Defect

      Ледяной моросящий дождь безжалостно бил по серым мраморным плитам и надгробиям. Казалось, что даже небо могло ощутить всю ту скорбь, которая поселилась среди присутствующих. Чонгук крепко держал рыдающую мать под локоть, пока его отец что-то провозглашал возле открытого гроба, в котором, словно безжизненной восковой фигурой, лежал бледный труп.       Было холодно. Начало зимы в Пусане гораздо холоднее и суровее, нежели в Сеуле. Чонгук никогда не любил Пусан. Он ненавидел, когда родители отправляли его на лето сюда к родственникам, долго тогда уговаривая маму, которая в их семье всё решала, чтобы его оставили дома. Летом здесь было слишком жарко и влажно, зимой — слишком холодно, опять-таки влажно и морозно из-за промозглого ветра, задувающего с моря. Отвратительные условия для жизни. И всё из-за противного морского климата. Но сейчас, кажется, холодно было не столько из-за ветра или бьющих по лицу ледяных капель, сколько из-за происходящего. И хоть парень изначально понимал причину их внезапной поездки в Пусан, разве можно быть готовым к смерти, даже если заранее знаешь о её скором визите?       Внезапно все присутствующие устремляют на него и его мать свои взгляды, и только тогда Чонгук словно выныривает из своих удушающих мыслей. Ему становится понятно, почему все так на них смотрят, и он легонько проводит рукой по плечу матери. Но женщина не реагирует. Она так и продолжает громко плакать, мертвенным взглядом уставившись куда-то в одну точку. Её нос и глаза уже давно покраснели и опухли, щёки за последние несколько дней впали, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, а волосы заметно поредели. Сын шепчет ей что-то на ухо, и та наконец-то поднимает голову. Сделав несколько глубоких вздохов, она отпускает своего сына и двигается по направлению к гробу.       Ещё никогда в своей жизни Чонгук не видел свою маму настолько разбитой. Даже когда начались его так называемые приступы, когда она думала, что с ним что-то не так, что он, возможно, болен, даже тогда она не была настолько разрушена и несчастна, как сейчас. Пока женщина, постоянно всхлипывая, тихо произносила прощальную речь, парень не мог даже взглянуть на неё. Создавалось такое впечатление, что она сейчас стоит там, но вот-вот рассыпется, превратится в хрупкий прах и развеется по ветру. Впервые ему было по-настоящему жаль свою маму. Впервые он увидел, что мама, его вечно сильная, слегка холодная, держащая эмоции под контролем мама рыдает так истошно и отчаянно. Даже не столько от самой ситуации, сколько от этого осознания его глаза больно щипало, а нос то и дело наполнялся соплями. Он старался держаться так, как это делал сейчас папа, ради неё.       Когда приглашённые начинают расходиться, она уже сидит в машине, ожидая сына и мужа. Сегодня они взяли на себя все её обязанности: они встречали скорбящих, они принимали соболезнования и они же потом со всеми прощались. Но когда они сели в машину, ожидая, что теперь ей, скорее всего, ещё хуже, она просто молча сидела и смотрела в окно. Никогда ещё на памяти Чонгука между ними троими не селилась такая тишина. Пусть его мать и была серьёзной, но вот отец даже в свои почти пятьдесят никогда не умолкал, говоря по поводу и без, постоянно отпуская глупые, совсем ему не по возрасту, шутки и пытаясь растормошить своих скучных жену и сына. В любой ситуации. И только лишь тогда, когда папа хоть немного умолкал, парень сразу понимал, что произошло что-то по-настоящему страшное.       В кармане чонового пальто вдруг резко вибрирует смартфон. Один, второй, третий раз. Вибрация не прекращается, на что обращает внимание уже даже и отец, посылая парню строгий многозначительный взгляд. И когда Чонгук берёт его, чтобы наконец выключить, он точно замирает, уставившись на дисплей экрана. Шесть пропущенных от Чимина и три только что присланных сообщения.       Конечно же. Позавчера, когда они встретились у пляжа, Чимин рассказал ему, что на самом деле приехал сюда ради какого-то танцевального фестиваля. Тогда-то Чонгук и пообещал ему, что обязательно придёт его поддержать. Они наконец-то обменялись телефонами, пожелали друг другу спокойной ночи и даже обнялись на прощание. Но больше он хотел прийти туда даже не ради поддержки и танцев Чимина, а ради того, чтобы наконец-то нормально поговорить и обсудить всё, так как на пляже той ночью это вышло не очень уж и складно.       Чимин-хён: Чонгуки, я не мог до тебя дозвониться весь день. Ты же помнишь про фестиваль? Я просто думал, что мы с тобой сможем увидеться ещё до его начала. [18:22] Он начнётся через полчаса, а ты так и не берёшь трубку. Это из-за событий на пляже? Я должен беспокоиться? [18:24] Ладно, я буду тебя ждать. [18:25]       Чонгук больно закусывает нижнюю губу, уже в третий раз перечитывая все эти сообщения. Как должно всё это выглядеть в глазах Чимина? Он весь день игнорирует его звонки, а теперь даже и на смс не отвечает. Наверное, Чимин сейчас ищет его и волнуется, ведь младший пообещал же, что придёт. Он же пообещал. И сейчас, когда между ними, вроде как, только-только начало всё налаживаться, когда Пак наконец-то показал себя настоящего, пусть и, возможно, сам того не хотел, Чонгук просто не смеет поступить с ним подобным образом. Но имеет ли он право не поступать так? Сегодня, в такой день. Когда рядом его собственная мать буквально распадается перед ним на тысячи осколков от нечеловеческой удушающей боли, когда она готова на себе волосы рвать от потери и кричать на весь чёртов Пусан в рупор, что у неё умерла любимая младшая сестра. Разве посмеет Чонгук оставить её в такой тяжёлый период одну?       