я - мирт болотный

мирон — он весь такой мерзкий. слава еле-еле может позволить себе называть его по имени, да и то только в собственной голове он был окси — тогда, когда слава ещё был никем в своей хабаре, когда ещё не писал диссы, когда ощущал его, как самого себя он был оксаной, когда слава хуесосил его вместе со всем антихайпом, когда ненавидел его песни, из чистого желания посмеяться добавлял целые альбомы в плейлист и заслушивал до дыр, как будто он снова был окси и совершенно неважно, что он никогда не переставал быть тем самым больным окси в не менее больной славиной голове. сложно ненавидеть и оскорблять публично человека, которым ты весь пропитан, который режет тебя своим писклявым голосом, который выжигает глазами клеймо OXXXY, который просто обладает тобой целиком, из-за которого ты сидишь и каждый грёбаный день обгладываешь собственные кости, потому что ничего больше не осталось слава смотрит фотографии в инстаграме с левого аккаунта, чтобы случайно не лайкнуть и не вызвать шквал интереса, а там, в этом инстраграме, эти гнусные коленочки, так и притягивают, ломают, а слава сидит и смотрит, и не верит, что какие-то ебаные мужские коленки выводят его, что из-за них он сидит и не дышит он понимает, ох, как же хорошо он знает, что это любопытство — вечное посещение его страниц во всех возможных социальных сетях — оно небезопасно, оно на самое дно его утянет когда-нибудь но он правда пытается изничтожить всё это, выблевать, вырвать из себя это с корнем, пусть будет больно — всё равно хуже не будет, эти коленочки его убивают, жуют живым, и слава почти молится когдаэтозакончитсяянемогунемогубольшехватит слава постоянно чувствует, что в его жизни его и нет совсем — там только мирон, только ненависть к нему, только дисы, только упоминания, только панчи, только его фотки, только его треки, которые гнойный называет мерзкими, а сонечка их в глубине, в самом центре этого клубочка из ненависти и помешательства, проигрывает каждую секунду и слава проигрывает тоже. только самому себе, мирону, антихайпу, очередному оппоненту на батле — кому угодно у него, блять, мысли пачкают мозги, а ещё не подходи сюда, между нами водораздел плёткияпонкитентаклибиполярочкатогустотопустовечныйжидневаляшкадевочкипиздецкемонсталдралублейзанадиванепроведикараздикобраз и его тошниттошниттошнит от этих песен, он терпеть их не может, но послушно идёт на поводу у самого себя и той змеи, которая душит сильнее, когда мирон не заполняет его до краёв слава так устал, что больше не может, но и иначе уже давно тоже не может, он вечно ущемляет самого себя этими ощущениями, они искрят и царапаются там внутри, и это, блять, никакие не бабочки — там серпентарий, там эти холодные и скользкие существа, которые уже пожрали всё, что можно, оставляя только мирона так не должно быть, это ненормально, когда человек теряет себя в другом человеке славка дробит свои косточки, прижимает к себе очередную «девочку-теперь-это-точно-навсегда», целуется отчаянно, но всё равно часто закрывает глаза и путает имена, слава опускается на пол и грызёт свои пальцы, пытается съесть себя раньше, чем эти ебаные грязные змеи девушка мерзко и неправильно стонет, голос у неё не тот, ноги расставляет свои тоже не те, и вся она такая отвратительная, что слава еле-еле держит ритм. у него ощущение, что кожа под ним слишком горячая, его мутит, его тошнит, но он сильный, он держится и даже позволяет ей кончить с липким стоном, таким, что не отмоешь от себя потом. веди себя тише, так и хочет вырваться из подранного горла, я не хочу тебя слышать саша очаровательно улыбается, когда говорит, что нашла своего соулмейта — у них всё так глупо и романтично, что можно снимать ебаный фильм — парень подошёл к ней на улице, потому что она его, блять, конечно же, зацепила. он попросил подсказать время, потому что сам забыл часы, а телефон разряжен. саша посмотрела время, собиралась уже сказать и идти дальше, но острая боль на секунду заставила её потерять себя в пространстве. прямо на её ладони задребезжала царапина, из которой застенчиво показался маленький росточек. у парня, конечно, были с собой и часы, и телефон жив. саша так улыбалась, когда рассказывала об этом, что слава не мог на неё злиться. она и не должна была что-то испытывать к карелину, они сразу были предупреждены друг другом и ебаной жизнью, что не истинные. слава закатил глаза, пожелал удачи, обнял её на прощание и заставил уйти. его не волновали никакие соулмейты — то, насколько безоговорочно он влип в человека, которого даже никогда не видел, ясно намекало на то, что никакого другого счастья ему не будет. только фотография гнусных-гнусных коленок. слава выстрадал, оторвал от себя, перетёр из косточек текст на батл; он понимал, что ничего не сможет сделать, с сильным текстом или со слабым — он оставался маленьким глупым мальчиком, который застрял в своём бывшем кумире как в свежем бетоне, нарочно проигнорировав предупреждение не наступать. ванечка стоял сзади, пытался поддерживать, пытался понять, честно, но всё же не мог. максимум — ванечка вытянет его из собственной головы, в которой опять нити и паутина, в которой лишь один образ, как святой лик, и слава хочет ненавидеть, пытается вызвать тошноту, но в мозг не вставить два пальца. минимум — подержит пиво, когда у славы трясутся руки. он смотрит вперёд, и его снова мутит, кажется, он отравился своими собственными мыслями. он смотрит, а напротив эти глаза, которые режут, которые пачкают всё, но в которые нельзя не смотреть — умрёшь на месте оксимирон начинает первым, и смотрит так, словно уже пожрал всё, что в славе когда-либо было — и он настолько прав, что у карелина голова кружится; сука, пожалуйста, ебаная жизнь, дай мне сил выстоять, дай сил выжить, когда окси улыбается прямо в зубы, когда сонечка давно внутри упала в обморок, когда гнойный не знает, что ответить, и просто молча гниёт прямо посреди толпы толпа слепая, она не знает, что грядёт. она не видит, как слава мелко дрожит, рассматривает жалко, но жадно, как сжимает пальцы, как выжигает в себе лицо напротив, как ждёт, как он скажет что-то не просто в толпу, а лично, раздавит нежные останки от славиного сердца, все его мысли обратит в пепел, потому что, блять, ебаные колени, ебаные глаза, ебаные руки, бледные, наверняка холодные, эти губы мерзкие, тянущие, бледно-розовые, словно рваная рана на его лице, и ничего в этом всём нет хорошего. ванечка смотрит славе прямо в глаза, ванечка видит — слава потерян, слава умер прямо здесь, славу не спасти только бы он уже повернулся и сказал прямо ему в лицо, пожалуйста, пожалуйстахватитхватитхватит как будто он просто хочет с ним поговорить, и ничего больше слава скалится в ответ улыбкам, слава умирает здесь и сейчас, но делает это так, как только он может — с оскалом и под плеть — ты смешной, слишком длинный, откровенно нескладный, — это бьёт сильнее, чем слава думал, и дело даже не в голосе, не в лице, от которого гнойного мутит, не в ситуации и не в толпе. оно бьёт внутрь, как можно глубже, оно режет, слава чувствует, как расходится под словами его тонкая кожа, обратная сторона локтей пылает, оно достаёт до самых змей, которые в славином желудке сходят с ума. слава просит пожалуйста хватит я не могу и не хочу больше, мне никакой батл не нужен, просто пусть перестанет жечь, не смотри на меня, но смотри на меня, умоляю его нутро всё будто наружу лезет, змеи просятся к хозяину, карелин умоляет их уйти, но только ничто никуда не уходит. ванечка стоит рядом, он видит всё это, но виду не подаёт, потому что он примерный мальчик и хороший друг. в местах, где окси позволяет себе его касаться, жжёт сильнее всего. затылок стискивают чужие холодные пальцы, так, до нестерпимой боли, вырывают с корнем, оставляют открытую рану, слава про себя хнычет, как слабак; мирон держит крепко, путает, его пальцы разъедают, а в голове только гнусные коленочки и ледяные пальцы. слава почти не может терпеть, он почти готов разорваться, упасть и выблевать все свои чувства прямо к ногам своего бога. он готов молиться ему прямо здесь и сейчас. окси замолкает, толпа ревёт и слава молится. так, как умеет — ритмом и словами

