Последняя афера

Глава 7 Весь день Грек провёл в крепком сне. Когда он проснулся, за окном уже было темно. Оставаясь в кровати, он взял мобильный, чтобы посмотреть время, но первым, что бросилось ему в глаза, было огромное количество уведомлений. Экран показывал тринадцать пропущенных вызовов и два сообщения, одно из которых было от Милады. Игнорируя остальное, он открыл то, которое было от неё. "Дорогой Грек. Вчера вечером в моей жизни произошли кое-какие неприятности. К сожалению, мы больше не сможем ни видеться, ни общаться. Мне очень… Очень, очень жаль. Прошу тебя поверить, дело вовсе не в тебе, ты замечательный! Скажу больше, мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Но после случившегося я вынуждена исчезнуть из твоей жизни. За меня не переживай, я жива и здорова, со мной все в порядке, просто так надо. Как бы мне сейчас не было грустно и больно писать это, я все же вынуждена попросить тебя оставить любые попытки связаться со мной. Мне правда тяжело, но так будет правильно. Искренне надеюсь на твоё понимание. Прощай." Такого рода сообщений Грек прочёл с десяток. Но если все предыдущие прощальные письма звучали с победным горном, вызывая эйфорию и сладкое предвкушение грядущей наживы, то сейчас в его уродливом, ржавом сердце на незнакомом ему языке пели скорбь и тоска. Чтобы заглушить неприятные чувства, он решил отвлечься на что-нибудь занимательное. Он покинул постель и отправился в зал. Отыскав в мини баре бутылку дешевого виски, Грек плеснул в стакан и уселся на белый, кожаный диван. Он поднял верхнюю панель ноутбука, стоящего на маленьком столике, который располагался прямо перед ним и отправился в безгранные дали интернет паутины. Именно здесь он чаще всего выискивал жертв через социальные сети, познавал психологию общения и поведения с противоположным полом, осваивал школу пикапа, инструменты манипуляции людьми и даже, изучал современные танцы по видеоурокам. Вспомнив вчерашние советы Вани, он решил посвятить время поиску места для отпуска. Выбор практически сразу пал на Паттайю, столицу секса и разврата. Он много слышал о Таиланде от своих приятелей, однако сам он там ни разу не бывал. До глубокой ночи он изучал информацию о городе. Когда бутылка опустела, опьяненный градусами, он завалился на бок на том же диване и вновь уснул. Утро началось весьма неприятно. Сбитый режим сна в добавок к похмелью напоминали о себе не самыми добрыми способами: головной болью, сонливостью, рассеянностью и как следствие, двухчасовым опозданием на работу. Едва он успел зайти в свой разгромленный, словно после землетрясения кабинет, как к нему вошла секретарь и известила о том, что его вызывает начальство. Для Грека это оказалось весьма кстати, ведь как раз сегодня он и собирался поговорить с Валерием Константиновичем на тему отпуска. Но как только Грек переступил порог аквариума и увидел лицо босса, он сразу же понял, что отпуска не будет. Густые, ровные, как лезвие канцелярского ножа брови начальника, в сочетании с опущенными вниз уголками губ, явно давали понять, что присутствие тела Грека здесь не за похвалой. Беседа продлилась совсем недолго. К изумлению Грека, причин на его увольнение было больше, чем требовалось. Со слов Валерия Константиновича последние несколько месяцев его поведение было довольно странным, что подметили и многие коллеги. С ним, как сказал начальник, неоднократно пытались обсудить это, желая помочь, но все такие попытки он игнорировал, хотя сам Грек никакой заботы со стороны сотрудников ни разу не замечал. Новость об увольнении он принял, ни как утрату, а скорее, как освобождение, какое испытывает каждый выпускник в конце обучения. В произошедшем, конечно, и имелись минусы, но сейчас, когда вопрос отпуска стоял, как никогда острым ребром, увольнение было ему на руку. Он вернулся к себе в кабинет и собрал все свои личные вещи, а точнее, кофейную кружку с надписью "It's time to conquer the World" и кубик Рубика. Перед выходом, он обошёл всех своих коллег, чтобы попрощаться. Дольше всего он задержался у стола Олега. Они побеседовали, пошутили, договорились о встрече в один из выходных дней и попрощались. На улице было