Он может прямо сейчас попросить папу остановить машину и поехать на автобусе по нужному адресу. Мама ведь всё равно не заметит. Вряд ли в ближайшую неделю она будет в состоянии замечать хоть что-нибудь. Но заметит он сам. И это будет терзать его ещё очень долго. Он сам никогда не сможет забыть, как оставил свою мать после похорон её же сестры, как уехал к человеку, который ещё совсем недавно ненавидел его, причинил боль. И даже если она этого не вспомнит, Чонгук будет помнить всегда.       Погрузившись в терзающие мысли, он и не замечает, как машина припарковывается у дома его покойной тёти. Ему открывают дверцу, подавая руку, и парень сражу же за неё хватается, вылезая из салона автомобиля. — Ты молодец сегодня, сынок, — севшим голосом говорит отец, мягко похлопывая его по плечу.       Юноша смотрит на своего папу, заглядывает ему в уставшие глаза и невольно ему начинает казаться, что это взгляд не взрослого, постоянно весёлого мужчины, а уставшего от жизни старика. Они, наверное, целую минуту смотрят друг на друга, игнорируя холодные капли дождя, впитывающиеся в одежду. — Я думаю, что твоя мама может гордиться тем, какой у неё вырос чуткий и надёжный сын. И я горжусь, Чонгук.       После этих слов мужчина нежно проводит ладонью по лицу своего сына и размеренным шагом направляется в дом.       «Чуткий и надёжный сын».       Он несколько раз прокручивает в голове папины слова. Зачем только он их сказал? А может, Чонгук вовсе и не хочет, чтобы им гордились. Может, он вовсе и не хочет быть чутким и надёжным. Может, он не хочет думать о чувствах других и беспокоиться об их состоянии. Когда же он наконец начнёт больше думать о себе и о том, чего хочется именно ему?       Чего требует его сердце?       

«Прости, Чимин».

***

      Темнота. Она повсюду. Она словно бы окутывает, пробирается под кожу, желая испить его душу, его самого, оставляя после себя лишь холодный одинокий сосуд. Мрак — это не просто несостояние что-либо увидеть, нет. Он словно бы живой, настоящий. Мрак — это самый опасный и вредоносный демон, который может завладеть каждым человеком. Мрак существовал всегда и везде и никогда не отступит. Он обосновался со всем живым бок-о-бок, он дышит рядом с нами, подчиняет, в итоге полностью завладевая слабыми людскими сердцами.       Ещё с самого детства Чонгук больше всего боялся именно этого. Темноты. Его страх не был чем-то обоснован, родители особо не обращали даже внимания на это. Ну потому что ведь, а что такого? Многие дети боятся темноты. Это вполне нормально, пусть и не всегда несёт под собой какие-либо причины.       Но не в его случае. Ведь Чонгук боялся темноты даже не с детства, а гораздо раньше.       Он лёг сегодня практически сразу, как они приехали с похорон. Мысли и терзания не давали покоя, мама через стенку всё ещё громко плакала, а в окно шумно тарабанил дождь, отчего головная боль, преследовавшая его сегодня с самого утра, только усилилась. Чимин ему больше не писал. Чонгуку стало настолько плохо, настолько вдруг больно от всего навалившегося. Грудь словно бы сдавило стальным прутом. И он, даже не сходив в душ, принял двойную дозу снотворного и увалился в кровать, очень быстро провалившись в сон.       Сегодня он, как и в детстве, уснул с ночником. Последний раз он так спал, когда ему лет пять, наверное, было. Он уже и не вспомнит даже. Но почему-то именно этим вечером им завладела такая тревога, что детский страх вдруг заиграл с новой силой. Даже сейчас ему, кажется, было страшно. Чонгук то и дело постоянно ёрзал в кровате, что-то неразборчиво выстанывая сквозь сон. По его лицу медленно стекал пот, а закрытые глаза подрагивали, будто бы у него начался нервный тик. Внезапно он резко скинул одеяло, часто задышав, словно от сильного бега.       То ли ночник перегорел, то ли электричество во всём доме вырубило, но сейчас комната полностью погрузилась во мрак.       И на этот раз Чонгук и там ничего не мог увидеть. Подобного никогда раньше не случалось. И это наводило большего страха, нежели просто перегоревший ночник или сбой электричества.              Кромешная темнота. Всюду. И только лишь голоса словно бы направляли его.       Он слышал их совсем не чётко, с перебоями. Один голос был гораздо тише и глуше второго, словно бы его владелец находился очень далеко.       Кажется, что он бежал. Ноги устали и сейчас сильно болели, отдаваясь неприятной вибрацией от усталости. Куда и зачем он бежал?       Оперившись ладонями о холодную поверхность пола, он вслепую начал шарить руками в надежде найти хоть что-то, что укажет ему путь дальше, что сможет его подтолкнуть к ответам и направить. Но ничего. Везде было пусто.       Голос. Опять ему почудилось, но больше он игнорировать его не мог. Было совсем не разобрать, что ему кричат, поэтому он даже дыхание задержал, главное бы услышать.