я теперь ни живой, ни мёртвый я спокоен как мирт болотный

слава дочитывает, потеряв осознание ситуации, его бог настолько близко, что славу это пугает. он рвано дышит, пожимает руку и не помнит, как оглашали результат. для него мнение незнакомцев ничего не значит, он сам прекрасно знает, что мирон не просто выиграл — он славу задушил, выжег, сожрал полностью, даже косточек не оставил, чтобы сидеть и обгладывать ночами мирон напротив искрится, так ярко, что слава хочет выколоть себе глаза, мирон улыбается, и слава хочет проблеваться от волнения, мирон смотрит прямо в глаза, и там плещется что-то, что слава не может объяснить вот он, его бог, стоит напротив и снова невозможно улыбается, говорят, что слава одержал победу — славе плевать, он убегает в туалет через секунду, не принимая никаких поздравлений вот и уничтожены жалкие расчлененные остатки его самооценки, они нежно гниют внутри, отдавая едва заметной сладостью и теплом. слава лелеет ощущение собственного поражения, и его пару раз всё же выворачивает прямо в унитаз; слава счастлив, слава практически мёртв кожа под толстовкой чешется и горит, ткань прилипла к спине и приносит невыносимую боль, он весь будто изранен и искусан. ничего удивительного, он не может даже двигаться, это словно приход, нет, это лучше, чем приход. но слава на спутанных ногах подходит к зеркалу и пытается посмотреть на себя такого — мёртвого, униженного, сгнившего заживо и видит, как его шею, подобно змее, оплетает и душит зеленеющий на бледной коже побег ядовитого плюща