пасмурно. Серый туман с холодным безразличием окутывал крыши зданий. Сквозь серый густой слой безмолвного уныния солнце принимало зеленоватый оттенок и больше походило на нечто отравляющее, нежели чем на источник тепла и света. Грек спустился в поземный переход. Внутри на фоне изрисованных стен вряд стояли самодельные столы из картонных коробок и фанер. Одни предлагали детские игрушки, другие – ремонт обуви, третьи – инвентарь для начинающих фокусников. Все это казалось Греку настолько неизвестным, новым и даже немного странным. Несмотря на то, что он проходил здесь множество раз, ощущение было такое, будто он видит все это впервые. На одном из таких столов его внимание привлёк плетёный из пеньки индийский браслет в виде четырёх цветных верёвок: красной, зеленой, бирюзовой и фиолетовой, с креплённой поверх них бамбуковой пластинкой с вырезной росписью. Его заинтересованность не осталась незамеченной и через мгновение к нему приблизилась продавщица цыганского происхождения с вызубренным до зубов рекламным слоганом. Как убеждала она, этот браслет был сделан руками столетнего монаха в монастыре Кайласанатха. По её словам, вырезанная на бамбуке мантра должна нести удачу владельцу и оберегать его от невзгод. Ещё было что-то про божества, добрые духи умерших и прочее, из чего Грек не понял ни слова. Он мало смыслил в индуизме, однако харизма, с которой черноглазая цыганка рассказывала о браслете придавала её словам некий сакральный смысл. С каждым её словом Грек все больше убеждался в том, что этот волшебный амулет должен принадлежать именно ему и в итоге раскошелился на целые две тысячи. Налюбовавшись покупкой, красовавшейся на его запястье, сулящей удачу, он пошёл дальше уже в приподнятом настроении, с трепетным ожиданием грядущих чудес. Не успел он пройти и десяти метров, как вновь затормозили. На этот раз его внимание приковал мужчина, сидящий у стены в позе лотоса. Седовласый, лет пятидесяти, глядел прямо перед собой и был совершенно неподвижен, словно восковая фигура. Его застывшее морщинистое лицо не передавало никаких эмоций. Прямо перед ним стояла алюминиевая чаша с мелочью и несколькими купюрами внутри, а рядом мятая картонка, с кривой надписью: "Помогите скопить, на то, чтобы хоть раз увидеть лето." Только после прочтения этих слов Грек понял, что тот слепой. Он подошёл чуть ближе, чтобы разглядеть его лицо внимательней и заглянул в его глаза. Взгляд мужчины напоминал скальную пещеру – он был таким же пустым и холодным, темным и безжизненным. Грек вспомнил этот взгляд. За последние три дня он видел его уже несколько раз. Это был другой человек, но тревога, напоминавшая те чувства, которые он испытывал ранее начала плавно подкатывать к спине. "Неужели, за мной следит слепец." – подумал он. Продолжая изучать неподвижное лицо сидящего, Грек начал вспоминать образ своего преследователя. Словно из страшного сна, деталь за деталью из памяти всплывали черты незнакомца. Грек вспомнил уродливые шрамы в районе глазниц, распространявшиеся чуть ли не до самих щёк; слегка косой, будто бы от перелома, нос; прямой низкий лоб и впалые щеки, с явно выраженными скулами. Ничего общего с ним, кроме пустого серого взгляда и седых волос, у сидящего на картонке в позе лотоса старца не было. Грек попятился назад. Обхватив новый браслет на запястье, он промолвил про себя что-то вроде молитвы и в спешке пошёл прочь. По дороге домой Грек несколько раз пытался дозвониться до Вани, но он не отвечал. Когда он уже был возле дома съёмной квартиры, тот сам перезвонил ему. – Мы ведь, кажется, по телефону больше не общаемся. Что у тебя там на этот раз? Голос Вани звучал немного возбуждено, очевидно, он был чем-то занят. – Скажи, среди наших знакомых женатых товарищей был ли кто-нибудь слепой? – О чем ты говоришь, Грекушка? Их жены изменяли им с тобой, они все слепые. Разобрать слова Вани Греку удавалось с трудом из-за какого-то шума на том конце провода. Звуки то ли оживленного шоссе, то ли гремящего завода глушили его голос. – Да я не об этом! – перекрикивая гул в трубке, заговорил Грек, – Слепой, блин... Человек, неспособный видеть. Со шрамами на все лицо. Был кто-нибудь такой? – Дорогой