Последняя афера

Глава 9. После встречи Анвар уделил лишь несколько минут раздумьям о предложении Виктории. Хоть в словах этой хрупкой наглой девушки он и находил горсть горькой правды, идею художественной карьеры все же отвергал напрочь. Свои дни он проводил в весьма привычном ему режиме. Работа, прогулки по парку, сеансы вечернего упоения в единстве с музыкальными произведениями бессмертных классиков, перечитывание любимых книг. Некоторые книги, имевшие особенную ценность для Анвара, были уже настолько изношены, что слова полностью стёрлись со страниц, и как бы он не давил на них пальцами, разобрать текст уже было практически невозможно. Иногда он полностью посвящал вечера сборке кубика Рубика – грани его кубика выполнены из дерева, металла, каучука, ткани, камня и пластмассы, так, что он мог их различать по текстуре. Другие вечера он слушал аудиокниги. А порой просто проводил минуты в полном бездействии, философствуя о жизни. На неделе он несколько раз встретился с Викторией. Эти встречи отличались от предыдущих. Их общение перешло на значительно новый уровень, отличавшийся от предшествующего тёплым взаимопониманием и абсолютным единомыслием. Вопрос о картинах в беседах больше не поднимался. Хотя Виктория единожды намекнула на операцию, припомнив тот случай в кафе с Майей и незнакомцем, подведя это к своему недавнему предложению, однако Анвар никак не отреагировал, а лишь сменил тему. В субботу после работы, забрав Майю у Антона, Анвар предпочёл сразу же отправиться домой. Он дошёл до троллейбусной остановки и дождался свой номер. Как только он очутился внутри, какой-то юноша, судя по голосу лет девятнадцати, попытался уступить ему место, но Анвар вежливо отказался. Из-за образовавшегося затора, свойственного тому часу, троллейбус двигался прерывисто, тормозя то плавно, то крайне резко. Женщина, стоявшая рядом с Анваром, от которой сильно пахло луком и дешевыми духами, недовольно ругалась при каждом таком резком торможении. Грубая ругань из её рта вылетала с такой же неожиданностью и резкостью, с какой водитель давил на педаль, порождая не менее грубый скрежет колодок. Такая музыкальная закономерность казалась Анвару весьма забавной. Мужской голос из колонок баритоном оповестил пассажиров о прибытии на Зелёную площадь, от неё Анвару оставалось ещё пять остановок. Люди зашевелились. Двери распахнулись и поток свежего весеннего воздуха за мгновение растворил застоявшийся смрад. Неожиданно раздался собачий лай. Это был лай Майи. Переполошенный, Анвар с силой потянул своего взбешённого питомца к себе, чтобы максимально ограничить его в движении, но внезапно его пальцы почувствовали пустоту ускользнувшей ручки. Цокот когтей вместе с устрашающим лаем Майи унеслись туда, откуда приплывал свежий воздух. Лишенный трезвости и понимания происходящего, Анвар мгновенно бросился в сторону задней двери. Наощупь выискивая поручни, он спотыкался о ноги и врезался в тела стоявших. Шатаясь, он добрался до ступеней и, чудом не свалившись с них, вытянутыми вперёд руками упёрся во вдруг появившуюся перед ним стеклянную преграду. Троллейбус вновь тронулся. Неистовый вопль, раздиравший его глотку, ужасающей дрожью пронзал пространство, приказывая водителя остановиться. Когда звуки возгласа долетели до ушей шофера, движение прекратилось, открылись двери. Анвар вырвался наружу. Пройдя несколько метров, он остановился и ещё громче прежнего закричал, что было сил: «Ма-а-а-а-йя! Ма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-йя! Майя, ко мне! Майя!». Он не слышал её лая. Не слышал её запаха. Не чувствовал её тепла и не осязал гладкость её шерсти. Его окружил городской хаос, хаотичный набор раздражителей, терроризирующих каждый из его органов чувств. Среди сигналов автомобилей, шуршания шин, свистка регулировщика, людского трепета и скрипа, вращавшихся призм рекламных тривижинов, среди запахов канализации, выхлопных газов, чьих-то духов и разной еды, веявшей с ближайших ресторанов и кафе, Анвар пытался отыскать хоть какую-нибудь подсказку о местонахождении своего питомца, но ничего не находил. Он вновь кликнул Майю. На фоне окутавшего его шума, собственный голос казался едва слышимым и тогда он снова прокричал ещё громче, раздирая стенки гортани. Он медленно прошел ещё шесть метров вперёд, но местность была ему неизвестна и, нащупав руками фонарный столб, он остановился. С предложением оказать помощь люди по одному подходили к Анвару, но тот отталкивал каждого, кто приближался к нему. Потерянность и безысходность бросали в пот. Сейчас, как никогда он ощутил всем своим телом всю бесконечность пространства, где он был не больше, чем таящая снежинка, упавшая на поверхность ледяной глыбы в Антарктической пустыне. Он полностью осознал безграничность вселенной, где его трагическая история о потери своего любимца была ничуть не значимей, чем история об испарении той снежинки. Тихий, писклявый голосок прорезался где-то внутри него. Что-то очень крошечное, неосязаемое в его груди молилось быть увиденным, оно слезно молило о помощи, оно молило о сострадании. Глубоко-глубоко в сердце вдруг проснулось давно забытое, окутанное многолетним слоем пыли, чувство обиды. Так долго молчавшее, одинокое и брошенное чувство жалости к себе впервые за долгие годы вновь заговорило. Игнорировать его жалостливый стон Анвар был больше не в силах. И тогда он сдался, дав волю всем своим чувствам. Слезы, по края залившие глазницы, в секунду вылились на щетинистые щёки. Задыхаясь, он простонал вслух: «Помогите.» – рыдая, в полном отчаянии, он повторял все громче и громче – «Помогите! Прошу, помогите! Помогите же мне!». Прохожие и уже стоявшие рядом в миг окружили агонизировавшего слепца. Каждый из них искренне желал помочь. Но Анвару не становилось легче, наоборот, чем больше людей скапливалось вокруг него, тем ему было хуже, тем тяжелее было вдыхать воздух, тем беспомощней он чувствовал себя. Безумный крик страдания снова призвал о помощи. Окружённый переполошенными, полными сочувствия людьми, обхвативший обеими руками фонарный столб, Анвар медленно сполз вниз и сел на корточки, спрятав ладонями покрасневшее лицо. Внезапно он почувствовал, как асфальт под ним становится мягким. Его ступни начали проваливаться вниз. Что-то желеобразное засасывало его ноги все глубже и глубже. Зыбучий асфальт поглотил его по пояс и Анвар снова обнял столб, попытавшись выкарабкаться обратно. Он напряг мышцы и начал подтягиваться, но неведомая сила, тянувшая его вниз, была значительно мощнее. Улица снова сотряслась от оглушительного крика, однако теперь, ни один из стоявших рядом, уже не реагировал на него. Тени наблюдавших, до сих пор падавшие на его кожу, вдруг отступили назад. Сантиметр за сантиметром земля проглатывала тело Анвара, сдавливая внутренние органы, почти не оставляя возможности вдохнуть. Уже через пятнадцать секунд на поверхности остались лишь голова и руки. Уставшие пальцы предательски соскальзывали с холодной ребристой поверхности его последней надежды. Когда асфальт подплыл к ноздрям, Анвар уже не издавал никаких звуков, он перестал сопротивляться, а лишь мысленно прощался со своей нелегкой, но все же жизнью. Он зажмурил глаза. Через боль в легких, носом набрал как можно было больше воздуха, чтобы отсрочить свою смерть хотя бы на несколько секунд. Полужидкая консистенция плавно засосала его щеки, брови и кончики ушей. Голову полностью окутало неизвестное. Анвар попытался пошевелиться, но тело было прочно скованно. Где-то там, в глубине, снизу или сверху зазвучала известная ему мелодия. В её нотах он узнал вторую часть двадцать третьего фортепьянного концерта Моцарта. Затем послышалось едва уловимое пение птиц. Хотя Анвар находился в парализованной неподвижности, присутствовало явное ощущение перемещения в пространстве, походившее больше на полет, словно он находился в невесомости. Музыка постепенно уплывала все дальше, становясь почти неслышимой, а трели пернатых наоборот, становились все громче и реальней. В легких уже почти не оставалось кислорода, как вдруг зыбучая трясина неожиданно выбросила Анвара на свободу. Долю секунды его тело находилось в свободном падении, а затем плашмя приземлилось на плоскую поверхность. Сверху некоторое время на его спину осыпались небольшие кусочки переломанного асфальта. Анвар лежал на холодной кафельной плитке, нервно хватая воздух пересохшим ртом. По всем ощущениям он теперь находился в каком-то помещении, но звуки птичьего пения были так близки, как будто бы он сидел под деревом в парке. – Ну и что это за цирк ты там устроил? – внезапно сказал грубый мужской голос. Морщась от боли, Анвар поднялся с пола. Интуитивно он был точно уверен, что голос обращался именно к нему, но отвечать на вопрос не спешил. – Помогите! Помогите! – передразнивая недавние крики Анвара, снова заговорил голос, – Убожество ты жалкое. Если бы ты только мог видеть, насколько ничтожно это выглядело. Испанский стыд. Голос говорящего Анвару показался знакомым, но вспомнить, кому он принадлежит никак не удавалось. – Кто вы? – тихими неуверенным тоном спросил он. – А тебе какое дело? – ответил грубый голос и неожиданно рассмеялся. Смех его был довольно странным и был больше похож на обрывистое шипение змеи, – Кто тебе там должен был помочь? – Моя собака сбежала, – начал оправдываться Анвар, – вероятно, она погналась за кем-то. А я, как вы, полагаю, уже поняли, не смог бы отыскать её самостоятельно. – С-с-с-с-с-с! – вновь засмеялся голос, – Не смог бы её отыскать самостоятельно. Так, ты это из-за собаки принял облик половой тряпки? Ведь нет же. А? Что молчишь? Анвар испытывал едва знакомую смесь чувств – стыда и жалости к себе одновременно. Неприятный вкус этого коктейля ассоциировался в его памяти лишь с одним человеком. Он вспомнил этот голос. Вспомнил все детали того случая с огурцами в супермаркете. – Я вас помню, – сказал Анвар, – признаться, я бесконечно благодарен вам за ту острую дерзость, которой вы тогда не побоялись прорезать мне веки, прятавшие мои испуганные глаза. – Видать, не прорезал. Как был слепым, так им и остался и в метафорическом, и в самом прямом смысле. – Вы не способны представить, насколько мне трудно порой сохранять силы и мужество. Вы не можете знать, что происходит в моем сердце. Майя – это не только мои глаза, но и верный, любящий друг. И.