      «Где ты?»

      Совсем знакомый. Словно бы он всегда его знал. «Я здесь, любимый, я бегу к тебе. Пожалуйста, дождись меня».       Нет, этого не может быть. Как такое возможно? Второй голос абсолютно точно принадлежал ему.

      «Но почему я тебя не вижу? Ты придёшь ко мне?»

«Я готов бежать к тебе на сумасшедшей скорости, я готов только перед тобой склониться. Я готов на всё, только продолжай держать мою руку».

      «Но ведь ты сам её отпустил, сам оставил меня одного».

«Прости, прости меня, пожалуйста. Я не мог поступить иначе. Мне было так холодно, так страшно».              Чонгуку так холодно, так страшно. Даже сейчас, сквозь сон он ощущает этот сковывающий по рукам и ногам страх. Он словно своими мерзкими когтистыми лапами схватил его за шею и душит, душит, душит. Он парализует, не оставляя шансов телу на сопротивление. И пока, поддавшись этому страху, он лежит без движения, холод пробирается в небольшое тёмное помещение, поднимая сильными порывами ветра листья бумаги и развеивая шторы.       Головная боль после того, как он провалился в пьянящий сон, так и не прошла. Она только лишь усилилась. И когда Чонгук в панике распахивает глаза, резкая головная боль, отдающая в зубы и уши, — первое, что он чувствует. Вскочив с постели, парень сразу же хватается руками за голову, постанывая в пустоту от дикой боли, из-за которой сейчас даже глаза слезились. Чонгук нащупывает в темноте свой смартфон, лежавший на прикроватной тумбочке, и освещает пространство перед собой. Окно распахнулось, позволяя холодному ветру гулять по комнате. Неудивительно, что ему так холодно. Он встаёт с кровати, чтобы закрыть его, но как только ноги касаются пола, перед глазами словно вспышки загораются, и он слышит голоса.       Те самые голоса из сна. Чонгук сокрушённо падает на пол, только теперь ощутив, как неприятно ноют ноги. Дыхание сразу же учащается, сердце и пульс бьются очень сильно, а комната, освещённая только слабым светом фонарика из его телефона, будто вновь погружается во мрак, который давит на уязвимого парня своей мощью, покрывает его точно пугающей тёмной завесой.       Это произошло опять. Опять он запомнил свой сон. Но сейчас его больше волновало не это. Голоса. Те, что он слышал. Конечно же, он их знает. Потому что это были их голоса. Его собственный и Чимина.       Чимин звал его, скорее даже, взывал к нему. Он просил не оставлять его одного?       Паника вперемешку с картинками минувшего дня овладевают его разумом. Отдышавшись, Чонгук быстро поднимается на ноги, закрывает наконец окно и идёт в кухню. Прежде всего надо выпить обезболивающего, а только потом принимать решение. Хотя он уже знает, как поступит. Это импульс, порыв, которому он просто не в состоянии сопротивляться. 22:56 — Чимин наверняка пока не спит. Возможно, что его фестиваль ещё даже не закончился.       В доме тихо. Родители уже давно погрузились в мир Морфея, тем более после такого выматывающего и страшного дня. Чонгук ступает бесшумно, аккуратно собирая нужные вещи и переодеваясь. Он берёт с собой только лишь ключи, деньги и телефон и так же бесшумно закрывает за собой входную дверь.       Есть ли смысл сейчас ехать по тому адресу, где должен был проходить танцевальный конкурс? Даже если он ещё и не подошёл к концу, маловероятно, что Чонгук успеет и застанет там Чимина. Решение приходит как-то само собой. Он отправляет Паку сообщение и заказывает себе такси. Теперь остаётся только надеется на то, что Чимин после того, как младший его кинул, не пошлёт его окончательно.       Ответа не приходит даже тогда, когда его машина практически оказывается у того самого места, где Чонгук назначил встречу. Более того, сообщение Чимин даже и не прочитал. Это и неудивительно, учитывая то, как сегодня весь день младший его игнорировал, а в итоге даже не пришёл, когда обещал быть. Но нехорошее предчувствие всё-таки давит на Чона, поэтому он из такси не выходит и просит водителя немного подождать, пока набирает Чимина.       Гудки продолжаются, а трубку так и никто не берёт, что заставляет парня ещё больше напрячься. Волнение подступает к горлу, застревая там словно огромным комом. Но когда трубку наконец поднимают, с другого конца доносится вовсе не чиминов голос. — Это ведь телефон Пак Чимина? — неуверенно, но больше от нервов, нежели от самой неуверенности, спрашивает Чонгук.       Какая-то женщина допытывает его, кто он. И только тогда, когда Чон представляется «близким другом», она сообщает ему, что владелец телефона сейчас в больнице, а она просто медсестра, у которой сейчас находятся личные вещи пациента. — Что за больница? Какой адрес? — буквально кричит в трубку Чонгук, дрожащими пальцами расстёгивая куртку, потому что внезапно ему становится очень трудно дышать.       