мой, сходи к психологу, я прошу тебя. Как ты представляешь слепого, следящим за тобой? Если говорить о внешности, того, которого ты описал среди них не было. Несколько секунд Грек молчал, перебирая в голове варианты, в коих была бы возможна слепая слежка, но ни один из вариантов никак не вязался с логикой и тогда он продолжил: – Хорошо. Что там с подругой? – Друг, ты каждый день будешь спрашивать меня об этом? Срок до воскресения. Как придут деньги, я сразу же тебя об этом извещу, не переживай. Что-нибудь ещё? – Кроме того, что меня уволили с работы, больше ничего. – Тем лучше. Будет время подлечить нервы. До скорых. Разговор сложился весьма странным. Интонация, с которой говорил Ваня показалась Греку какой-то подозрительной, но что именно его смущало он не мог понять. Ко всему прочему, так шумно у Вани сейчас быть не могло, так как работал он в адвокатской конторе, где в его рабочие часы всегда было тише, чем в морге. Впрочем, это не было столь важно для него, но и оставить без внимания такие детали он не мог. Грек вернулся в съёмную квартиру. По пути к спальной, в зале он наступил на что-то острое отчего негромко выругался вслух. Это оказалась женская серебряная заколка. Грек поднял её с ковра и внимательно разглядел. В зажиме между зубцами осталось несколько золотистых волос, вырванных с головы Милады в порыве страсти. Издав что-то похожее на горький стон, Грек невольно погрузился в воспоминания о той долгой ночи. Не успев до конца отойти от охватившей его меланхолии, он заметил посуду, стоявшую на прикроватной тумбе ещё с того завтрака, что заставило его еще глубже прочувствовать тоску и одиночество. А ещё через минуту в самой кровати он нашёл разорванную упаковку от презерватива. Белое постельное белье все ещё хранило запах её тела, все ещё помнило сладкий вкус тех эмоций и чувств. Но если запах, напоминавший о Миладе с каждым часом становился слабее, то тоска, безжалостно разрывавшая сердце Грека, секунду за секундой становилась лишь сильней. Любые попытки отвлечь себя от мыслей о ней ни к чему не приводили. Нахождение в стенах квартиры становилось невыносимым. Тогда он решил развеяться. До самой темноты он разгуливал по затихающим улицам центра города. Когда он остановился у массивных колон музея современного искусства, чтобы полюбоваться совершенным воплощением дорического ордера, незнакомец круглой формы, проходящий мимо, поприветствовал его жестом руки. На его полном лице блистала на редкость доброжелательная улыбка, в ней было что-то младенческое, наивное. Грек искренне улыбнулся в ответ и хотел было открыть рот, чтобы перевести этот приятный контакт на вербальный уровень, но незнакомец прошёл дальше. Кричать вслед было бы глупо. Грек слегка огорчился. Сейчас как никогда раньше, он желал душевного общения, доброго, дружеского, какое могло обещать добродушное лицо этого прохожего. Тоска по Миладе вновь начала подплывать к груди. По-настоящему близких друзей, перед кем бы он мог обнажить эту тоску, у него не было, а те приятели, с которыми он чаще всего проводил время, не очень-то щедры на подобные сентименты. Грек вдруг вспомнил про того бармена, однако, представив беседу в форме пациент-флейрингующий, желание ехать туда ради этого сразу же отпало. Он на прощание окинул взглядом так приглянувшейся ему архитектурное творение и неспешно побрел на встречу со стенами пустой съемной квартиры. Глава 8 Анвар освободился на двадцать минут раньше, чем обычно. Когда он вышел на улицу из массажного салона, мальчишки, выгуливающего Майу в его рабочие часы, еще не было на месте. "Должно быть, еще резвятся где-то," – подумал он. Решение нанять человека, который бы занимался питомцем в его отсутствие было действительно полезным и облегчало его от множества хлопот. Теперь Майя, в отличие от своего хозяина, имела возможность вести спортивный образ жизни, не неся при этом опасности для общества. Анвар вспомнил, как несколько раз, во время совместных игр в парке, запущенная им тарелка прилетала кому-нибудь точно в голову. Теннисные мячи в таких играх чаще угождали в озеро или же на чье-нибудь покрывало во время семейного пикника – такие попадания он определял