… Анвар почувствовал, как слезы обиды вновь начали подкатывать к глазам, но тут же отдернул себя от колких мыслей и переведя дух, продолжил чуть тверже. – Да, вы были правы. Мои слёзы – это не только лишь слезы об утере своего друга. Это скопившаяся за многие годы боль, которую я бережно сохранял внутри себя, и которая внезапно проснулась. Каждый новый день для меня – это очередной бой с самим собой. Вы не представляете, какого это, быть слепым. – И представлять не хочу. С-с-с-с-с! Ты не стал жалким, потому что ослеп, а ослеп, потому что всю жизнь был жалким. Быть слепым – это твоё самое заслуженное естество. Я уже говорил тебе однажды и повторю ещё в разжеванном виде: твоя боль и твои пороки – это твоя ноша. Либо ты несёшь её сам, твёрдо выстаивая очередные удары судьбы, либо становишься рабом обстоятельств, жалким ничтожеством, пищащим, как резанная свинья, во всю глотку, обняв фонарный столб по среди улицы. Ни твоя собачка, ни твоя выдуманная подружка из Канады, ни эта художница, ни хирурги, ни прохожие, никто не станет жить вместо тебя. Никто не спасёт тебя, потому что твой крик несчастный – это пустой звук, слышимый только тебе. Кому есть дело до твоих проблем? Даже те немногие, которые станут помогать тебе, будут делать это из побуждений своего собственного эго. И когда тебе покажется, что кто-то проявляет к тебе благородство, на самом деле тебя будут использовать, как раба. Ты слепая проститутка, берущая за свои услуги состраданием и жалостью вместо денег. – Это был первый случай за долгие годы, когда я позволил себе проявление слабости, – возразил Анвар. – И этого первого случая вполне достаточно в доказательство твоей несчастной натуры. Страдание – твой удел. – Не слушайте его, Анвар, – внезапно прозвучал женский голос с хрипотцой. – Виктория? – С-с-с-с-с-с-с! Ты только посмотри на неё! – хлопнув ладошками, весело прокричал он, – Сама мать Тереза, преисполненная милосердием, собственной персоной! Теперь вот на наглядном примере реши-ка такую задачку: подумай, с какой стати ей понадобилось помогать тебе? Откуда такая заинтересованность в слепом неудачнике, который без собаки своей в туалет сходить не может? А? А ни ради наживы ли? Чем больше ты слушаешь её утешительное жужжание, тем дольше будешь служить ей. Ты уже слишком много взял авансом, теперь настала пора расплачиваться. Напиши сотню гениальных картин и отправляйся с ней за ручку на публику, откуда со сцены на дрожащих коленках будешь умолять таких же эгоистов купить у тебя хоть одну из твоей размазни. – Анвар, – нежно произнесла Виктория, – помните, человеку нужен человек. Бог наделил нас способностью испытывать сострадание к другим, чтобы мы могли выручать друг друга в трудные минуты. Живя по закону «каждый за себя», мы уподобляемся диким животным, руководствующимся исключительно своим инстинктам. Кроме выгод, наживы и мнимых ценностей, в нашем мире есть ещё вера, надежда и любовь. Вспомните свои же слова о любви. Мир любит вас, и вы любите этот мир. Без любви жизнь невозможна, без любви возможно лишь существование и вы знаете это сами. Я люблю вас, как человека, а милосердие есть один из способов проявления любви. Я бесконечно уважаю вас за ту внутреннюю силу, пылающую внутри вас и за ваше стремление жить. Я не прошу вас становиться слабым, вы никогда таким не были и не станете, я это знаю. Я лишь прошу вас понять, что жалость, слезы и сострадание – это не признаки слабости. Слезы грусти, как и слезы счастья одинаково соленые, потому, как и те и другие являются ответной реакцией переживаниям нашей души. И тоска, и радость, и уныние, и счастье – это все наши эмоции, это часть нас, это мы, совокупность всех элементов. Убивая в себе какое-то чувство, вы убиваете часть себя, часть собственной души. Вы как-то сказали, что жалость убивает, но это не так. Жалость убивает лишь того, кто уже готов умереть... – Конечно! – перебил грубый голос, – и продолжай жалеть себя, бедного. Послушаешь художницу и окончательно сгниешь. Судьба любит сильных и ненавидит нытиков. – Анвар, – тихо сказала Виктория, – вы не должны блокировать собственные чувства. Я хочу, чтобы вы жили в гармонии. – Не слушай её! Хоть раз в своей жизни прояви мужество! – Наша вселенная следует нескольким законам, – игнорируя голос, продолжала она, – один из которых, закон баланса. Страдание неизбежно, будете ли вы придерживаться его совета или нет, не важно. Без зла невозможно добро, как без слабости невозможна сила, а без счастья невозможна горечь. Мы обязаны любить как дождь, так и солнце, ведь и то и другое есть взаимодополняющие источники жизни, где одно нам дарит тепло и свет, а другое – прохладу и воду. Горе, проблемы, несчастье – это резкие впадины на тропинке нашей судьбы. Эти впадины – неотъемлемая часть нашей жизни. Вы можете провалиться в эту впадину и остаться там, а можете разогнаться, как следует, для того, чтобы использовать её в качестве трамплина и взлететь вверх. И чем глубже эта впадина, тем выше будет ваш полет. И есть ещё один закон. Это закон бумеранга. Добро, которым с вами бескорыстно делятся люди, это то добро, которое вы когда-то подарили другим. Люди, помогающие вам, это посланники, отправленные к вам небом за былые блага. Вы помогли мне поверить в собственные силы, научили меня жить по-новому. Вы имеете полное право принять мою помощь. Ваш недуг – это великое горе, величайшая впадина, покорить которую самостоятельно, почти невозможно. Но с моей бескорыстной помощью, вы сможете её осилить и поверьте мне, это будет самая яркая победа в вашей жизни. Теперь перед вами стоит выбор: остаться внизу, игнорируя протянутые руки помощи или же принять мои слова за истину и, перестав противиться милосердию близких, выбраться из этой ямы. Вы можете и дальше продолжать упрямиться, сдерживая слезы, каждый раз, когда недуг вновь напомнит о себе самым неприятным способом, а можете полностью изменить свою жизнь. Грубый голос что-то заговорил, но Анвар уже не слышал его. Неизвестная сила, затянувшая его под землю, вдруг снова проснулась, но на этот раз его уже засасывало вверх. Нарушая законы гравитации, его тело медленно оторвалось от плитки и через несколько секунд утонуло в знакомой его коже материи. Анвар проснулся. Майя, как обычно лежала в ногах. За окном слышалось раннее пенье птиц. Он медленно поднялся с кровати и прошёл до кухни, чтобы попить воды. Затем, вернувшись обратно в свою спальню, он взял телефон и, недолго подумав, отправил голосовое сообщение Виктории, где сказал о том, что хочет принять её предложение. Глава 10. Последние четыре дня Грек почти не покидал стен съемной квартиры, прибывая в тяжелом запое. Никаких новостей от Ивана по-прежнему не было – с момента последнего разговора на звонки он больше не отвечал. Также Грек несколько раз пытался связаться с Миладой, но все попытки неминуемо терпели фиаско. Лишь один раз ему удалось дозвониться до неё с домашнего телефона соседки, однако диалог был окончен сразу же, как только она услышала его голос. Томящееся по теплу её бархатной кожи сердце не переставало уповать на возвращение тех нежных отношений. Окруженный пустыми тарами, коробками из-под пиццы и мятыми контейнерами с остатками еды, сквозь опухшие веки он пытался отыскать свой мобильный, чтобы в очередной раз позвонить своему подельнику. Когда Грек нашёл телефон и набрал номер Вани, к его удивлению, тот ответил почти сразу же: – Слушаю, – сухим тоном из трубки прозвучал его голос. – Ваня! Ну наконец-то! – мгновенно протрезвев, разразился Грек, – Куда ты пропал? – Грекушка, ты знаешь, что в отличие от тебя я человек семейный, к тому же, не безработный. И у меня не всегда находится время, чтобы послушать твои бредни о слепом киллере. Если ты звонишь узнать о деньгах, сразу говорю, перевода