то, что он не просто может, а что он должен рассказать Чимину. Потому что это касается и его тоже. Но почему-то Чонгуку непросто говорить именно об этом. А ещё он вдруг осознаёт, что всё это в какой-то степени и вправду неправильно. Все эти изменения в Чимине: его волнение за Чона, его забота и дружелюбие, его смущённые улыбки и интерес. Вдруг Чонгука атакуют столько вопросов, что он резко отпихивает старшего от себя, отходя от него на шаг дальше и отворачиваясь. — Я тебе нравлюсь? — так же резко к нему развернувшись, смело выпаливает Гук.       Чимин застывает на месте. Он поражённо округляет глаза и таращится на младшего так, словно тот сказал только что самую невероятную в этом мире глупость.       А Чонгук ждёт. Стоит перед Чимином спокойно, смотрит совершенно беззлобно, даже как-то отчаянно и жалостливо, и терпеливо ждёт его ответа. И так, наверное, не меньше минуты. Чон даже думает уже развернуться и пойти к чёрту (домой), но только он собирается сделать шаг в сторону, Пак окликает его негромко и смотрит теперь так же жалостливо и отчаянно, как и сам Чонгук. — К чему вообще этот вопрос?       Темноволосого этого удивляет. Он усмехается горько и подходит к старшему ближе.       Чего он вообще ожидал? Успел уже за эти дни нафантазировать и настроить замков, а на деле Чимин даже не может ответить ему на такой простой и банальный вопрос. Как жалко. Это он, Чонгук, жалок. И виноват в этом ни Чимин или кто-то там ещё. Только он сам. Потому что Чимин ему ничего не обещал и ни в чём не клялся. Чонгук сам себя убедил чёрт пойми в чём и сам же в этом и разочаровался. — Ни к чему, — расстроено отвечает Чонгук и разворачивается, чтобы уйти. — Чонгук! — сразу останавливает его Пак. — Не надо вести себя так, пожалуйста. — А как я себя веду, Чимин? — более эмоционально, чем предполагал, говорит брюнет. — Как ребёнок, который обижается, если что-то идёт не так, как он себе напридумывал.       Резко. Чонгука эта резкость, конечно же, задевает. Но теперь-то он уж точно уходить не намерен. Теперь единственное, чего ему хочется в данный момент — это расставить точки. И если эти самые точки будут стоять не над «i», а в конце предложения, то так тому и быть. Он устал возиться с тем, что так любезно гнусно подкинула ему судьба. Он устал от неопределённости и вечных догадок. Он устал, устал от многого, если быть предельно искренним и честным. — Так это, оказывается, я веду себя как ребёнок. Понятно, — Чон хмыкает. — Но это ведь ты сначала ходил за мной, был демонстративно милым и добродушным, очевидно, чтобы я втюхался в тебя и стал сам за тобой бегать, как собачонка. Это ты играл моими чувствами, будто я никто для тебя. Ты меня постоянно обманывал и втайне таил ненависть и совершенно тупую детскую обиду. Это же ты оттолкнул меня, чтобы… Не знаю, чтобы что. Чтобы я понял, где моё место? Чтобы мне было больно? Чтобы я больше не ходил за тобой? Так вот сообщаю, я тогда и место своё понял, и боль почувствовал, и осознал, что ходить за тобой больше не буду. Но нет, твою мать, тебе надо было снова передо мной появиться, притом в другом, мать его, городе!       Брюнет уже даже и не пытается скрывать свои эмоции и сдерживаться. Потому что обида, которая начала скапливаться в нём практически с самого их знакомства, стала душить его настолько, что теперь он мог точно задохнуться, если бы не высказал Чимину всего этого. — И тогда, на пляже, ты показался мне таким искренним, таким уязвлённым и открытым, что я подумал, мол, вот, наверное, это и есть настоящий Пак Чимин. Теперь точно всё изменится, теперь точно у нас всё будет хорошо. А в больнице… — Чонгук запинается и очень тяжело переводит дыхание, пытаясь взять под контроль внезапно появившуюся дрожь. — Тогда я почувствовал, что могу рассказать тебе всё, что хоть свою жизнь могу теперь тебе доверить. Потому что я думал, что именно тогда ты и был настоящим. Ты обнимал меня, говорил, что разделишь мою боль вместе со мной, что будешь рядом. Я подумал, что теперь-то я знаю настоящего Пак Чимина, который вечно прячется за своей маской жестокости и безразличия. Но, наверное, настоящего Чимина вовсе и не существует. Потому что ты и сам не знаешь, какой он, настоящий Пак Чимин. Ты спрятал его настолько глубоко, настолько подавил его, что, наверное, он совсем исчез за твоими многочисленными масками, — темноволосый вдруг смотрит на него сурово, решительно, но жалости своей скрыть не может. Однако теперь эта жалость была точно уж не к самому себе. — Я не хочу любить маску — я хочу любить человека.       