сразу же по раздававшимся визгу и ругани. От нескольких всплывших в памяти забавных случаев, на душе ему сделалось весело и тепло. В воздухе слышалась специфическая смесь запахов бактерий и геосмина, что говорило о приближении дождя. Ветер плавно усиливался. Кожей лица Анвар чувствовал, как холоднеют лучи солнца, это могло значить, что тучи уже начинают сгущаться в небе. Через несколько минут он услышал голос приближающегося мальчика. Когда они появились из-за угла здания, увидевшая своего хозяина Майя радостно залаяла и тут же бросилась в его объятья. – Ну, как ты красавица? – с любовью теребя за уши свою собаку, произнёс Анвар. – Хорошо себя вела? – Она у вас умница. С ней никогда не было проблем, – сказал мальчик и сразу же как-то резко замолчал. После нескольких секунд он вновь заговорил, как-то робко, словно боясь озвучить колкую правду, – Тут, в парке... Я... Когда мы гуляли... – Я увидела Майу в парке, играющей с Антоном и сразу же узнала её, – резко перебил его жёсткий голос, – Потом я подошла к нему и спросила, не видел ли он хозяина этой собаки, и он согласился проводить меня до вас. Извините за назойливость. Мне очень хотелось увидеться с вами. Это был знакомый Анвару женский голос, тонкий, с едва уловимой хрипотцой, принадлежавший Виктории. – Искренне рад встрече с вами, – с доброй улыбкой отозвался он. Они попрощались с Антоном и зашагали вперед по тротуару в сторону пешеходного моста, под звуки города и свистящего ветра. – Так, вы массажист? – заговорила Виктория. – Верно. В профессиональные гонщики не взяли, пошёл сюда. В душе, конечно же, я больше художник, однако и здесь есть один нюанс – профессиональная фраза «я так вижу» с моих уст будет вызывать недоверие у моих поклонников. Виктория рассмеялась. Её смех напомнил ему те приятные чувства, которые он испытывал, слыша смех своей подруги, улетевшей в Канаду уже больше двух месяцев назад. Через длинный каменный мост они прошли на противоположную сторону и спустились к набережной реки, где также располагался небольшой причал для малых прогулочных катеров. Они расположились на одной из лавочек и Анвар сразу же закурил. – А я где-то слышала, что незрячие не курят. – Миф это, – возразил Анвар, – Такой же, как и тот, что незрячие не видят. Виктория не совсем поняла, что он имеет в виду, но из вежливости предпочла молча согласиться. Ей было интересно беседовать с Анваром, но ограничения, сковывавшие её, вызывали дискомфорт. Было очень любопытно узнать о его прошлом, о том, как он лишился зрения. Любое общение на отвлеченные темы с ним ей казалось притворством, спектаклем, где артисту, только что узнавшему о том, что его увольняют, в последнем своём выходе нужно бы было играть оптимиста весельчака. Умалчивание о важном казалось ей настолько же неестественным, как и было бы неестественно встретить свою холостую подругу с восьмимесячным пузом и не задаться вопросом "от кого?". И хотя она понимала, что вопросы о прошлом могли бы показаться её собеседнику бестактными, она все-таки нашла в себе смелости. – Простите за любопытство, но я больше не в силах сопротивляться. Могу я узнать, как это произошло с вами? Анвар тихо усмехнулся в ответ. – Я бы и сам хотел узнать, – выдувая дым изо рта, с иронией произнёс он, – После аварии, случившейся десять лет назад я полностью потерял память. Когда я вышел из комы, помнил лишь своё родное имя и несколько моментов из жизни, один из которых, кстати, имел отношение к тому парку. Большую часть своего прошлого я узнавал уже в процессе адаптации, со слов знавших меня людей, документов и разных бумаг. Как мне рассказывали, авария произошла утром, на загородной трассе. Пьяный парень, угнавший автомобиль такси, на полном ходу боком вылетел на встречное движение, прямо в нас, по пути зацепив еще несколько машин. Женщина, подвозившая меня в ту ночь, скончалась на месте, а меня чудом удалось спасти. Виновник аварии, как это чаще случается с нетрезвыми, выжил и скрылся с места происшествия. Его так и не нашли. И вот, с тех пор я начал писать одну и ту же картину, изображая одно из немногих, оставшихся воспоминаний. Я был глуп надеяться на то, что если буду регулярно изображать