не было. – Но ведь сегодня уже суббота, – медленно протянул Грек. – А завтра воскресение. Вижу, считать ты умеешь, молодец, но на кой тогда черт ты мне названиваешь каждый день? – Потому что я названивал тебе не только ради этого, – сказал Грек и подумав с секунду, завершил, – Мне нужно, чтобы ты дал мне адрес Милады. – Зачем это? – с недоумением буркнул Ванин голос. – Мне надо поговорить с ней. Все мои телефоны она заблокировала. – И правильно сделала, что заблокировала! В общем так, ловелас, я не знаю, что там происходит в твоей воспалённой голове и зачем тебе понадобилась встреча с Миладой, но я настоятельно не рекомендую... Я запрещаю тебе, слышишь? За-пре-ща-ю тебе выходить с ней на контакт, ни сегодня, ни после воскресенья, ни через год, никогда, ты меня понял? – Ваня, мне нужен её адрес, – вновь повторил Грек стойким, уверенным голосом, – Наш с ней разговор никак не отразится на её конечном решении, касательно денег, не переживай, это и в моих интересах тоже. – Послушай меня, дурачок, – громко прозвенело в ответ, – из нас двоих лишь я один нахожусь в трезвом разуме и лишь я один из нас способен адекватно расценивать возможные последствия твоих безрассудных и неадекватных поступков, – затем он вдруг перешёл на полушёпот, отчего речь его показалась ещё более грозной, – я тебе напомню кое-что: сто шестьдесят третья статья уголовного кодекса – вымогательство в особо крупном размере группой лиц по предварительному сговору, что наказывается лишением свободы до семи лет. Ты тут не один, дружок, помни это. Если ты склонен считать, что твое жалкое, бессмысленное существование ничем не отличается от тюремного заключения и ты не находишь никакой существенной разницы между тут и там, то это ещё одно характерное отличие между нами. Мне есть ради чего и ради кого жить. И я не планирую скитаться на нарах из-за параноика, думающего исключительно своим половым органом, будь любезен, друг мой, уясни это раз и навсегда! Несколько долгих секунд Грек молчал, так как прекрасно понимал, что на любой его следующий аргумент у Вани имелось с десяток контраргументов и что бы он сейчас не произнёс, тот все равно не даст ему адрес. – Я понял тебя, – покорно согласился Грек, – закрыли тему. Извини, что заставил тебя нервничать, я действительно перегнул палку. – Палку свою, друг, ты перегнул уже давно. Не перестаю удивляться, как она у тебя ещё не сломалась. Включай мозг, Грекушка, пора бы уже с деревянного Буратино в мальчика превратиться. Если это все, то тогда прощаемся. – Это все. Грек рухнул на диван и уставился в белую стену. В затуманенном рассудке вяло менялись мысли. В голове господствовал кавардак. Думать давалось не только сложно, но и больно. Губы его, едва шевелясь, беззвучно перебирали возможные планы действий. «Должен же быть какой-то вариант» – пробормотал он шепотом, – «думай, думай!» – он несколько раз с силой приложился ладонью ко лбу, затем резко встал и пробрел к окну. Преимущественную часть панорамы, открывавшуюся из окна, занимал точно такой же многоэтажный жилой дом-близнец, стоявший прямо напротив. Одна из его квартир была также арендована их бандой, там находилось Ванино фото-логово. Если бы Грек имел доступ к той квартире, он бы непременно наведался туда с поиском улик, которые бы могли привести его к Миладе. Но ключи от этой квартиры были только у Вани, к тому же, Грек даже не знал её номера. Оставался лишь один единственный вариант – то самое кафе, где была подстроена их первая случайная встреча. До их очного знакомства Милада часто бывала там, в основном, проводя время за экраном ноутбука. Возможно, её дом или салон располагались где-то неподалёку. Это был его последний шанс увидеться с ней, нужно было отправляться туда и выжидать её, надеясь на чудо. Терпеть мучительной боли Грек был больше не в силах. Не теряя время, он живо привёл себя в порядок, принял душ, сбрил недельную бороду, оделся и отправился в путь. Только сев в такси Грек обнаружил пустоту на левом запястье. Он хотел было вернуться обратно, чтобы забрать отставленный в съёмной квартире оберег, но сразу же избавился от этой затеи, поскольку сейчас время не ждало и даже секунда могла повлиять на исход событий. Дорога казалась ему бесконечно долгой. Трепетное предвкушение перерастало в нервное ожидание. Ноги машинально выстукивали быстрый ритм в такт с волнующимся сердцем, зубы жадно кусали губы, а его руки нетерпеливо ерзали с места на место. Часы на телефоне показывали ровно три часа, примерно в это же время Милада чаще всего приходила туда. «Только бы она пришла сегодня.» – мысленно повторял он. Когда они уже наконец были рядом, Грек попросил водителя остановиться и вышел из машины чуть раньше необходимого, примерно за полквартала до нужного места. Его сердце спешило, тогда как тело неуверенно медлило. Он неспешно зашагал по тротуару, подбирая в уме слова признания. Переполненные волнением глаза суетливо бегали по лицам прохожих, боясь одновременно и упустить, и встретить то единственное и родное. С каждым шагом, с каждым метром его пульс учащался. Вот, он уже дошел до торгового центра, в котором находилось место их первой встречи. Вход в кафе лежал через нутро здания, а витрина его выглядывала на тротуарную дорожку, по которой он двигался. Проходя мимо неё, Грек отвернул лицо в другую сторону и ускорил шаг, чтобы не быть замеченным прежде времени. Центральный вход сторожила огромная скульптура медведя гризли, выполненная из меди. Он прошёл мимо зверя и нырнул в распахнувшиеся автоматические двери. Минуя модные бутики, магазины бытовой техники и сувенирные лавки, Грек остановился под вывеской «Кафе у юта», украшенного декорациями корабельной тематики. Адреналин бурлил в его жилах. Он поправил прическу, обтер о джинсы вспотевшие ладони, набрал полную грудь воздуха и, резко выдохнув вошёл во внутрь, переступая комингс. Якоря, компасы, морские часы, висящие на стенах, обслуживающий персонал, суетящийся во фланках корабельных вестовых с железными подносами в руках, тросы, столы в виде пороховых бочек и стулья в виде сундуков – все своим видом напоминало о их первой встрече. Грек осторожно прошёлся вокруг столов, но среди всей этой флотской идиллии Милады нигде не было. В расстроенных чувствах, под звук утихающего сердца, вновь вернувшегося от тревожного возбуждения к грустному умиранию, Грек занял одно из свободных мест возле панорамной витрины, глядящей на тротуар. Он сел таким образом, чтобы были видны и вход, и улица. Не глядя в меню, он попросил вестового кружку Флотского горячего шоколада. Именного его они пили с Миладой в тот день. Воспоминания о том времени плавно накрывали его тёплой морской волной. До знакомства здесь он видел Миладу шесть раз. Он наблюдал за её движениями, поведением и привычками, изучая её мимику, голос и манеру общения, когда она говорила с официантами или разговаривала по телефону. Чаще всего она сидела в углу помещения, рядом со стеллажом, на котором красовались алюминиевые модели разных кораблей, как раз в трёх столах, от того места, где сейчас сидел сам Грек. Тогда он наблюдал за милой незнакомкой, за женой богатого дяди, за обычной куклой, каких в его жизни было с десяток. Он изучал поведение жертвы, глупой, наивной и легкомысленной девочки, не подозревавшей о своей неминуемой участи. Но когда он подсел рядом и впервые услышал её ласковый голос, обращавшийся к нему, он уже слышал не голос жертвы, а голос самого близкого, самого родного и любимого человека. Тогда он впервые увидел глаза, каких никогда не видел, но всегда точно знал, что они есть. Её едва видимая застенчивость, лёгкий и почти прозрачный флирт, её изысканное чувство юмора и мелодичный смех вскружили ему голову с первых секунд их общения. Если бы он мог предположить, каким недосягаемым может быть то, что тогда находилось всего лишь в метре от него, если бы он знал тогда, какую боль он почувствует, потеряв так долго искомое, если бы он смог понять, что это и есть любовь, все бы было иначе. С тоской в глазах он безнадёжно глядел то в окно, то на вход. Каждый раз, когда кто-нибудь заходил в кафе, он резко вздрагивал, а затем, разочарованный, вновь возвращался к своим грустным мыслям. Один раз таким посетителем оказалась рыжеволосая девушка, а когда Грек с криком бросился навстречу и приблизился к ней, то увидел перед собой чужое лицо. Час сменял другой, и Грек все также сидел на прежнем месте. Последние лучи надежды вместе с лучами солнца плавно убывали за горизонт. Со сгущавшимися за окном сумерками сгущалась тоска. Людей в кафе становилось все меньше и меньше. Спустя ещё два часа, официант положил на стол книжку с счетом и известил о скором закрытии заведения. Стрелки часов указывали на двенадцать. Грек допил свой давно остывший шоколад и безнадежно глянул на улицу. Там за окном стоял уже знакомый ему мужчина, глядящий на него пустыми глазами. Впервые за все встречи с ним, Грек не испытал ни капли страха. Он совсем не боялся его, не чувствовал никакой угрозы, не видел никакой опасности. Теперь он всматривался в его