После всего высказанного Чонгуку становится очень неловко. А Чимин всё стоит без движения, смотрит в пол и молчит. Чон не может увидеть его глаз, потому что голова у того низко опущена.       Младший опять ждёт. Ждёт минуту, две, кажется, даже три. Но когда это проклятое молчание затягивается, он ощущает огромный комок в горле, ощущает, как вот-вот его накроет сильная истерика, а слёзы безжалостно обожгут заледеневшие от зимнего ветра щёки. Он изо всех сил сдерживает подступающие слёзы и готовится быстро убежать, как только они хлынут. Но когда первая солёная капелька незаметно стекает по его лицу, он понимает, что больше ждать не может. Поэтому Чонгук разворачивается и уходит прочь.       Он доходит только лишь до угла, когда его внезапно останавливает крепкая рука. Чимин стоит перед ним и наконец-то смотрит ему в глаза. Но поражает Чонгука не то, что хён догнал и остановил его, а то, что всё его лицо было багровым и мокрым, а из носа до сих пор лились сопли, из-за чего Пак тихонечко шмыгал. — Ты действительно меня любишь? — шёпотом спрашивает старший.       Сейчас Чимин выглядел как побитый, замёрзший щенок. Даже тогда, когда они находились на пляже, Чонгук не был настолько шокирован состоянием Чимина, несмотря на то, что истерика тогда его накрыла очень сильная. И хоть сейчас Пак плакал, очевидно, бесшумно, раз за своей речью Гук не услышал ни единого звука, исходящего от Чимина, но сейчас он точно мог сказать, что таким уязвлённым и раскрытым Чимин перед ним ещё не был. Да и вообще маловероятно, что хоть перед кем-то он мог показать такого себя.       Чонгук это понимает. И от этого понимания он очень явственно чувствует, как что-то болезненно тянет в груди, а по щекам теперь быстро текут слёзы, которые сразу стягивают неприятно кожу. Но ещё и он думает, что теперь-то уж точно может рассказать этому парню абсолютно всё, признаться и раскрыться во всём и без всякого волнения быть рядом с ним настоящим.       Потому что Чимин больше не убегает. Потому что он сам показал Чонгуку настоящего себя, сам раскрылся и сам взял его за руку. Потому что иногда поведение человека значит гораздо больше, чем его слова или же их отсутствие. Возможно, Чимин и не может пока что сказать тех самых слов, о которых столь наивно мечтал младший. Но каждое его действие, каждый его поступок и его поведение просто кричат о том, что же он на самом деле чувствует. А он чувствует. Чувствует то же, что и Чонгук. И теперь младший в этом точно уверен.       Поэтому если только ему самому эти слова и нужны, если благодаря им Чимин сможет ощутить себя значимым, ощутить себя нужным и любимым, подходя к младшему ещё на один шаг ближе и доверяясь ему, Чонгук готов повторять их хоть каждую чёртову минуту. — Да, хён, — очень тихо говорит Чонгук. — Я люблю тебя.       Гук убирает его руку со своего локтя, подходит к парню вплотную и крепко заключает в свои объятия, сразу ощутив, как сильно старший дрожит в его руках. — Я тебя люблю, Чимин, — шепчет ему на ухо Чонгук, касаясь губами его мочки и легонько прихватывая её нежную кожу зубами.       И после этих слов и этих ласковых, кружащих голову действий всхлипывания Чимина становятся громче, пока руки его обнимают парня в ответ, хватаясь за младшего как за спасательный круг, без которого он теперь абсолютно точно утонет и захлебнётся ледяной водой.       Чимин сжимает Чонгука в своих руках и полностью себя отпускает. Он наконец-то позволяет показаться тому самому Чимину, которого, как верно подметил Чон, он сам спрятал глубоко в себе, сам подавил и попытался уничтожить. Он дрожит, плачет в голос и, кажется, даже что-то бубнит себе под нос, что Гук никак не может разобрать. Но зато, даже через толстые слои одежды, Чонгук чувствует, как сильно бьётся чужое сердце. И он понимает, что сейчас чиминово сердцебиение посвящено только ему. И о своём собственном Чон Чонгук может сказать то же самое.       Теперь, ровно с этого дня и этого момента, каждый миг, когда их сердца будут отбивать сумасшедший ритм, будет посвящён только лишь друг другу.