этот пейзаж, воссоздавая его из памяти, то мне удастся запомнить его. Я мечтал лишь об одном: запереть эту картинку под замок, скрыть её от разрушительной коррозии времени. Но как бы я не старался сохранить эту красоту в своём уме, с каждым месяцем она уплывала все дальше и дальше, становясь все меньше, размытей и нереальней, пока однажды не исчезла полностью, слившись с чёрным фоном, не оставив даже при этом никакого намёка на своё существование. Теперь картины являются лишь плодом мышечной памяти. Процесс написания полотна для меня стал таким же неосознанным, как и завязывание шнурков. Удовольствие от этого я получаю лишь тогда, когда думаю об этом. Но как бы это все не показалось вам печальным, я с полной уверенностью могу сказать, что нисколько не жалею о случившимся. Меня спасло чудо, и я ценю это. Я ничего не помню о своей прошлой жизни, но я люблю жизнь настоящую, которую имею сейчас. Виктория слушала очень внимательно, наблюдая за тем, как шевелятся его губы. Она смотрела на его изувеченное лицо и представляла события той ночи. Её сердце начало обливаться кровью, в душе кипела проснувшаяся ненависть к несправедливости создателя. "Почему в этом мире так много зла? – думала она, – и почему это зло обрушивается на тех, кто совершенно не заслужил его?" Ей захотелось обнять сидящего рядом седоватого мужчину, защитить его от любых невзгод. Но как только эта мысль проскользнула в её голове, она сразу же вспомнила его слова о жалости, о том, какой она может быть убийственной. – Не жалеете о случившемся? Но ведь вы бы могли видеть, – хриплым голосом, боясь показать свою слабость, тихо промолвила Виктория. – Я и так могу видеть. Я точно вижу дождь, который с минуты на минуту польёт на нас. Виктория задрала голову вверх и только тогда заметила едва видимые тучи, плавно подкрадывающиеся в их сторону. – Также, – продолжил Анвар, – как и вижу то, что вы не замужем и то, что через три минуты сюда подойдёт красный катер, самый шумный из всех, которые здесь есть. Я не способен узреть пейзаж, который сам же изображаю на полотнах, в этом вы правы. Не способен видеть ваше лицо, преданные глаза Майи, счастливые улыбки играющих детей. Да, я не могу видеть приятного незнакомца, который обращается ко мне с просьбой прикурить, эту реку напротив, эту шумящую листву, но я могу любить все это и люблю. Люблю не потому, что оно мне что-то даёт и не потому, что это красиво или приятно на ощупь, а потому, что оно такое же реальное, как и я, оно существует в том же мире, в коем существую и я, а значит, оно совершенно такое же, как и я, так как его окружает все в точности тоже самое, что и меня. Я люблю это лишь за то, что оно есть, ведь если бы этого всего не было, то не было бы и меня. И говоря "все", я подразумеваю не только лишь прекрасное, а абсолютно каждое явление, включая и те, что люди привыкли интерпретировать, как негативные события. Именно безграничная любовь ко всему миру и есть любовь к себе, любовь к жизни. То, что произошло со мной, я не считаю утратой. Ведь для того, чтобы быть счастливым, не нужна способность видеть. Вы когда-нибудь видели счастье? А любовь? Или смерть? Вы можете увидеть тело мертвого человека, но не смерть, также, как и сможете увидеть прекрасное, но вам никогда не удастся увидеть любовь к этому прекрасному. Узрев величайшие горы, окутанные густым туманом, вы, возможно, испытаете счастье, не увидите счастье вы не сможете, как бы вы не старались. Может, вы слышали счастье? Или осязали его? Нет. Самая главная проблема человека, как раз и заключается в его убеждении в том, что счастье можно потрогать, увидеть или услышать. Многие знают, что счастье – это состояние ума, но эти же многие и ищут это состояние извне, пытаясь обрести его в карьере, в путешествиях, в плотских утехах, в наркотиках, в искусстве. Поиск счастья в таких случаях подобен восхождению к вершине вулкана ради ощущения дефицита земной цивилизации. Человеческое счастье находится в самом начале, в истоке, у подножья горы, вместе с человеком, стоящим внизу, оно внутри него самого. Но человек не видит его, и немудрено, ведь оно невидимо. Человек убеждён, что счастье необходимо