И когда медсестра называет ему адрес больницы, он, больше ничего не сказав, прерывает вызов и указывает адрес водителю. — Пожалуйста, господин, езжайте быстрее, — умоляет Чон.       Он молится всем, кому вообще можно молиться в этом мире, чтобы только с Чимином всё было в порядке. Что могло произойти? Почему?       Страх уверенно расползается в нём, быстро завладевая разумом и сердцем. Это даже не страх, а самый что ни есть животный ужас. Даже на похоронах ему не было так страшно. Даже когда он смотрел на безжизненное тело своей тёти в гробу, даже когда держал за руку рыдающую от горя мать, ему не было так страшно, как сейчас. Он давно уже привык к этому чувству. Давно привык к головным болям, нехватке воздуха и тёмным пятнам перед глазами. Но теперь ему казалось, что ни один приступ, ни одно бедствие, ни какое-либо другое горе, пусть даже относящееся к его семье, не было настолько сильно, как страх потерять того, кого он лишь недавно обрёл. Кого полюбил. И неважно было, что сам Чимин к нему чувствовал, неважно, что произошло между ними ранее. Если только с ним всё будет хорошо, то Чонгук на всё готов. Если потребуется, он уйдёт. Если потребуется, навсегда останется рядом и будет держать его руку. Он всё, что угодно готов сделать, как угодно готов поступить, только бы с ним всё было в порядке. Лишь об этом Чонгук молил Небеса, распорядившиеся их судьбой по своему велению.       В больнице он сразу же бежит к стойке регистрации, чуть ли не снося каждого на своём пути. Дежурная медсестра пробивает имя в системе и указывает парню нужный номер палаты. Чон тут же срывается с места, бежит по лестнице на третий этаж, решив, что так будет даже быстрее, чем ждать лифта. Дыхание сбивается, в куртке поверх тёплого свитера становится слишком уж жарко. Ноги словно бы сами несут его к общей палате, где и лежит Чимин, но когда он наконец оказывается перед ней, то точно прирастает к полу, не в силах и пошевелиться. Сейчас волнение растёт в нём гораздо сильнее, чем когда ему сообщили эту новость. Он не может контролировать страх, не может переживать меньше. А ведь он даже не спросил у медсестры, что произошло с Паком. И теперь из-за этого сознание рисует самые пугающие и жуткие картинки, из-за чего аж во рту пересыхает от ужаса и мурашки противно ползут по коже. Чонгук стоит перед дверью, наверное, минуты три, прежде чем решается наконец дёрнуть ручку и неуверенным шагом войти внутрь.       Общая палата, без всякого преувеличения, огромна. Каждая небольшая койка отделена плотной голубой ширмой. Чонгук ступает не спеша, сжимая руки в кулаки, дабы хоть как-то успокоить предательскую дрожь. Ему сказали, что койка Чимина самая дальняя от двери с правой стороны. И он останавливается перед ней, страшась сделать ещё один шаг и отдёрнуть ширму. Быть может, лучше будет настроить себя на самое худшее. Парень делает несколько глубоких вдохов, сжимает кулаки всё сильнее, больно вонзаясь ногтями в нежную кожу, и резким движением наконец-таки отдёргивает шторку.       Чимин лежит на койке в больничной синей пижаме, сразу обернувшись на звук. При виде Чона его глаза мгновенно округляются, и он уже открывает рот, дабы что-то сказать, как Чонгук вдруг слишком быстро преодолевает расстояние между ними, всем своим весом навалившись на Пака и заключая его в крепкие сильные объятия. Старший тут же слышит, как ему на ухо громко начинают реветь, пока сам Чонгук ощутимо дрожит всем телом, сжимая Чимина всё сильнее и сильнее, будто пытается весь воздух из него выдавить. Русоволосый, явно удивлённый поведением младшего, робко обнимает его в ответ, аккуратно проводя одной рукой по напряжённой спине юноши. Они сидят так около минуты, наверное. Чимин вздыхает тяжко и, кажется, начинает догадываться, что же произошло. Скорее всего, этот ребёнок даже не уточнил, почему Пак сейчас тут находится, и успел уже себя знатно так накрутить, в голове воображая самое страшное и опасное, что только могло произойти. И эти его догадки, да ещё и сопряжённые таким вот поведением Чонгука, не могут не умилять Чимина, не заставить его искренне улыбнуться, также обнимая Чона в ответ сильнее. Чонгук переживал за него. — Ну-у, Чонгуки, не надо, — шепчет ему на ухо Чимин, нежно проводя рукой по волосам. — Тихо-тихо, не плачь.       