уродливое лицо с долей сострадания и каплей любопытства. В этот раз лицо мужчины казалось Греку полным добра и любви. Он будто бы увидел его с другой стороны. Его морщинки возле покрытых шрамами глаз веяли мудростью, а широкий мужественный подбородок показывал все его благородство. Неожиданно для себя Греку вдруг стало интересно узнать о судьбе этого несчастного человека, ему хотелось услышать его голос, узнать его имя, поговорить с ним. «Кто ты?» – шепотом произнёс Грек. Затем он подвинулся поближе к витрине, чтобы чётче рассмотреть его лицо и оперся правой ладонью на стекло. Стоявший по ту сторону слепец также неожиданно приблизился и подняв левую руку, приложил ладонь точно по контуру ладони Грека. Уголки губ слепца приподнялись в умиротворённой улыбке. Грек улыбнулся ему в ответ. С этим прикосновением, отделявшимся лишь сантиметром прозрачного стекла, Грек почувствовал тепло и заботу. Давно забытое чувство нужности вдруг окутало его сердце, словно незнакомец знал, что он испытывал сейчас. В этом тепле было что-то необъяснимо отцовское, что-то из детства. Грек вспомнил себя маленьким мальчиком, чистым и светлым, чьё сознание ещё не знало обмана, чья душа ещё не знала грехов. Только сейчас он понял, насколько сгнило его нутро, насколько далеко он ушёл от истоков доброты и благородства, коими светился этот седовласый мужчина напротив. Он вспомнил о Миладе, о том, как жестоко и холоднокровно поступил по отношению к ней. Мысли снова вернулись к тем неудачным, провальным попыткам отыскать её, как вдруг его осенило – «Если он следил за мной, – подумал он, – значит, возможно он следил и за ней, и ему известен её адрес.» Он быстро оторвал руку от стекла и крикнул: «Жди меня там!», после чего пулей бросился к выходу, оставив на столе мобильный телефон, портмоне и неоплаченный счёт. Когда он добежал до витрины, седовласого мужчины уже не было на месте. Задыхаясь, Грек прокружился вокруг, оглядываясь по сторонам. Улица пустовала, рядом не было ни души. Из-за светодиодных лампочек, украшавших стены рядом стоящих зданий и фонарей, освещавших тротуар, небо над головой казалось чёрным, как смола. Безмолвный ветер с досадой кружил над землёй ненужный мусор. Одинокий и отчуждённый от своей природы гризли, стоявший позади, бросал на асфальт безликую тень. Неподалёку слышалось неприятное шуршание крыс. Ещё раз проскандировав пустую местность, Грек зашагал прямо, в ту сторону, откуда днём вышел с такси. Дойдя до центральной дороги, он остановился и вновь огляделся. Здесь, в округе можно было насчитать человек десять, но слепца среди них не было. Следуя слепой интуиции, Грек решил пойти вдоль дороги в сторону загорода. Он шёл долго, не чувствуя усталости. В этом бездумном поиске он совсем забыл о Вани, о деньгах, о всех их предыдущих аферах. Его мысли занимали только Милада и самое последнее связующее с ней звено, слепой незнакомец. Он продолжал идти. Иногда чутье заводило его в тихие жилые кварталы, с час гоняло его петлями по неосвещенным тропам, а после снова возвращало к дороге. Иногда он переходил на бег, а иногда останавливался. Один раз на пути к нему попыталась привязаться шайка уличных хулиганов. Когда он честно признался, в том, что ничего представляющего какую-то ценность, кроме потасканных внутренних органов, у него с собой нет, те сразу же отстали от него. Так, не замечая трущих на ногах мозолей, в один момент Грек вдруг понял, что забрёл на хорошо известную ему местность. Где-то тут, вдали от суетливого центра, на окраине города, неподалёку находился его дом. Интуиция повела его дальше. Он вновь вышел к уже знакомой ему центральной дороге и прошёл ещё четыре километра вперёд. Тем временем нежно розовая заря густым маслом плавно заливала небо. Город лениво просыпался от ночного сна. Придорожные фонари еще пытались конкурировать с невидимым светилом. Автомобили на дороге появлялись все чаще, но людей на улице ещё почти не было. Лишь изредка на пути встречались сонные, помятые лица, противящиеся началу нового дня. Грек миновал пустую трамвайную остановку, затем прошёл по узкой пешеходной дорожке, зажатой между массивным зданием и оградительным леером. В ста метрах, повернутый к нему спиной, таинственный незнакомец стоял на перекрёстке, выжидая светофор. Когда загорелся зелёный свет, и седовласый мужчина побрел на противоположную сторону, Грек быстро ринулся за ним. Он несколько раз вскрикнул ему в след. Слепой обернулся на крик, блеснув белыми шрамами и зашагал быстрее. Грек перебежал дорогу на красный и остановился у обочины. В очередной раз потеряв из виду свою цель, он осмотрелся по сторонам. Единственным местом, куда незнакомец мог так быстро скрыться в том открытом пространстве, был парк, ворота которого находились по левую сторону от него. Грек стремительно направился туда. Оказавшись на его территории, он добежал до невысокого холма, возвышавшегося над зеленой поляной, откуда вся округа была, как на ладони. Совсем неподалёку, в двадцати шагах от него, девушка в чёрном спортивном костюме делала утреннюю зарядку, чуть дальше, молодой парень дрессировал овчарку. Кроме них двух Грек большее никого не наблюдал. Он медленно подошёл к девушке и тяжело дыша заговорил: – Прошу прощения. – Да? – застыв в продольном шпагате, отозвалась она. – Вы не видели здесь слепого? Немного подумав, девушка отрицательно покачала головой. – У него все лицо в шрамах, – отдышка сбивала его речь, говорить давалось с трудом, – Он проходил рядом минуты две назад. Я думаю, вы могли видеть, куда он направился. – Боюсь, что ничем не могу помочь вам, – протянула в ответ спортсменка, после чего сразу же встала с газона и легкой трусцой удалилась на другую сторону поляны. Грек покружился вокруг, глазами пробежав по пустующему парку. Подышав еще с минуту, он направился к парню с собакой. – Добрый вечер. – Доброе, – подтягивая к себе вдруг насторожившегося пса, холодно поприветствовал низкорослый блондин. – Тут где-то гуляет седоволосый мужчина, лет сорока – сорока пяти, со шрамами на лице. Ты не видел, куда он пошёл? – Нет, не видел. – А раньше видел его где-нибудь? Может, здесь или в каком-нибудь другом месте? – Нет. В момент, когда светловолосый юноша отвечал, вдали, за его спиной Грек разглядел знакомый человеческий контур. Слепой неподвижно сидел на лавочке напротив озера. Грек сию же секунду резко сорвался с места. Он бежал так быстро, как никогда, стараясь ни на миг не спускать с него глаз. Только сейчас, в этом финальном спринте, все преодоленные им за ночь километры дали о себе знать. Каждый его шаг режущей болью впивался в ахилловое сухожилие. Его стопы пульсировали с такой же силой, с какой билось сердце в груди. Уставшие глаза сжигал ядовитый песок, а лицо горело красной кровью, как обмороженное. Когда он наконец добрался до финиша, лавочка уже была пуста. В эту же секунду Грек свалился на неё мешком. Не желая больше продолжать поиски, он тридцать минут сидел не шевелясь, в той же позе, в какой упало его обессиленное, бренное тело. Все, что изнутри заставляло его проделать весь этот длинный путь бесследно испарилось. Все его мысли исчезли. Тяжелое дыхание нехотя унялось. Его раскрасневшееся лицо плавно принимало естественный цвет. Боль в ногах постепенно отступила. И вдруг он почувствовал спокойствие. Он поднял уставшие веки и посмотрел вперед. Перед его глазами расстилалась невиданная ему ранее красота. Лучи восходящего солнца весело играли в озерной ряби, бросая озорные блики в зеленую листву, задорно шебаршащую на ветках пышного тополя. Застывшие на месте, ярко оранжевые кучевые облака любовались своим отражением в хрустальной воде. Как заботливая мать укрывает спящего ребёнка одеялом, едва видимый туман укрывал травянистую гладь. Оттуда, из росистой травы, вышедший на охоту одинокий кузнечик, лихо выскакивал в высь, в поиске добычи, а затем также бесследно исчезал, словно в бездне. Чёрные силуэты птиц парили в воздухе в грациозном танце, будто бы пытаясь передать всем вокруг свою бесконечную любовь к проснувшемуся небесному светиле. Все, что окружало Грека, что до этой секунды прибывало в мертвом оцепенении внезапно ожило и приобрело смысл. В этом сказочном мире не было ничего, что бы оставалось неподвижным. Эта сказка не была застывшей в одном мгновении картиной, она была динамичной, всегда текущей и никогда не останавливающейся. В эту секунду Грек понял, что эта сказка не была лишь здесь, она была везде, в каждой стране, в каждом городе, в каждом человеке, в каждом дереве, в каждой пылинке. Эта сказка и была жизнью. Она была всегда и во всем. Глава 11 После того, как Анвар принял предложение Виктории, жизнь его забила ключом, сияя яркими красками, не виданными ему раньше. Неожиданно наведавшиеся перемены полностью изменили его устоявшийся быт. С Викторией они стали – не разлей вода. Почти каждый день они посвящали знакомствам с искусственными деятелями разных уровней. Они общались с художниками всевозможных направлений, арт-дилероми, владельцами и основателями музеев, которые не только вдохновляли