сперва заслужить, а только лишь затем увидеть и потрогать. И вот он карабкается по белым сугробам к своей заветной цели, вымокший, уставший и замёрзший. И чем выше он взбирается, тем холоднее и тяжелее становится воздух, тем труднее заставить изнеможённые ноги продолжить путь, выходит, чем ближе он становится к своей иллюзорной цели, тем он и несчастней. Но где бы он не находился, его счастье никогда не было дальше пределов его ума. Между тем, редкие капли дождя медленно начинали осыпать их плечи. Игнорируя принесенную ветром прохладу, Виктория, полностью погружённая в мысли своего собеседника, с ученой внимательностью запоминала каждое произнесенное им слово. Только сейчас ей становился понятен смысл картины, который Анвар пытался разъяснить ей во время их первой встречи. – Человек пишет картину, но он не видит жизнь, – подытожила Виктория. – Верно, – улыбнувшись, кивнул Анвар. Слева нарастал шум дизельного двигателя, приближающегося красного прогулочного катерах. Редкие капли, падавшие с неба перешли в дождь и люди, доселе вальяжно гулявшие, в суете разбежались по разным укрытиям. Виктория смотрела на умиротворенного, полного спокойствия Анвара, наблюдая, как капли дождя скатывались по лбу с его мокрой седины, а затем застывали на кончике его длинного, слегка кривого носа. С каждой секундой, она все глубже и глубже проникалась искренним восхищением и тёплой дочерней любовью к этому человеку. Ей хотелось обрести ту же внутреннюю силу, ту же безмятежность, коими обладал он. Ей хотелось походить на него. Она жаждала научиться жить по-новому. Она хотела брать и отдавать. Принимать его уроки жизни и давать свои. Спустя несколько минут, когда дождь усилился, они без спешки покинули место и отправились в кафе, которое располагалось на той же стороне набережной, неподалёку от них. Внутри они заняли место за столиком у окна, выходящего на опустевшую улочку. В кафе было не безлюдно, но несмотря на это достаточно тихо. Лишь один из посетителей, с энтузиазмом повествующий кому-то рассказ о своих соревнованиях по баскетболу изредка сотрясал уют безмолвия. Беспрерывный шум дождя за окном, стучащего о брусчатку, редко сопровождался резким завыванием ветра. Официант поставил две кружки ароматного какао на стол и удалился. Виктория первая нарушила молчание: – Вы бы не хотели начать продавать свои картины? – Кто же их купит у меня? – удивлённо, с задором воскликнул Анвар. – Хорошо. Мне понятны причины вашего скептицизма, но прошу вас, прежде чем критиковать мое предложение и отнекиваться, пожалуйста, выслушайте. Дело в том, что я достаточно тесно знакома с директором и основателем одной очень влиятельной арт-дилерской компании. Я могу и хочу вам помочь. Её деятельность распространяется по всей земле, внося колоссальный вклад в мировое искусство. Только представьте, галерея Ивана Местровика, Третьяковка, Дрезденская, Далвич! Компания обладает тремя собственными картинными галереями, которые сегодня пользуются широкой популярностью, она сотрудничает с художниками разных статусов, представляя, как молодых, безызвестных, так и гениев современного искусства. Анвар попытался было что-то сказать, но Виктория тут же прервала его. – Подождите, я знаю, что вы хотите сказать. Да, вы не мастер, вы любитель. Но те мотивы, которые толкали вас на сотворение этих картин на протяжении последних десяти лет и есть настоящее искусство! Важно не то, насколько качественно и правдоподобно это изображено, а то, какой смысл вы вкладываете на поверхность полотна. Да, в искусственной деятельности важны как техника, так и умение, но искусство – это, в первую очередь, душа человека, его эмоции, это палитра счастья и страдания, взлетов и падений. То, что я услышала от вас сегодня, будоражит и мотивирует. Ваша биография, ваша жизненная позиция, философия позволяют человеку, познакомившемуся с вами, начать жить. Она пробуждает человека ото сна, понимаете? Это и есть самое важное. Ваши картины способны подарить жизни миллионам нуждающимся. Недолго обдумав слова Виктории, Анвар заговорил холодным тоном. – Ваши намерения имеют весьма альтруистичный характер. Это мне нравится. Но, как вы сами подметили, я