Но от этой жалкой попытки старшего успокоить его Чон ревёт лишь с двойной силой, если не с тройной, практически оглушая Чимина своими стенаниями. — Со мной же всё хорошо. Чего ты? — Чи… — он давится от слёз и икает, продолжая сильно сжимать старшего в своих руках. — Чими-ин… — Да, Чонгук, я здесь, — успокаивающе поглаживая его волосы, его спину, ласково произносит Чимин. — Я с тобой, всё в порядке. Со мной всё хорошо, Чонгук.       Кажется, что только теперь Чонгук наконец его слышит. Потихоньку он начинает немного успокаиваться, но всё никак не выпускает старшего из своих цепких объятий. Он чувствует, как Пак проводит рукой по его спине, как зарывается второй в волосы, играясь с прядями, и как размеренно дышит ему в шею, опаляя чувствительную кожу своим тёплым дыханием. — Тш-ш, давай, успокойся. — Чимин, — сбивчиво шепчет в ответ Чонгук, надеясь, что этим самым «Чимин» старший всё поймёт. — Чимин... — Всё хорошо, Чонгуки, всё хорошо.       Наконец младший слегка отстраняется от него, начиная неспешно осматривать парня. На вид с ним действительно всё в порядке. Кожа выглядит здоровой и свежей, волосы, на удивление, красиво уложены, как, в принципе, и всегда. И сам Чимин весело улыбается, двигаясь при этом к нему ближе и осторожно дотрагиваясь до мокрого красного лица. Чонгук едва вздрагивает от его прикосновения, всё ещё изредка всхлипывая и неровно дыша. Чимин бережно утирает большими пальцами чужие слёзы, заглядывая ему в глаза и даря милую успокаивающую улыбку. И от всего этого Чонгуку, и правда, становится лучше. Он успокаивается, дыхание мало-помалу выравнивается, а глаза смотрят на старшего в ответ, так и выражая взглядом обеспокоенность своего хозяина. — Чимин, — опять повторяет темноволосый. — Я так испугался. Я так, твою мать, испугался, Чимин. — Со мной всё хорошо, Чонгуки, правда. — Что случилось? Почему ты здесь? — обеспокоенно тараторит Чон. — Я отправил тебе сообщение примерно час назад, но ты даже не прочитал его. Тогда я тебе позвонил, но трубку подняла медсестра и сказала, что ты в больнице. Чёрт, я так испугался, Чимин, так сильно испугался. — У меня просто небольшое растяжение стопы. Не волнуйся, это не страшно. — Но всё ведь было нормально. Как это? Ты во время выступления повредил? Что вообще произошло?       На этот раз Чимин улыбается совсем неискренне, натянуто, что, конечно, не укрывается от Чона. Старший напряжённо вздыхает и неуверенно берёт Гука за руку, укладывая их соединённые руки себе на колени. — Мы… — Чимин замолкает, сглатывая. Это оказывается не так просто произнести, как он себе представлял. — Мы так и не выступили. Я повредил ногу на последнем прогоне, практически перед открытием фестиваля.       Темноволосый сразу замечает, как мрачнеет от только что сказанных слов Чимин. Подобное изменение невозможно скрыть за фальшивой улыбкой. Вот и у него не выходит. Чонгуку прекрасно известно, как сильно Чимин любит танцы, насколько важно для него самовыражение через движения, музыку, связки, через его танец. Он также знает, насколько важно для него реализовывать себя, насколько важно выступать на сцене, тем более на разных фестивалях и конкурсах. Должно быть, сейчас ему очень тяжело. И именно в этот проклятый день. Именно сегодня Чонгук оставил его, проигнорировал, даже не пришёл. — Прости меня, пожалуйста, — поникнув головой, тихо произносит Чон. — Прости, что не приехал сегодня.       Чимин вздыхает, крепче сжимая чужую ладошку, и двигается к мальчишке ближе. Чонгук сегодня другой. Он не смог бы объяснить, почему, но Пак это определённо чувствует. — Ты не отвечал мне весь день, — говорит Чимин, но в его тоне нет ни капли осуждения или же упрёка. — Я начал волноваться, что, наверное, с тобой что-то произошло, ну или… — он замолкает. — Что «или»? — Я боялся, что ты можешь до сих пор хранить обиду на меня, — на грани слышимости бубнит русоволосый. — Я же сказал тебе, когда мы той ночью расходились, что больше совсем не держу на тебя зла, Чимин-хён. — Тогда почему ты не отвечал? Я действительно начал волноваться и загонять себя. — Прости, прости, хён, — Чонгук закрывает глаза, искренне перед старшим раскаиваясь. И когда он медленно их распахивает, то взгляд от Чимина сразу же отводит, напрягаясь всем телом, когда в сознании начинают мелькать картинки прошедшего дня. — Сегодня… Помнишь, я сказал тебе, что мы приехали в Пусан, так как моей тёте срочно нужна была помощь кое с чем?       Старший кивает. Тем временем он нежно гладит Чонгука по руке, явственно ощущая нервозность и обеспокоенность юноши словно бы своей кожей, каждой её клеточкой. — Моя тётя… Сегодня были её похороны.       