я - мирт болотный

мирону с каждым днём становилось всё хуже — его шипастые розы при гниении издавали сладкий аромат безнадёжности и смерти чего-то, что даже ещё пока не случилось. мирон отчаянно скучал по этому тому, чего не было. в корне их проблемы была зияющая дыра на месте, где у людей располагается доверие. славка ещё пару дней лежал овощем, не желая ни двигаться, ни дышать. последний листик почернел и вот-вот собирался оторваться — славка теперь жизнь даже на неделю вперёд не видел смысла загадывать. сострадание к себе твердило, что с этим дерьмом надо что-то разруливать; те крохи раскрошеной самооценки, которую они вместе с мироном растоптали в пыль, кричали внутри, что без мирона он попросту умрёт, сгниёт заживо, потухнет в 27, как дебил уютная светлая квартира окси была чёрной от печали, в ней пахло алкоголем, сигаретным дымом и лекарствами — но рудбой лишь едва поморщился, кто-кто, а он видел окси в состоянии похуже мирон подавал, блять, признаки жизни с дивана в гостинной, ваня пошёл на зов. увиденное сразу пробилось в топ «худших состояний мирона с того момента, как он окровавленный вылез из мамки». сладковатый запах гнили распространялся вокруг кучи одеял, в которых зарылся его друг; по всему дивану разбросаны свалянные и липкие коричневые лепестки. мерзость отвержения связи в одеяле спряталось тощее, почти мёртвое бледное тело; растительность на лице только намечалась, как и небольшой ёжик на голове — но глаза мирона уже были пустые и бледные он никак не отреагировал на ваню, он не реагировал ни на что вообще, потому что тот пиздец, что творился в его башке никакие люди, лекарства и инъекции не исправят, хоть сколько феназепам ни коли, сколько ни кушай лирику. мирон был мёртв. практически рудбой закинул на себя истощенное тело, засунул в тёплую ванну, следил, чтобы миро не потерял сознание; собственными руками вымыл друга, искупав в океане геля для душа «свежесть моря». пахло приятно, но какая, блять, свежесть, когда ты пытаешься вернуть к жизни то, что давно отмерло. синие и разбитые губы мирона немного покраснели после ванны, да и сам он выглядел хотя бы почти прилично без растительности на лице и голове. он потёр свою снова-лысую-как-коленка голову одной рукой и усмехнулся почти как надо. почти как раньше. кто знал, что всего лишь за полгода с ним случится это — славка машнов собственной персоной. хотел, чтобы империя русрэпа сдохла? как тебе история о том, как умирает её король? расстояние тут такое, но ты только не ешь меня, славочка, только не глотай заживо кое-какими таблеточками всё же удалось привести окси в более-менее вменяемое состояние, он почти бодро сделал кофе себе и другу и даже спросил про ванечку, на что рудбой весь засиял, но отмахнулся с широкой улыбкой они пролежали в обнимку до самого вечера, порчи развлекал их по скайпу, илья отсылал юморески и свои смешные селфи, женя грозилась приехать, но её уговорили на простой разговор. мирон был жутко благодарен семье за поддержку, тем более от ванечки, у которого наклевывалась своя собственная маленькая семья с котиком гришей окси усмехнулся. блять, он конечно же видел, что ваня и ваня недооценивают свои отношения, но физически не мог дать другу подзатыльник или даже по ебалу, чтобы не повторял ошибок мирон яныча. он был жутко рад, но жутко завидовал. он думал, что желание получить немного тепла — не такой уж и грех но все правила и соответствия разбивались о славочку, который три дня не выходил на связь, не брал трубку, не постил в твитер и инстаграм, он словно исчез, прямо как и надежда мирона на хотя бы что-то рудбой гладил лысую голову и говорил, что всё будет хорошо; он обрабатывал гнойные раны (вот это постирония), вырывал корни из-под нежной кожи — мирон терпел. он больше ничего не мог, только терпетьждатьтерпетьждать утро началось с рвоты желчью и трясущихся коленок мирона в ванной; подобное утро было не первым и далеко не последним рудбой спал рядом, вместе с ним на кровати, как много ночей до этих. раньше мирон бы развлёкся и подрочил вместе по-дружески — сейчас по-дружески вместе хотелось только из окна лететь в голове не было ни одной строчки, ни одной мысли, только п у с т о т а чёрная, затягивающая, мутная и холодная. — вань, ты можешь отвезти меня туда? — куда именно — в морг, в клуб, на кладбище, в торговый центр — мир решил не уточнять, но ваня прекрасно его понял, прочитал в пустых глазах, увидел дрожью рук — мир… — он подошёл сзади и попытался согреть чужое словно мёртвое тело. — я обещал ванечке, что ты не появишься у них мирон издал какой-то звук между чихом и всхлипом. если бы у фёдорова остались силы плакать, он бы зарыдал, наверно, а так он просто затрясся сильнее в беззвучной истерике — нет, нет, нет, ты не понял, мы привезём славу сюда, — мирона облизнуло этим будничным «славой», он почувствовал иррациональное тепло, поднимающееся от лёгких к вискам и поглощающее голову — тут грязно…я грязный, как же вы? он… — не волнуйся, ему главное, что ты жив, — верилось с трудом, но всё же, в самой отдалённой части сознания мирон верил, что может быть по-другому, может быть хорошо ваня уехал, но обещал привезти гнойного максимум через час. мирон извёл себя самого в первые пять минут; от долгих недель на амфетамине его посещали образы славы, иногда они были настолько близки к реальности, что казалось, можно ударить, наорать, поцеловать вот он и бил стены, крошил кости, рвал голос, орал в пустоту, целовал…пустоту казалось, пустота отвечала охотнее, чем когда-либо мог ответить ему славка очередная галлюцинация казалась явственнее, теплее, твёрже, пахла сладкой гнилью и потом как только плод болезни подошёл ближе, мирон не стал размениваться на удары и крики. губы галлюцинации были слишком влажными, отвечал он втрое охотнее, чем пустота. от него пахло мятной зубной пастой и отчаянием, поцелуй был похож на избиение друга друга ртами; пиздец, мирон думал все эти мысли, но оторваться не мог. образ сам его не пускал клешни больных рук сомкнулись на тощей талии окси, а руки самого мирона схватились на чужие мягкие чуть влажные волосы, оставляя красные царапины воспалённой кожи как странно, если всё время целоваться, не понадобится врать, а значит побеги не будут появляться когда мирон понял, что галлюцинация — это теперь уже его славочка, почти живой, совершено точно, он не поверил карелин вполне доходчиво, жадно, отчаянно и немного грубо принялся доказывать, что он - живой. он - его славка остался один на один с человеком, рядом с которым чувствовал себя почти живым еле-еле получилось выдавить из себя ухмылку, которая всё равно вышла покорной и смущённой — я не хочу насильно тебя здесь держать, правда, мне не хочется, чтобы тебе было плохо, — ни один росточек не появился из рваных ран — «беги от меня, между нами не будет нихуя». оксан, ты совсем не в себе? я в тебя влип как мальчишка ещё тогда, когда ты налысо не брился — и это было ужасно — а сейчас ты предлагаешь съебать? — ни один росточек не появился из гнойных ран — я хочу покончить с собой и начать с тобой, слав, ну всё это нахуй и славочка остался всё было прекрасно и ничуть не больно