не мастак. Я делаю это потому, что мне это приносит удовольствие. Я реалист и я прекрасно понимаю, что такие картины не будут пользоваться спросом. Единственная потенциальная причина сулящая успешные продажи – это жалость. Человеческая жалость к бедному, слепому художнику. Мне это не нужно ни за какие деньги, и вы должны это понимать. – Дело ведь вовсе не в деньгах! Поймите, в вас есть потенциал, я это вижу. Сколько людей на этой планете нуждаются в вашей помощи, сколько заблудших душ, спящих умов окружает нас! Вы же сами об этом говорили! Ваши картины в совокупности с вашей биографией способны оживлять. Вы нужны людям, поверьте мне. И люди будут готовы заплатить любые деньги, чтобы посмотреть на ваши картины. И не из жалости к вам, а из собственного желания жить. Ведь все мы хотим жить. А ваши картины дарят эту жизнь. Свободную, чистую жизнь, – последние слова она произнесла полушёпотом и после недолгой паузы продолжила уже с прежней интонацией, – Что же касается вашего мастерства, я готова помогать вам, если вам этого захочется. Я не смогу писать картины вместе с вами, этим должны заниматься вы сами, ваши руки. Но я буду вам что-то подсказывать, давать элементарные уроки по смешиванию цветов, обучать разным техникам нанесения слоёв, лакированию и прочим деталям. – Спасибо вам, Виктория за тёплые слова и за желание помочь мне. Но боюсь, что мне это не нужно. Мне не нужны ни помощь, ни слава, ни деньги. – Но вы нужны другим людям! – резко перебила его Виктория, – почему вы не хотите помочь нуждающимся? В обмен на любовь к жизни вам потребовалось пожертвовать своим зрением. Но ведь другие могут обрести эту любовь, не дожидаясь жестоких уроков судьбы, а научившись у вас. Вы говорите, что люди слепы, что люди пишут картину, вместо того, чтобы любоваться видом, вы осуждаете все человечество, обвиняете каждого в невежестве и бездарности, но в то же время напрочь отказываетесь помочь им прозреть. – Я вам уже дал свой ответ, Виктория, – строго ответил Анвар, – Я не намерен выступать пред публикой в роли бедного принца, давя на чужую жалость. И уж тем более я не намерен тешить чье-то самолюбие, даря возможность безвозмездно помогать несчастному инвалиду. Я, знаете... – Извините меня, – почти перейдя на крик, в очередной раз перебила Виктория, – но, по-моему, вы больше остальных зациклены на этой жалости. Вы скупы до чувства гордой отчужденности, скупы до милосердия и до своей этой жалости к себе. Человек склонен к благородству, ему необходимо чувствовать себя нужным и незаменимым в обществе. А вы закупорились в своём панцире, назвав это мудростью, и презираете всех окружающих. Вы не хотите принимать ни чьей помощи и также не хотите помочь другим. Но это неверно! Человеку нужен человек! Только закончив эту фразу, Виктория поняла, что возможно, на этот раз она была чересчур груба. – На этом закончим, – тихо предложил Анвар и, потянувшись за кружкой, не рассчитав расстояние, опрокинул её, пролив какао на стол, – о, черт! Прошу, простите меня, – пытаясь нащупать салфетки рукой, быстро и робко затрепетал Анвар, – какая нелепость, простите, простите. Вы не ошпарились? Виктория встала, чтобы взять салфетки с соседнего столика, но Анвар тут же остановил её и сделал все самостоятельно. Виктории было сложно оставаться наблюдателем в этой ситуации. Трудно просто смотреть на то, как человек с ограниченными возможностями пытается доказать всему миру то, что он самостоятельный. Тем не менее, Анвар справился. Он протер стол насухо и подал столовые салфетки Виктории. – Еще раз прошу прощения, – виноватым тоном сказал Анвар. – Все в порядке, – отозвалась она, вытирая коричневые пятна с брюк, – это вы меня простите. Я нагрубила вам. Мне не нужно было так говорить. И я вовсе не считаю вас гордым эгоистом. Мне очень стыдно за свои слова. – Вы сказали то, что думали, – улыбнувшись, произнес он, – Я не держу обиды на вас. Возможно даже, в ваших словах есть правда. Они заказали ещё по одной кружке какао и отправились в молчаливый мир мыслей. Дождь за окном стихал. Стих и голос баскетболиста, которого уже, возможно, не было в кафе. Виктория внимательно всматривалась в мутно серые глаза