И Чимин будто бы отмирает. Он шокировано смотрит на парня напротив него, кажется, даже и не дышит, не моргает. Чонгук… Как же ему, должно быть, больно, как, должно быть, страшно. Сколько потрясений и моральных мук он, должно быть, перенёс за этот дьявольский день. Они сидят в абсолютной тишине, и никто не осмеливается взглянуть друг на друга. Но спустя какое-то неопределённое время Пак сконфуженно двигается к младшему вплотную, закидывая одну руку тому на плечо, а второй вновь хватая за ладошку и на сей раз смело переплетая их пальцы. — Чонгуки, — встревоженно, но вместе с тем невероятно нежно, мягко произносит Чимин его имя. — Если ты хочешь, то мы можем поговорить. Я выслушаю тебя. Всю твою боль… Если не облегчу, что, скорее всего, маловероятно, то хотя бы разделю её с тобой. Чонгуки, пожалуйста…       Темноволосый переводит дыхание и смотрит на Чимина совсем уж уставшим за этот долгий и непростой день взглядом. — Всё нормально, — немного хрипло говорит он. — Маме было очень тяжело, очень сильно. Это её младшая сестра. Папу тоже было не узнать. А вот я… Я поплакал вчера вечером, когда это и произошло, хотя по большей части я плакал из-за мамы. Она очень любила свою сестру. Никогда не видел маму такой разбитой, такой равнодушной ко всему. Сегодня, когда мы были на похоронах… — Чон замолкает, резко вдруг вздрагивает и опускает глаза. — Не знаю даже, как и сказать. — Всё в порядке, Чонгук, ты можешь рассказать мне. — Просто… Это ненормально, мне кажется. Я не должен думать о таком. Это неправильно, — парень говорит почти что шёпотом, мотает головой из стороны в сторону и жмурит глаза. — О чём же ты думал, Чонгук? — Я смотрел на свою тётю в гробу и… — Чон замолкает, больно кусая свою нижнюю губу, и напряжённо выдыхает. — Я думал, что она впервые за всё то время, что я её знал, выглядит умиротворённой и счастливой даже.       Хоть у него и возникают вопросы, но Чимин молчит, давая младшему возможность говорить что и когда ему будет удобно. Он не хочет на Чонгука давить или же смущать его своей реакцией или речами. — Я подумал, что она, наверное, чувствовала облегчение, когда умирала. Знаешь, Чимин, она была такой одинокой в этой жизни. Многие считали её странной и отталкивающей, — Гук усмехается, опять закусывая губу, на этот раз ещё сильнее, ещё больнее. — Прямо так же, как и меня. Меня тоже считают странным и отталкивающим. Вот только у меня даже никакого психического расстройства нет, а у тёти оно было. Не помню уже, как называется, а это и не важно. Просто… Людей, которые чем-то отличаются, которые ведут себя не так, как остальные, которые держатся особняком, их всегда обходят стороной. Их считают странными, неправильными, какими-то дефектными, что ли. Не такими. И потом они так и умирают, ни с чем. И, наверное, радуются, что наконец-то люди, окружающие их, избавятся от этого неприятного давящего чувства, которое они испытывали, находясь рядом. Они умирают с чувством облегчения, как будто наконец-то скинули с себя тяжёлый груз.       Младший замолкает и всё ещё не решается поднять на Пака свой взгляд. От волнения он аж губу себе до крови прокусил. И Чимин ощущает всё это его волнение, словно бы это на самом деле его личные, собственные чувства. Но хуже всего ему становится от осознания. От недосказанного. От того, что даже Чон опасается озвучивать.       Чонгук считает себя таким же. Таким, как его тётя. Странным, неправильным, дефектным. Он считает себя тяжёлым грузом, избавившись от которого, окружающие тотчас же почувствуют облегчение.       Они вновь молчат какое-то время, в течении которого Чимин напряжённо раздумывает, как же именно лучше будет поступить. И в итоге он предлагает парню прилечь, двигаясь к краю небольшой тесной койки, на которую теперь они укладываются вдвоём, вплотную друг к другу прижавшись. Старший сразу же при этом протягивает руку и обнимает его, второй зарываясь в густые волосы и успокаивающе массируя кожу головы. — Просто забудь, — шепчет ему прямо на ухо Чимин. — Забудь обо всём, что сегодня произошло. И обо всех своих мыслях — тоже. Ты не должен так думать, Чонгук.       Чон молчит и тычется носом ему в шею. Он прикрывает глаза, действительно стараясь забыть обо всём, что произошло за этот день. Голос Чимина расслабляет. Дыхание Чимина ему в ухо, поглаживания Чимина и тепло, исходящее от его тела, по-настоящему Чонгука успокаивают, и он начинает потихоньку отпускать прошедший день.       Сейчас Чонгук наконец-то чувствует, как мрак рассеивается. Медленно, постепенно, но он начинает исчезать. Потому что теперь в его жизни появился тот, кто даже в непроглядной темноте способен зажечь свет и стать только ради него мощным и ярким лучом.

