я - мирт болотный

мирон — омерзительный со своей этой мягкой улыбкой, слава давится воспоминаниями о нём, вновь спотыкается о выражение его лица, падает, дотягивается пальцами до стенки горла, выблёвывает пиво в перемешку с желчью и кровью в унитаз, с усилием полоскает рот проточной водой; тут душно и пахнет отчаянием кожистые блестящие листья неожиданно мягкие на ощупь; славка сидит на грязном полу в туалете и сжимает их скрюченными пальцами, трогает как можно нежнее, лишь бы не удушило, лишь бы листья не сорвались вниз, лишь бы не опали — слава и так не может свыкнуться с мыслью, что это мирон, это он сделал из него клумбу в одно мгновение неудивительно, что карелин смотрел мирону в глаза, а кожа трещала в самых тонких местах. слава сам не понимает, сколько он сидит и обсасывает мысли, обсасывает все сказанные ему слова, перекручивает их, добавляет потайные смыслы, но каждый раз возвращается к тому, что всё это — ошибка, тупая шутка вселенной, и ничего не может с мироном их стягивать, тем более какой-то неказистый и вялый плющ слава чувствует, что этот плющ — он сам. вьющийся, цепляющийся, ядовитый, но листья у него тонкие, а побег ластится, тянется к субстрату, тянется и оплетает могучее дерево у мирона живые глаза, слава бы даже сказал, что рыбьи, но было в них что-то иррационально волнующее. не было ни стука в дверь, ни шагов — окси сидел рядом, словно всегда был здесь. пол гадкий и скользкий, наверно, карелин проехался своими старыми кроссами и стукнулся головой или словил приход от интоксикации плющом, или может просто удушил сам себя плетью зелёного стебля — но всё теряется перед тем, как окси пьяно и пусто улыбается напротив; и рядом с ним славка карелин сам не свой рядом с тобой я твой — путается в голове, но вслух, конечно, не произносится мирон подаётся вперёд сам, рвано выдыхает, акцентирует внимание славки на своих ебаных бледно-розовых покусанных губах так, словно карелин может смотреть в этот момент на что-то другое ногам становится тяжело, и славу ведёт от одной мысли о том, что мирон сжимает своими гнусными-гнусными коленочками его ноги в дешёвых джинсах; слава только и может, что думать о том, что мирон и есть та самая тяжесть, что ощущается в ногах и слава думает пиздец его унесло и слава думает поцелуй меня в губы и отпусти уже, блять, пожалуйста мирон смеётся в его лицо, ловит славкины рваные вдохи и выдохи, наслаждается потерянным взглядом карелина, это так заметно, что тошно слава молится только бы не выблевать только бы не выблевать свои гниющие внутренности после славины губы истерзаны до крови, алеют на бледном лице, он дышит рвано или не дышит совсем, мирон отряхивает рубашку и джинсы, поправляет воротник одним чётким и быстрым движнием, словно он и не пьяный вовсе, да только глаза всё те же — стеклянные и гипнотизирующие, он улыбается напоследок и произносит хрипло карелину в губы: — как жаль, что мы не можем продолжить, — и исчезает за дверью и слава думает, что тот, кто был там, но не был здесь — безоговорочно мёртв плющ не существует без дерева или скалы, слава не существует отдельно от мирона; слава понимает, что это мерзко, и у него нос разливается кровью на грязный пол плющ начинается под лопатками, оплетает вздымающуюся славину грудь поперёк, опускается и ласково тянется по ключицам, чтобы закончить путь прямо на бледной и тонкой шее на красной толстовке кровавые разводы смотрятся до противного органично, плющ прикипает к коже, колется и дребезжит от каждого лёгкого движения; слава поднимается на слабых ногах, подходит к зеркалу и видит там уже не себя — там побитый щенок с распухшими губами, безликая статуя, которую оплетает этот вьющийся змей змеи внутри принимают физическую форму; слава задыхается смешком, когда видит сильные и гибкие цветоносные ветки с только что набухшими почками — в этот самый момент, когда открылось, что мирон снова солгал ему прямо в лицо, даже не догадываясь, что славка-то всё знает, карелин безнадёжно потерян. снова слава стекает вниз, прямо в кровавое месиво на плитке одиночной кабинки туалета в ебаной семнашке, не боится испачкаться — он и так весь извывожен в холодных взглядах, он и так весь ушёл с головой в огромную яму соли. слава — одна сплошная рваная рана только теперь из каждой трещины выглядывает зелёный лист ванечка находит его спустя десять минут после того, как от фёдорова не остаётся ни следа, клубком ненависти к самому себе свернувшегося, пылающего, в углу туалета, в луже крови, с испачканными листьями в волосах и на