Анвара. Ей было интересно узнать, почувствует ли он на себе её пристальный взгляд – судя по тому, что Анвар никак не реагировал, а лишь изредка моргал и шевелил головой, прислушиваясь к какому-нибудь новому звуку, её заключение оказалось отрицательным. Анвар с осторожностью подносил кружку ко рту, делал несколько глотков и ставил её обратно на стол. Поглаживая Майу, смирно лежащую под столом, он размышлял над словами спутницы. Вспоминая события, происходившие с ним за последние десять лет и свою реакцию на них, он все больше убеждался в правоте её слов, а вместе с тем и в несовершенстве собственной модели поведения. Он вспомнил, как однажды нахамил бездомному попрошайке, который, не признав слепца, задел его протянутой за милостыней рукой. Вспомнил и тот случай, произошедший с ним прошлой осенью, когда, гуляя в центре города со своей подругой, он оступился на бордюре и свалился на землю, а когда та ринулась помочь ему встать, он в грубой форме ответил отказом, обвинив её в излишнем внимании, предвзятости и дискриминации. Перебрав в своей памяти с десяток подобных случаев, Анвар сознавал здравомыслие суждений Виктории, однако сменить свои внутренние ориентиры навстречу тому, от чего он так долго и старательно пытался оградиться, казалось для него непреодолимой трудностью. На протяжении всех этих лет, день за днем, час за часом, не покладая рук, он возводил кирпичную крепость, чтобы защитить себя от человеческой жалости. Скольких усилий ему стоило зауважать себя. Сколько душевной боли ему приходилось глушить в себе, чтобы не поддаться очередной слабости и не признавать собственной беспомощности. Сколько слез ему потребовалось, чтобы перестать считать себя несчастным инвалидом. И вот сегодня, позабывшему о себе прежнем уму вновь открывается истинна, где человечность и добродушие не есть жалость, а бескорыстное желание помочь другому – не есть её проявление. Он вдруг понял, что, напрочь отказавшись от принятия чьей-либо помощи, он и сам разучился помогать другим. Его мир был устроен по принципу «Если уж смог слепой, то сможет и любой другой». Воспитав в себе стальную самоуверенность, он совсем забыл о человеческой доброте, он забыл, что значит – быть нуждающимся и нужным. В следующую минуту в кафе зашел посетитель и Майя, доселе мирно лежавшая под столом, резко подорвалась и тут же разразилась в оглушительно злобном лае. Кружки слетели со стола вниз, на этот раз угодив на пол. С пронзительным звоном разбитого стекла животный лай стал еще более диким. Взбудораженные посетители вскочили со своих мест, уютная тишина мгновенно превратилась в многоголосый беспорядочный шум. «Успокойте собаку!», «Мужчина, выведите своего пса.», «В парке выгуливать надо питомцев, а не в кафе.» Анвар некоторое время пытался усмирить разъяренного лабрадора, но попытки не увенчались успехом. С трудом удерживая шлейку в руках, он попросил раздражителя пройти подальше, освободив выход, и как только тот подчинился, Анвар наощупь бросился к дверям. Еле вытянув Майю на улицу, в недоумении от произошедшего, с разъяренным возгласом он несколько раз шлепнул её рукой. Через минуту из кафе вышла Виктория. Оглядев возбужденную Майю вместе со своим злым хозяином, она спросила: – С ней такое бывало прежде? – Никогда, – коротко ответил Анвар, закуривая сигарету. – Странно. – Ужасный какао, – недовольно буркнул он в заключение. Виктория рассмеялась в ответ. Они пошли прямо, вдоль вновь оживавшей набережной. На улице снова стало тепло и солнечно. В доказательство недавно прошедшего ливня остались лишь темные лужи и приятный, свежий воздух. – Есть ли возможность вернуть вам зрение хирургическим путём? Анвар смутился. Он не ожидал такого вопроса. – Есть. Однако такая операция очень дорога. Почему вы интересуетесь? – Пытаюсь найти хоть какой-нибудь крючок влияния на вашу упрямую натуру. Раз альтруистические помыслы вас не мотивируют, буду мотивировать вас вашими эгоистичными порывами. – Вы все о картинах? Я полагал, мы закрыли эту тему, – недовольно буркнул он в ответ. – Мы закончили, – успокаивающе прошептала Виктория, – Но над моим предложением вы обязаны подумать. Вам ведь хочется вернуть зрение.