***

      Юнги стоит перед чужой входной дверью, уже в который раз прокручивая в голове его последний диалог с Тэхёном. Тогда он раскрыл для себя этого парня с совершенно другой стороны, которой, казалось бы, стоило бояться. Но Мину не было страшно, совсем нет. Напротив, он готов ступать дальше, готов удержать этого парня, если вдруг он снова начнёт падать. И если только Тэхён рассыпется, подобно хрупкому пеплу, он по кусочкам готов его собрать. Но теперь он точно уж не оставит его одного. В тот день Юнги понял кое-что очень важное. Потому что, когда Тэхён, вопреки всем своим страхам, вновь открыл свою старую рану, открыл её именно перед ним, Юнги стало слишком больно, хотя к нему эта боль ни имела никакого отношения. И если до этого ему казалось, что к Тэхёну у него просто интерес, симпатия, влечение, то после чужой исповеди, после того, как он отчётливо ощутил чужую боль на себе, задыхаясь в той маленькой палатке из-за его рассказа, Мин понял, что всё то, что он испытывает к этому парню, теперь полностью заполняет его всего. Он не просто в Тэхёна влюбился. Кажется, что он по-настоящему, взаправду его полюбил.       Собрав всю решительность в кулак, он уверенно стучит в дверь, надеясь, что на пороге покажется именно тот, кто ему нужен. Но когда спустя лишь несколько недолгих секунд она отворяется, перед ним стоит его коллега, одетый в растянутые домашние шорты и свободно висящую на нём серую футболку. Намджун даже не удивляется его появлению, наигранно как-то ухмыляется и буднично, прямо как и на работе, приветствует Мина. — А Тэхён дома? — стараясь придать голосу как можно больше обыденности и равнодушия, спрашивает Юн.       В ответ Ким лишь тяжело вздыхает, опирается на дверной косяк и складывает на груди руки, строго прожигая коллегу взглядом. — Он гуляет с кем-то, но скоро, вроде, будет дома, — будто бы нехотя, отвечает Нам. — Проходи, Юнги. — Да нет, я лучше пойду.       Историк уж было разворачивается, спешно направляясь к лифту, но Намджун сразу же его окликает. Он явно сейчас не в духе. Странный какой-то. К такому Ким Намджуну Юнги не привык и даже не знает, как с ним общаться и что говорить. Но тот упрямо настаивает, чтобы Мин зашёл в дом, а тон его сквозит холодом и отчуждённостью. — Нам нужно с тобой поговорить, Юнги, — твёрдо произносит Джун. — Так что не упрямься и заходи.       От этого Юнги сразу же напрягается, но противиться такому Намджуну всё-таки не решается. Он неуверенно заходит в квартиру, разувается и вешает верхнюю одежду в шкаф-купе и по приглашению Кима неохотно ступает в гостиную. — Чай или кофе предлагать не буду, не надейся, — присев на диван, Намджун жестом указывает парню рядом с собой. — Да я и не питал особых надежд, — закатывает глаза Мин и садится рядом с Джуном.       А он сегодня, стоит признать, особенно груб и неприветлив. Как вообще Тэхён живёт с таким человеком? Это же просто огромная острая колючка, отпугивающая от себя лишь одним своим видом и поведением. — Я думал, поговорить с тобой завтра на работе, но раз ты так любезно решил навестить моего брата, что ж… — Намджун переводит свой, как кажется, раздражённый взгляд на Юнги, желая точно насквозь прожечь его им. — Не буду понапрасну сотрясать воздух и ходить вокруг да около. Тебе нравится Тэхён?       Неудивительно. Сколько бы минусов не насчитывал Юнги в этом человеке, но глупым его точно назвать нельзя было. Кроме того, что Ким Намджун был весьма умён, он также ещё был очень проницателен и догадлив. Очевидно, даже слишком. Поэтому нет никакого смысла увиливать или же лгать ему. — Да, — спокойно отвечает Мин. — Это проблема?       Намджун вздыхает и принимается массировать пальцами виски, словно перед ним сейчас находится главный его стрессор и раздражитель. — И как давно? — Ты что, его отец? Что это вообще за допрос такой? — резче, чем предполагал, выпаливает Юнги. — Я ему больше, чем отец. И если я тебя спрашиваю, значит, для меня это важно, окей? — Да за кого ты меня принимаешь? — нарочито оскорблённым тоном спрашивает пепельноволосый. — Не знаю, Юнги, не знаю. Вот поэтому как раз и спрашиваю. Веришь ты или нет — мне плевать на это — но Тэхён очень дорог для меня и я очень о нём беспокоюсь и пекусь. И раз у меня есть возможность с тобой поговорить, значит, я ей воспользуюсь. Поэтому попрошу тебя отвечать мне честно. — Боже, да как Вам будет угодно, господин Ким Намджун, — саркастично выплёвывает Юнги. — Только я тоже попрошу поубавить эту свою враждебность в тоне. Ты не прокурор, а перед тобой сейчас не преступник, окей?       