Анвара своими красивыми изречениями и специфическим взглядом на жизнь, но и мотивировали, одобряя идею его картин. По выходным Виктория водила его на выставки, разные презентации и светские мероприятия. С каждым новым днём Анвар все глубже и глубже погружался в этот новый неизведанный им мир искусства. Всякий раз он с нетерпением ждал окончания рабочего дня, чтобы поскорее узнать, что будет уготовано ему его прекрасным компаньоном на вечер. Возвращаясь домой, все свободное время Анвар посвящал своему творчеству. Иногда Виктория приходила к нему в гости, чтобы оценить уже написанные картины и дать советы по написанию новых. В самой работе с полотнами Виктория, как и обещала, занимала лишь наставническую роль. К своему удивлению, Анвар, действительно, развивался в своих навыках. Теперь он уже начинал чувствовать и запоминать фигуры изображаемых предметов, благодаря чему появилась возможность писать не только путём воссоздания мышечной памяти одного и того же пейзажа, но и импровизировать. Это делало его картины разнообразными и более понятными. Так на свет появилась одна из его любимых картин «Слепое древо». На ней были изображены три голые осенние березы, стоящие в одну линию, где первые две слева располагались почти вплотную друг к другу, а третья справа, на небольшом расстоянии от них. Солнце висело высоко за ними. Прямо перед деревьями, на укрытой жёлтыми опавшими листьями земле, лежали четыре четко вырисованные березовые тени: три из них полностью соответствовали своим владельцам, их ветки были голыми и безжизненными, а четвёртая тень, которая находилась между второй и третьей, принадлежавшая невидимой березе, была полностью окутана в пышную листву. Каждый день для Анвара был очередной ступенькой, ведущей к заветной мечте. Предвкушение невероятного пронзало его дрожью эйфории. И если раньше его счастье было подобно морскому штилю, то сейчас это счастье было похоже на бушующее цунами. Когда пришло время, Виктория с Анваром плавно перешли к организации выставки. Николай Венедиктович, давнишний знакомый Виктории согласился бесплатно предоставить павильон своего музея на целый месяц. Все остальные составляющие организации ложились на их плечи. Хотя процесс отнимал огромное количество сил и времени, Анвару он все же был интересным и даже приятным. Виктория, в основном, занималась самим павильоном, подготовкой экспозиции, правильной установкой света, подбором необходимых аксессуаров, и брэнд-воллом. Анвар больше отвечал за музыку, рекламу и угощения, которые должны были подаваться в день открытия выставки. За день до долгожданного события, когда все уже было готово и лишь ждало своего часа, Анвар пригласил Викторию на её любимый спектакль «Утиная охота». На протяжении всех действий спектакля Виктория описывала своему спутнику каждое событие, совершенное на сцене, чтобы не дать ему возможности потерять нить происходящего и заскучать. Однако ближе к концу сконцентрироваться на сюжете Анвару уже почти не удавалось. Его мысли теперь все время возвращались к завтрашнему дню. Волнение перед неизвестным, комом стояло в горле. С момента принятия предложения выставлять картины, он впервые засомневался в неминуемости собственного успеха. «Не было ли это ошибкой?» – спрашивал он себя, пока Виктория шептала ему что-то про стол на сцене. Во время последнего антракта они вышли на улицу. Анвар, потерянный в собственных думах, молча закурил. Виктория, заметившая его обеспокоенность, заговорила: – Поверьте мне, я знаю, о чем вы сейчас думаете. И я знаю, что вы испытываете. – Что же? – недоверчиво спросил Анвар. – Вас тревожат сомнения. Но вам не стоит поддаваться им. – Я никогда так не переживал, как сейчас? – жалостливым тоном признался Анвар, – Что, если мои попытки осуществить свою мечту обернуться для меня позорным провалом? Что, если люди не поймут меня, а слова о невидимости счастья из уст слепого будут восприняты зрителем такими же абсурдными, как и слова о бессмертии души из уст убийцы. Вдруг люди окажутся не способными увидеть то, что способен видеть я. – Я же способна, – спокойно ответила Виктория, – Знаете, совсем не важно, будет ли вас ждать успех или поражение, важно то, что вы идёте к своей цели. Не переживайте, я всегда буду рядом, как бы оно не обернулось. Вы просто устали и ваша усталость вылилась в стресс. Все будет хорошо в любом случае, поверьте мне. Её простые, но утешительные слова, как по волшебству вмиг откинули все его сомнения. Необъяснимая и совершенно беспричинная уверенность в грядущем успехе снова вернулась к нему также неожиданно, как и исчезла. – Верю, – расплывшись в улыбке сказал Анвар, – Спасибо вам. Я очень ценю то, что вы делаете для меня. – Завтра вас ждет важный день. Вам нужно выспаться, как следует. Предлагаю прямо сейчас отправиться домой. – Но как же последний акт? – Мы посмотрим его после операции, – весело ответила она. Когда они договорили, Виктория отлучилась, чтобы забрать пальто с гардероба. Анвар остался на улице, докуривая свою сигарету, мысленно репетируя заготовленную на завтрашний день речь. Из стен театра прозвучало оповещение о скором начале представления. Кто-то из стоявших на улице сразу же отправился в здание, некоторые ещё оставались снаружи. – Кирилл? – вдруг прозвучал женский удивленный голос в двух – трех метрах от Анвара. Кирилл ничего не отвечал женщине, словно находился в глубоком сне. – Кирилл, – как будто пытаясь разбудить Кирилла, чуть громче, но по-прежнему тихо кликнула женщина. Анвар навострил ухо, чтобы прислушаться к происходящему. Кроме женщины, теперь он больше никого не слышал рядом с собой. До людей, болтавших позади, у дверей театра, расстояние было явно больше, чем мог бы преодолеть её тихий клич. – Это ты? – снова прозвучало в его сторону. – Вы мне? – чувствуя дискомфортность собственного положения и всю глупость происходящего, неуверенно шёпотом переспросил Анвар, ткнув себя в грудь указательным пальцем. – Конечно тебе, – тихо отозвалась женщина, – Ты что, не узнаешь меня? – Простите, уважаемая, – заикаясь, неловко пробормотал Анвар, он ненавидел подобные ситуации, требовавшие от него признания в несовершенстве своего организма, когда люди не могли понять это самостоятельно, – но я не Кирилл и ваш голос мне слышен впервые. Тогда незнакомка быстро извинилась и тут же застучала каблуками прочь. Через несколько мгновений рядом уже была Виктория. – Пойдёмте? – Да, пожалуй, – медленно проговорил он. Они дошли до главной дороги и поймали такси. В пути они успели ещё несколько раз обсудить план и все детали завтрашнего дня. Когда машина остановилась у дома Анвара, Виктория пожелала ему доброй ночи и по-дружески чмокнула его в щёку. Попрощавшись, Анвар вылез из машины и прошёл в подъезд. Он не спеша поднялся на четвёртый этаж и отворил входную дверь своей уютной квартирки. С порога его, как всегда, встречала радостная Майя. Разувшись он сразу же прошёл в спальню, не раздеваясь, свалился на кровать и тут же уснул. Знаменательный день настал и долгожданное открытие выставки прошло лучше, чем все могли предполагать. Единственной проблемой в тот день оказалось лишь то, что Анвар долгое время не мог выйти на сцену из-за боязни публики. После речей Николая Венедиктовича, приглашённых художников и Виктории, когда пришло время слов Анвара, сам он стоял в уборной перед умывальником, в надежде, что о нем забудут. В те секунды одни лишь мысли о предстоящем выступлении перед публикой для него представлялись сущим адом. Когда Виктория нашла его в уборной, бледным и трясущимся, ей понадобилось всего пять минут, чтобы вновь пробудить в нем мужество и уверенность. И вот, спустя ещё двадцать минут Анвар, подобно величайшим из всех ораторов, с гордостью и непоколебимой стойкостью уже произносил со сцены завершающие слова своей пронзительной и чувственной речи. На протяжении всего мероприятия, гости, то по одному, то сразу толпами подходили к Анвару. Кто-то расспрашивал его о картинах, кто-то – о его недуге, одних интересовала личная жизнь, других – его предпочтения в музыке. Некоторые из посетителей подходили к нему, чтобы выразить своё восхищение, некоторые – чтобы поблагодарить. На открытии выставки также поприсутствовала и съемочная группа местного телевидения, которой, под большим натиском своей наставницы, Анвар все же согласился дать короткое интервью. Праздничная атмосфера не унималась до последнего, а поток людей не прекращался до самого закрытия музея. Проводив последнего гостя, Анвар с Викторией ещё пробыли в павильоне, в окружении молчаливых картин почти до самой ночи, прибирая оставленный торжеством беспорядок и подготавливая зал к следующему дню. В процессе они запивали сладкий вкус успеха кислым шампанским. Весь вечер они шутили и смеялись, пели и танцевали. Ликуя и веселясь, они праздновали достижение своей первой маленькой цели. И хотя это было лишь началом, ни он, ни она не сомневались в том, что этот день был отправной точкой на пути к победе. В ту ночь, вернувшись домой, Анвар сразу же лёг спать. Сон его был беспокойным. Почти