шее слава шепчет молитвы острым коленочкам, слава, блять, испачканный мыслями, словно в передозе; светло рвано выдыхает и достаёт из рюкзака перочинный нож карелин видит его руки, знает, что сейчас будет и ему настолько безразлично собственное состояние, что он лишь хватается за мысль, что чёртова удавка вокруг шеи до смешного похожа на внутренее ощущение холодных тонких пальцев мирона, когда он стягивает и душит, даже не касаясь фаллен отвлекает от едкой боли, гладит по плечам, что-то шепчет и коротко, но влажно целует в опущенный угол бледных дрожащих губ в самый болючий момент — слава почти благодарен ему, когда в его собственные руки опускается свежий гербарий из лжи мирона яновича фёдорова темнеет под рёбрами солнце мёртвых ваня с усилием тянет наверх, пытается поставить на ноги, звонко цокает — и этот звук отражается от пустых стен так, что у славы звенит в ушах; светло тысячу раз таскал на себе славку, который имел привычку перебирать со всем, за что брался с мироном он, что предсказуемо, перебирает тоже, только это фатально в дверях они врезаются в охру, который придерживает падающего славу своими татуированными руками, легко и непринуждённо ухмыляется, скалится в лица «врагам»; только ванечка держит удар достойно, весь наливается тихой ядовитой злостью слава почти падает на стенку, и тогда охра обращается к ним, тягуче медленно переводя взгляд то на одного, то на другого; слава не может объяснить, что страшит его в этот самый момент, когда евстигнеев играет в ебаного хищника, но это что-то поднимается по груди вверх — он даже думает, что это корни оплетают трахею — и заканчивается в глотке. слава молчит и смотрит под ноги, потому что из-за широких плеч вани выглядывает хитрый любопытный жид, смеряет славку пустым взглядом, снова пытается сожрать — но слава держится, держится с одной стороны за белую стену, с другой стороны за ванечку. желание вытошнить змей прямо к ногам этого уёбка мужественно заталкивается обратно мирон улыбается и вдруг заглядывает славке прямо в глаза, словно гипнотизирует, а карелин, блять, готов поддаться прямо сейчас, и ничего в этом хорошего нет — и последние станут первыми, — голос у рудбоя совершенно невозможный, слава выучил его за компанию наизусть. слава с едва слышимым нервным смешком замечает, как рука фаллена в его собственной дёргается и холодеет. — что ж, думаю, на этом твоя ненависть должна была сожрать сама себя и подавиться — пошёл к чёрту, — голосом заметно более хриплым, чем обычно, плюёт в него ванечка, лишь крепче сжимая потерянную руку славы. охра ухмыляется и ничего не отвечает, но колюче и немного игриво смотрит в глаза фаллену, затем переводит взгляд на славу, буквально потрошит глазами, наслаждается его беззащитным состоянием, пытается убить — но то, что давно мертво, умереть не может; и слава отвечает ему оскалом на оскал, — я сказал тебе от нас отъебаться — для такой детки всё, что угодно, — из уст охры это звучит горячо и остро, так, что даже у разбитого славы по позвоночнику мурашки разбегаются; рудбой бесшумно проскальзывает между стоящим светло и стеной, держась на подчёркнутом расстоянии, за ним тут же юркает мирон. фаллен закатывает глаза на неуместную шутку, тянет славу подальше от стены и подальше от этого места, но карелин всё равно чувствует, как его тонкие пальцы трепещут и сжимаются сильнее сегодня мы снова выжили, думает слава, рассыпаясь на старом диване, утаскивает ваню в отчаянные объятия и утыкается ему куда-то между острых лопаток, а жаль ванечка за всю оставшуюся ночь не произносит ни слова, только шумно дышит, молча обрабатывает карелину боевые раны, хмурит брови, нежными пальцами проводит там, где побеги только-только вырвались из-под кожи маленькими росточками; слава чувствует иррациональное желание уберечь хотя бы их слава закрывает глаза, проваливается в неизвестность и думает, что всё это, наверно, было лишь больным сном сообщение приходит неожиданно, будит гораздо раньше, чем слава планировал. фаллен лежит к нему спиной, усерднее кутается в одеяло и обещает кого-нибудь точно расчленить сегодня. у славы почти получается улыбнуться, жизнь — мерзкая сука, но пережить можно что угодно. даже связь с ебучим оксимироном, даже вырывающийся из тебя плющ, даже его пустые колкие глаза, даже то, как ванечка кусает пальцы, даже неожиданное смс с незнакомого номера, от которого внутри всё сжимается «ты ошибаешься, если думаешь, что сможешь меня сожрать и переварить» — и ни один из ростков на теле славы, блять, даже не дёргается