Намджун прищуривается, ухмыляется больно уж ядовито и неохотно, но всё же кивает. — Мои чувства к Тэхёну серьёзные. И раз уж ты беспокоишься, то знай, что я ни за что не причиню ему боль. — Ты не знаешь его, Юнги. Его прошлые и единственные отношения… — Джун замолкает, раздумывая, с какой бы стороны будет лучше подойти и как именно сказать, но всё же решает, что этот диалог должен быть предельно искренним и честным. — Тогда Тэхён доверился этому человеку, впервые открылся кому-то, кроме меня, но в итоге ему сделали настолько больно, настолько сильно укололи и задели за самые уязвимые места, что он в буквальном смысле последующие несколько недель каждый день впадал в истерику и кричал от боли. Тогда тот человек открыл уже давно затянувшиеся раны и напомнил ему о самом ужасном периоде в его жизни. — Намджун, он доверяет мне. И за то время, что мы общаемся, кажется, что я узнал его настоящего. Как бы это сейчас самоуверенно ни прозвучало, но я знаю его. И от этого я ещё больше хочу быть с ним рядом, хочу успокаивать и разделять все его страхи.       Ким опять вздыхает слишком уж тяжко, закрывает глаза и откидывается на спинку дивана. Ему, правда, очень хочется Юнги верить. Ему очень хочется верить в то, что наконец-то рядом с его братом будет такой человек, который в любой момент сможет взять его за руку и поддержать, если Тэхён вновь начнёт падать. Такой человек, который станет для него настоящим светом, разжигая огонь в его наполненной мраком душе. Но Намджун боится. После того ублюдка Пак Чимина, после того, как глубоко и сильно он ранил Тэхёна, как предал его и бросил одного в итоге, Намджун чертовски боится, что рядом с братом снова окажется тот, кто сможет и на сей раз причинить ему боль. — Ты сказал, что он тебе доверяет, — устало проговаривает Ким и, открыв глаза, кидает на Юнги также чересчур уставший взгляд. — И что же «такого» ты о нём знаешь? — Я знаю о смерти его родителей. — А что произошло после, знаешь?       Юнги в замешательстве. Он не понимает, нападение это или же Джун просто так интересуется. Хотя, зная Кима, у него ничего не бывает просто так. — Не знаю, — честно отвечает Юнги. — Он пока не рассказывал. — Вот как. — И что же произошло после? — осторожно пытается узнать Мин. — Думаю, ты согласишься со мной, что это далеко не то, о чём должен говорить я. Если Тэ действительно тебе доверяет, а похоже, что так оно и есть, раз он рассказал про аварию, то в таком случае он и сам обо всём тебе расскажет, со временем. — Ты прав. — Юнги, — тянет Нам, заглядывая собеседнику прямо в глаза, словно этим самым взглядом пытается пробраться в саму его душу. И молчит. Ожидает реакции.       В ответ Мин лишь мычит коротко, готовясь со смелостью принять любой удар, ответить на любую атаку. — Оставь Тэхёна, если для тебя это не серьёзно. Прошу тебя. Пожалуйста, Юнги.       И в этот самый момент Ким Намджун впервые выглядит перед ним таким беззащитным, таким хрупким и уязвимым. И тогда Юнги понимает ещё кое-что: теперь у него появилась ещё одна причина, чтобы стать для того разбитого парня настоящей опорой, стать для него светом и теплом.       Внезапно в нём появляется столько словно бы из ниоткуда взявшейся смелости, столько решительности и сил. И он лишь только убеждается в своих чувствах, убеждается в том, что это правда, это по-настоящему и это сильно. — Я люблю его, — уверенно признаётся Юнги.       Повисает тишина, сковывающая неловкостью их обоих. Юнги смотрит на Кима, пока тот в свою очередь усердно гуляет взглядом по гостиной, осматривая что угодно, только не Мина. Со стороны это выглядело бы слишком жалко и, возможно, даже немного забавно. Шоу продолжается, быть может, больше минуты, пока Намджун лениво не отталкивается руками от дивана и не поднимается на ноги. Он медленно бредёт по направлению к кухне и, только остановившись на пороге комнаты, оборачивается на гостя и будничным, совсем уж размеренным и равнодушным тоном спрашивает: — Будешь чай или кофе?       Юнги ухмыляется, наконец расслабленно выдыхая и, кажется, даже немного посмеиваясь. Он радостно просит чай без сахара, посылая Киму искреннюю и взаправду счастливую улыбку.       Сегодня он раскрыл этого парня с совершенно новой для себя стороны. Достойной, светлой, явно заслуживающей уважения. И пока Юнги погружается в эти мысли, Намджун снова показывается на пороге гостиной, привлекая к себе внимание. — Знаешь, он написал мне час назад, что ему надо будет ненадолго заскочить в универ для чего-то, и поэтому он задержится. В общем, ты можешь подождать его здесь, а можешь поехать и прямо там его встретить. Тэхён любит такие штучки, — от этих слов Джун мило улыбается. — Что ж… — улыбается ему в ответ Юнги. — Кажется, тебе придётся пить чай одному.