каждый час он просыпался от кошмара. Несколько раз за ночь ему снился голос незнакомца из супермаркета. Утром ему приснилось, что он находится в горящем музее, где он пытался найти свою первую картину, чтобы спасти от обжигающих языков пламени. Когда он уже начал задыхаться угарным газом, ото сна его пробудил внезапный звонок. – Алло, – не успев отойти от паники, с отдышкой сказал он в трубку. – Анвар..., – заплаканным, дрожащим голосом произнесла Виктория. – Вы плачете? Что случилось? Виктория? – Я так счастлива! – навзрыд крикнула она, – Так счастлива! Ваши картины... Кто-то выкупил все ваши картины за десять миллионов. Анвар! – Подождите... Я не понимаю. – Анвар! Вы будете видеть! Вы сможете сделать операцию! Боже! Как я счастлива! – Объясните же мне, Виктория, я ни... – Мне позвонил агент и сказал, что нашёлся человек, желающий выкупить все картины за десять миллионов. Сам покупатель предпочёл остаться анонимом. Да это и не важно, Анвар! Какая разница? Главное, что вы сделали это! Вы сможете видеть! Вы сможете видеть, Анвар! Слышите? Анвар пытался произнести в ответ хоть что-нибудь, но губы его издавали лишь задыхающийся хрип. Он не мог не вдохнуть, не выдохнуть, словно вся скопившаяся в груди за десять лет боль в миг устремилась наружу, забив бронхи. За одну секунду он снова прошел всю свою осознанную жизнь, полную счастья и страданий, скуки и радости, любви и ненависти. Ему казалось, будто все дни тех прожитых лет были нужны только лишь для того, чтобы сегодня он мог услышать эти слова из уст плачущей от счастья Виктории, будто каждая минута, каждый миг его существования толкали его именно к этому мгновению. И сейчас это мгновение наконец настало. Глава 12 Погруженного в метафизическую тьму, Грека пробудила севшая на тыльную сторону ладони божья коровка. Словно забыв, где он, Грек осмотрелся по сторонам. Людей в парке было по-прежнему мало, слепца среди них он не наблюдал. Судя по высоте солнца, было около семи утра. Сказочное царство, обнаруженное Греком час назад, никуда не исчезло, и вновь увидев ту же красоту, он улыбнулся. Он дышал полной грудью, насыщая кислородом каждую клетку своего тела. Душа его находилась в непоколебимом спокойствии. Впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему живым. В тиши его внутреннего умиротворения оставался лишь один голос, беспокоивший его сердце, голос совести. Ему захотелось прямо сейчас рассказать все Миладе, признаться ей во всех своих грехах, открыться ей, подобно тому, как он открылся сегодня этому пейзажу, как он открылся сегодня самому себе. Семиточечная коровка по-прежнему красовалась на его руке. Загадав желание, Грек осторожно сдул её вдаль. На прощание окинув взором пейзаж, он поднялся со скамейки и направился в сторону ворот. Выйдя из парка на оживающую улицу, он остановился. Справа от него, у маленького придорожного ларька, стоял мужчина азиатской внешности. В одной руке он держал телефон, а в другой – сигарету. Грек не спеша приблизился к нему и заговорил: – Я извиняюсь. Азиат изумленно глянул на Грека, будто бы не ожидав увидеть живого человека. – Вы не могли бы одолжить мне свой телефон? Буквально, на одну минуту. Понимаете, я побежал за слепым и.… – поняв, какую несуразицу несёт, он резко остановился, – В общем, я потерял и телефон, и портмоне. Выручите? В ответ азиат начал что-то быстро говорить. Греку понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это не акцент, а совершенно другой язык. Тогда он перешёл на невербальное общение и приложив к уху кулак с оттопыренными мизинцем и большим пальцем, громко произнёс по слогам: – Те-ле-фон! – Ааа! Ни яо да ден хуа, ши пу ши? – оживленно промяукал азиат, показывая на свой мобильный. – Да-да! – обрадовавшись, что его поняли, кивая головой, крикнул Грек, – Шебарши, шебарши! Тот вежливо протянул ему свой телефон и Грек, поблагодарил его, откланявшись ему в пояс. Нервно затоптавшись на месте, он по памяти набрал номер Милады. В трубке раздался её голос: – Алло? Внутри Грека вдруг все перевернулось. Перед его глазами всплыл её образ. Сердце застонало жалостливым тоном. Он ощутил пустоту внутри, будто кто-то вырвал из него кусок плоти. Он жаждал рассказать Миладе о своих чувствах, о том, как он любит её, о том, что мир без неё пуст и бессмысленен, но он прекрасно осознавал, что сейчас это было не самое важное и, переборов крик сердца, он произнес: – Милада, милая, прости меня, умоляю! Выслушай меня, ты должна знать... – Грек, дорогой, – перебила она, – Я просила тебя, не звонить. Ты мне очень нравишься, правда, но мы не можем продолжать общение, прости. Мне жаль, но больше мы никогда не увидимся. – Да выслушай же меня! Не успел Грек договорить, как связь сорвалась. Когда он снова набрал её номер, в трубке уже слышались короткие гудки. И тем не менее, попытка не была безуспешной. Во время их короткого разговора, там, на другом конце провода, помимо голоса Милады он слышал ещё один – голос оператора аэропорта, объявлявшего о начале регистрации на один из рейсов. Вновь откланявшись, Грек вернул телефон владельцу и тут же бросился к дороге. Преграждая путь, он останавливал машины одну за одной, но ни один водитель не был готов выслушивать его. Тогда Грек побежал прямо по дороге против шерсти, стучась и заглядывая в окна сигналивших ему автомобилей. Наконец, один красный седан остановился, его окно опустилось вниз. За рулем сидела пышная брюнетка в солнцезащитных очках. – Могу я вам помочь? – вежливо поинтересовалась она. – Пожалуйста! – с молящей гримасой промолвил Грек, – Мне очень срочно нужно попасть в аэропорт. У меня нет ни телефона, ни денег, ни времени, но прошу вас, помочь мне! Клянусь, я не останусь в долгу. Немного подумав, женщина снова спросила: – А зачем вам в аэропорт? – Мне жизненно необходимо встретиться с одной девушкой, она сейчас там и думаю, скоро она улетит. Пожалуйста, – с щенячьими глазами, вновь проговорил Грек, – мне очень нужно туда. Я буду вечно благо... – Садитесь на заднее сиденье, – неожиданно произнесла она. Отблагодарив её, Грек резво запрыгнул в машину, и они сразу же тронулись. На первом перекрёстке женщина выкрутила руль влево и развернула авто. – Там сейчас пробка, – осведомила она. Ехали они довольно быстро. Грек нервно глядел на часы магнитолы, наблюдая, как бегут минуты. «Только бы не опоздать. Только бы не опоздать.» – повторял он в голове. – Вы расстались? – нежданно прозвучал голос женщины за рулём. – Простите? – Девушка в аэропорту. Вы с ней расстались? – А... Да. Это долгая история. Я сам виноват. – Мужики всегда виноваты. – Прошу прощения. Вы не позволите мне сделать пару звонков с вашего телефона? Она подняла очки на макушку и, взглянув на Грека через зеркало заднего вида, улыбнулась своими карими глазами. – Пожалуйста, сколько угодно, – добрым голосом ответила она. Взяв в руки телефон, Грек сразу же начал набирать тот же номер, но затем вдруг остановился. Он не мог так бездумно использовать свой последний шанс связаться с Миладой. Не было никакой гарантии того, что она станет слушать его и не заблокирует этот номер, как все предыдущие. Нужно было что-то другое. Он нашёл в интернете номер справочной службы аэропорта и позвонил туда. Из разговора с оператором он выяснил, что регистрация на ближайшие рейсы до Новосибирска, Орландо, Екатеринбурга, Лос-Анджелеса и Оттавы уже заканчивалась. Регистрация на остальные рейсы до Пунта-Кана, Владивостока, Тегерана и Баку начинались в течении часа. Угадать, куда именно она собирается лететь – было невозможно. Грек попытался вспомнить хоть что-нибудь из их прошлых разговоров, что бы могло помочь ему найти верный ориентир, но на его памяти не было ни единой зацепки. Тем временем красный седан уже покинул черту города и теперь они двигались по загородной трассе. По подсчётам Грека, до аэропорта оставалось ещё минут сорок. С момента, как он звонил ей последний раз от ларька, прошло полчаса. Минуты на магнитоле сменялись со стремительной скоростью. Ожидание становилось невыносимым. Уповать на чудо найти её там Грек больше не смел. Нужно было рассказать ей все прямо сейчас. Либо сейчас, либо никогда. Звонить Миладе было бессмысленно. Тогда Грек открыл на телефоне диктофон и ещё раз обдумав над словами, которые должен сказать, нажал кнопку записи: «Милада, пожалуйста, выслушай меня...» – до сих пор сконцентрированная на движении брюнетка за рулём в очередной раз блеснула на него через зеркало карими глазами, отчего Грек почувствовал робость. Он спрятался в угол, за пассажирское сиденье, и прикрыв ладошкой микрофон, продолжил, – «Ты можешь забыть меня, можешь ненавидеть или проклинать, это не важно, потому как я заслужил все сразу. Последнее, о чем я прошу тебя – прослушать эту запись. Это очень важно.» – он остановился на секунду, подбирая слова, – «Твой муж никого не нанимал для слежки за тобой. Вся эта история, с нашим знакомством, свиданиями, частным детективом, фотографиями, ультиматумом, это все – большая, хорошо продуманная афера. Грек, Лев, Кирилл, Майкл, Равим, Андрей, Тимофей, Валентин, Ян, Арсен – лишь часть моих вымышленных имён. Мое настоящее имя Анвар. Смоленский Анвар Олегович. Половину жизни я занимался тем, что наживался на жёнах богатых мужей. И сегодня я впервые искренни раскаиваюсь за все свои грехи. Я полюбил тебя. Полюбил всем сердцем, которое до сегодняшнего дня считал мертвым. Ты спасла меня, спасла мою жизнь, мою душу. Я знаю, что такое ничтожество, как я не заслуживает и секунды общения с тобой, также, как и не заслуживает дышать тем же воздухом, каким дышишь ты. Я не заслуживаю делить с тобой ни солнце, ни небо, ни звезды. И я не имею права говорить тебе все это. Я не имею права даже помнить твоё лицо, не имею права думать о тебе. Я не заслужил ни счастья, ни жизни, ни даже жалкого существования. Мне нет ни прощения, ни оправдания. Я обязан исчезнуть из твоей жизни навсегда, но я не могу. Не могу, потому что люблю тебя. Я стал другим. Я наконец ожил. И ожил я лишь благодаря любви. Прости меня». Он нажал на кнопку «стоп» и сообщением отправил запись на номер Милады. «Господи. Хоть бы она прослушала его.» – молил он про себя. Он выполз из своего укрытия и сел посередине, пододвигаясь поближе к водителю. – Спасибо вам огромное, – протягивая телефон брюнетке, поблагодарил он. – Надеюсь, ваши старания не пройдут даром, – улыбнувшись, отозвалась женщина, – Вы хороший человек, это видно. Думаю, вы заслуживаете быть с ней. Ну, а если не сложится ничего, значит не судьба. То, что уготовано нам ею, нам не под силу изменить. И если чело... Боже! Он успел заметить вылетевший на встречную полосу автомобиль. Столкновение. Удар. Темнота. Глава 13 Придя в себя, Анвар прислушался к окружению. Вместе с голосами врачей исчез и леденящий холод хирургической стали, и пронзительный писк бестеневых ламп. Теперь Анвару было тепло и уютно. – Есть кто-нибудь? – спросил он у тишины, приподнимаясь с койки. – Тише, тише. Не вставайте. Меня зовут Инна, я ваша сиделка. – Операция закончилась? – Пять часов назад. – Я умер? – Нет, – рассмеявшись, ответила Инна, – вы все задаёте этот вопрос. Сейчас вы находитесь в своей палате. Прошу вас, лягте обратно. Анвар улёгся, как приказали. Двигаться ему было тяжело, тело едва слушалось его. – Эм... – Инна, – угадав, что именно Анвар пытается вспомнить, быстро подсказала сиделка. – Да, Инна, прошу прощения. Можно мне воды, пожалуйста? – К сожалению, нет. Пить вам сейчас противопоказанно. Анвар тяжело вздохнул и прильнул руками к голове. Вся её верхняя часть, от макушки и до самого носа, была полностью перебинтована. Под бинтами поверх глаз также было что-то твёрдое и массивное. Оттуда, прямо из-под бинтов наружу выходил провод и тянулся до небольшого прибора, стоявшего рядом с койкой. В палату вошёл Приходько Эдуард Янович, лечащий врач Анвара. – Анвар Олегович, добрый вечер. Как ваше самочувствие? – Очень хочется пить, – пожаловался Анвар. – Придётся потерпеть ещё два часа, а пока можно смочить полость рта. Инночка, вы можете сделать перерыв. Сиделка Инна мгновенно исчезла, захлопнув за собой дверь. – Спешу обрадовать вас, Анвар Олегович, – продолжил врач, – операция прошла успешно. В обе сетчатки глаз мы имплантировали вам специальные чипы, которые будут брать на себя роль ваших поврежденных фоторецепторов. На короткий период, мы синхронизировали ваш бионический глаз со специальными очками, подключённые к аппарату, который будет служить трансформатором цифровых образов, получаемых через видео преобразователь вашего глаза, и, одновременно, проводником, передающим соответствующие получаемому изображению электромагнитные импульсы в кору головного мозга. В вашем случае с амнезией – это необходимо, поскольку мы не можем быть точно уверены в том, что символы, которые вы сейчас начнёте получать, смогут самостоятельно соединиться с хранящимися в коре мозга зрительными образами. Мы уже имели практику возвращения зрения людям, лишенных способности видеть более десяти лет, однако ваш случай, возможно, будет больше походить на возвращение зрения человеку с враждебной слепотой. И, вновь повторюсь, мы не можем знать, как поведёт себя ваш мозг. Как я уже говорил вам до операции, есть также высокая вероятность того что, начав получать зрительные сигналы, ваш мозг автоматически активирует дремлющие нейронные соединения, отвечающие за ваши воспоминания, через ассоциации. Поэтому, во время реабилитационного курса мы будем работать как над вашим зрением, так и над памятью. Как я уже сказал, ближайшие два часа пить противопоказано. И конечно же, строгое соблюдение постельного режима. Теперь к вашим ощущениям. Как чувствуете себя? Тошнота, боли, головокружение? – Кажется, все в порядке, – ответил Анвар. – Это прекрасно. Значит, отлеживаетесь, отдыхайте, а завтра с утра начнём работать. Ещё с минуту Эдуард Янович стоял молча, вероятно, читая его историю. Затем он попрощался и ушёл. Спустя ещё некоторое время в палату вернулась Инна. Молодая, двадцатисемилетняя девушка, недавно окончившая медицинский колледж, оказалась весьма приятной собеседницей. Несколько часов подряд они делились друг с другом историями из жизни. Анвар рассказал ей все, что знал о себе с момента пробуждения на операционном столе после аварии, до сегодняшнего пробуждения в палате. Инна рассказала о своей семье, об учебе, о работе. Когда она рассказывала о предыдущих пациентах, подвергшихся такой же операции, Анвар едва не заплакал. Он, как никто другой, мог знать, какого это – быть слепым, изображающим смирение, но тайно тешившимся надеждами на спасение. Инна рассказывала ему, какими счастливыми выглядели те люди, когда впервые за долгие годы вышли из вечной темноты и вновь прозрели. А теперь это счастье, возможно, могло ждать Анвара. Перед самым сном, когда Инна отлучилась, оставив его наедине, он отправил Виктории короткое аудиосообщение, где вкратце рассказал о своих делах, чтобы та не переживала. Затем он попытался записать аудио для своей подруги в Канаду, однако, так ничего и не отправил. За последние два месяца безмолвия в его жизни произошло так много событий, что он совершенно не знал, ни с чего начать, ни чем закончить своё письмо. К тому же, его сильно терзало чувство стыда за свое безвестное отсутствие, за то, что за последнее время он ни разу не попытался узнать, что происходит в её жизни и почему она не пишет. Ему было стыдно за то, что за эти два месяца он ни разу не позвонил своему самому близкому и заботливому другу, который поддерживал его на протяжении всех тех лет. Впервые за всю историю их знакомства он почувствовал, как связывающая их нить, стала постепенно рваться. Он слушал записанное аудио со своим голосом несколько раз, затем удалял её, делал новую запись, вновь прослушивал и вновь удалял. Снова и снова он повторял один и тот же алгоритм действий, но все эти слова, которые он произносил, никак не могли передать то, что он в действительности хотел сказать ей. Когда в палату вернулась Инна, Анвар решил отложить свои попытки до более благоприятного момента. Он убрал телефон на стоящий рядом с койкой аппарат и под затихающие отголоски собственного же голоса отправился в мир снов. Утром следующего дня, сразу после завтрака, в палату к Анвару пришёл Эдуард Янович. Когда доктор размотал бинты на его голове, Анвар не поверил своим глазам. Он видел свет. Буря эмоций подхватила его сознание и унесла куда-то ввысь, прочь от собственного тела. Чувства, которые он испытывал, не имели ничего общего с счастьем, это было что-то совершенно новое, что-то неизвестное ему, это был полет. Он словно перенесся в иной мир, в параллельную вселенную, где не существовало ни времени, ни пространства, где законы физики не имели никакой силы и были лишь чей-то глупой выдумкой. Он плакал и смеялся, разглядывая этот фантастический мир – вот овальная голова, что-то говорящего ему доктора, с круглыми глазами и треугольным ртом, а за ней прямоугольная дверь, возле которой на четырёх тонких длинных ножках стояло что-то большое; на поверхности этого громоздкого предмета было ещё что-то формы усеченного конуса, похожее на вазу, кружку или мусорное ведро; над головой, небольшими квадратами вряд висело множество длинных цилиндрических штук, по форме напоминавших шариковые ручки, они излучали свет и иногда исчезали на долю секунды, а затем тут же появлялись. Чем дольше Анвар прибывал в этом мире, тем больше деталей он замечал. – Анвар Олегович! – вдруг разбудил его голос доктора. – Я вижу, – не снимая улыбку с лица, констатировал Анвар. Рот доктора принял дугообразную форму. Его круглые глаза сплюснулись в продолговатые овалы. – Скажите, что вы видите? – спросил Эдуард Янович. – Вижу ваше лицо, вижу дверь, там, рядом с ней, то ли стол, то ли тумба. Аппарат вот вижу. Вон, сзади окно. Вижу, как из него сочится свет. – Это лучше, чем мы могли ожидать, – возбужденно промолвил доктор, конспектируя что-то в своей тетради, – прекрасно, Анвар, прекрасно! – Боже, я вижу! – продолжал восхищаться Анвар, разглядывая все вокруг. Эдуард Янович дождался, возвращения в чувства своего восторженного пациента, а затем медленно перешёл к тестам. В первом из них Анвару нужно было описывать увиденное на картинках и фотографиях. Поначалу Анвар никак не справлялся с заданием. Как оказалось, сложность заключалась в том, что далеко не все предметы он мог назвать своими именами, так как не знал, каковы они наощупь. Он с легкостью мог охарактеризовать предметы по форме или размеру, но что именно он видит, мог только угадать. Однако, со временем, правильных описаний становилось все больше, что весьма приятно удивляло доктора. Второй тест требовал от Анвара определения движения объектов в пространстве – какие из часов стоят, а какие идут, какой из двух шаров катится быстрее, какой из мячей скачет на месте, а какой уходит вбок. С этим Анвар справлялся без труда, тогда как последний тест, ориентированный на распознание цветов, он полностью провалил – изображение, которое Анвар получал, было полностью в черно-белых тонах. В самом конце Анвару была продемонстрирована фотография, показавшаяся ему знакомой. Только когда врач начал задавать наводящие вопросы, Анвар узнал её. Это было фото той самой картины с березами. Перед операцией Эдуард Янович специально попросил Викторию подготовить что-нибудь, что Анвар мог бы вспомнить, но, как он сказал, не мог даже надеяться на такой результат. Со слов Эдуарда, это было ошеломительным успехом. Когда с тестами было покончено, Анвар в приподнятых чувствах отправился на обед в столовую. Он полностью ориентировался в пространстве самостоятельно, Инна же только сопровождала его, катя рядом с ним аппарат, к которому были подключены очки Анвара. Новые, неизвестные ему ощущения не переставали щекотать его взбудораженный ум. То, что раньше было спрятано от него, теперь он мог наблюдать собственными глазами. Он как ребёнок радовался, когда его взор падал на что-то новое, ещё невиданное им. По пути в столовую он останавливался каждый метр, чтобы разглядеть какую-нибудь мелочь, мимо которой обычный человек прошёл бы, не заметив. Вот он любуется бутонами бальзамина, вот он рассматривает капельницу, затем каталку, узоры на кафельной плитке. Но больше всего ему нравилось смотреть на людей. Инна, была низкорослой, пышной девушкой, с длинными волосами. Губы её были маленькие и пухлые, и когда находились в покое, были похожи на сердечко. Шея у неё была короткая, почти невидимая, и когда она резко поворачивала голову в сторону, то напоминала курочку. После обеда, на обратном пути до палаты, Анвар уговорил свою сиделку позволить ему катить аппарат самостоятельно. Как оказалось, это было совсем не сложно и чем-то даже напоминало обычную прогулку с Майей. Теперь он и вовсе не нуждался в чьей-либо помощи во время передвижения. В следующий день, сразу после очередных тестов, Анвара навестила Виктория. Стриженная под каре, с большими круглыми глазами, ярко выраженными скулами, маленьким, немного курносым носиком хрупкая девушка была чуть выше сиделки Инны и почти в полтора раза худее её. Анвар сразу же узнал её, как только ее фигура появилась в дверном проёме палаты. В её слабом и с виду беззащитном телосложении было что-то из её характера, что-то не пробивное, мощное и напористое. Если бы Анвара попросили описать её внешность после операции до этой встречи, он бы описал её именно так, какой видел сейчас. Миниатюрная девушка переступила порог и тут же бросилась к Анвару. Они сплелись в тёплом, дружеском объятии, словно влюблённые, вновь встретившиеся после долгой разлуки. Не желая мешать, Инна оставила их наедине. Они уселись друг напротив друга, и проболтали целых два часа. Анвар, как никогда, был рад встрече с ней, окрылённый, он лепетал почти без остановки, делясь с ней обо всем, что видел, что ел, что пил, что слышал и о чем думал эти два дня. Заикаясь, он пытался передать словами вчерашние ощущения, которые испытал, впервые увидев свет, пытался описать, какое счастье, какую лёгкость и свободу он испытывает, он делился этим светом с девушкой, сидящей напротив него, делился этой радостью, этой невесомостью, этой независимостью, он пытался донести, как это прекрасно – видеть. «Я бесконечно благодарен вам, Виктория, за все то, что вы сделали для меня» – не переставал он рассыпаться в чувствительных благодарностях, – «Вы помогли мне выбраться из лабиринта беспощадной тьмы, вы вызволили меня из цепких лап недуга, спасли от пленного рабства. Без вас я бы не нашёл выход оттуда, без вас я бы остался там навсегда. Вы спасли меня. И я благодарен судьбе за нашу встречу, я благодарен вам.» Виктория держала руку у своего рта, скрывая сжатые губы. Трогательные слова мужчины в громоздких чёрных очках касались самого её сердца. Если бы Анвар уже мог различать цвета, он бы увидел, как впалые щеки девушки заливаются багровой краской. Внезапно прозвучал стук и дверь палаты чуть отворилась. В образовавшейся щели появилась виноватое, просящее прощение, лицо Инны. Она торопливо известила Анвара о скором обеде и сразу же скрылась обратно. – Что ж, мне пора, – поднимаясь со стула, на котором обычно сидел доктор Приходько, с легкой досадой в голосе напомнила Виктория. – Я надеюсь, мы скоро вновь увидимся. – Непременно. Вас скоро выпишут. Не забывайте, что мы все ждём вашего возвращения, и я, и Майя, и ценители вашего искусства. Кстати, забыла упомянуть. Агенты покупателя не стали настаивать на скорой передаче приобретенного имущества и позволили продолжить выставку экспонатов до изначально спланированной даты закрытия. С чем я вас поздравляю. – Весьма щедро с их стороны, – задумчиво произнёс он, – Скажите, а покупатель так и не представился? – Нет, – коротко ответила Виктория. Волоча перед собой тихо скрежещущий подшипниками аппарат, Анвар проводил Викторию до лифта, где вновь обнявшись, они попрощались. С каждым днем реабилитационного периода тестовые показатели Анвара росли вверх. Так, уже на шестой день после операции Анвар начал видеть и распознавать цвета. Это было очередным потрясением для него. Окружавший его мир, был бесконечно богат яркими красками, изобилие его оттенков поражало Анвара. Все, что он мог увидеть и даже вообразить в своих мыслях, имело свой цвет. Его руки, сланцы на ногах, волосы Инны, компот в столовой, дверные ручки, телевизор в зале отдыха, потолок, все имело свой собственный и неповторимый цвет. Каждый предмет был насыщен жизнью и сиял своей индивидуальностью. Даже такие, как могло бы показаться с первого взгляда, одинаковые по цвету лепестки бальзамина, красующегося на длинной жардиньерке в коридоре, на самом деле сильно отличались друг от друга по тональности. Белый цвет выстиранных халатов врачей и медсестёр также был разных оттенков. Эта невообразимая игра красок была похожа на хаотичную гармонию или гармоничный хаос, где не было никакой взаимосвязи или системы, но было строгое соблюдение правил, где любой предмет мог быть исключительно своего цвета. Анвар мог часами сидеть у окна своей палаты, заглядываясь на рисовавшиеся под ним разноцветные просторы, так сладко манящие и одновременно пугающие свой неизвестностью. Тринадцатого июня, в полдень, во время очередного планового осмотра, Эдуард Янович впервые снял с Анвара электронные очки. Очки представляли собой огромную, чёрную маску, с кучей лямок, проводов и индикаторов, по форме и конструкции напоминавшую водолазную. Освободившись от неё, Анвар сразу же почувствовал облегчение, как будто сняв тесную обувь после долгого рабочего дня. – Та-а-а-а-к.…, – протянул сидевший на своём стуле доктор, застывший с открытой перед собой тетрадью, с хищным прищуром вглядываясь в глаза своего пациента, – что теперь видим? Меня видите? – Цвета, кажется, стали чуть тусклей, – оглядываясь по сторонам, неуверенно ответил Анвар. Эдуард Янович быстро заелозил ручкой по листку тетради. Затем достал уже знакомые Анвару картинки и начал задавать все те же заученные вопросы. Потом он попросил Анвара коснуться кончика собственного носа, потом встать и пройти до двери и обратно, потом подпрыгнуть. Снова начеркав что-то на бумаге, он со вздохом произнёс: – Все, Анвар Олегович. – Что, все? – недоуменно вопросил Анвар. – Послезавтра вас выпишем. Позвоните Виктории, попросите её, чтобы она пришла встретить вас. Ваше зрение в порядке, но первое время лучше воздержаться от самостоятельных прогулок по городу. Я выпишу вам рецепт на кое-какие препараты, а также витамины, которые вам будет необходимо пропить. Также я вам настоятельно рекомендую наведаться к нам в следующем месяце, как бы хорошо вы себя не чувствовали. Это необходимо для предотвращения регрессии, ну, и конечно же, в случае ухудшения самочувствия сразу же к нам, – затем он захлопнул тетрадь и положив свою худую руку на плечо Анвара, с улыбкой произнёс, – «С возвращением, Анвар Олегович.» С этими словами доктор ушёл, закрыв за собой дверь. Анвар стоял один посреди палаты, глядя на бесхозно брошенный чёрный аппарат на колесиках. Теперь Анвар был свободен от него. Он был свободен от всего, к чему раньше был привязан. Осознание того завораживало и пугало. Сейчас оставалось лишь дотерпеть до послезавтра, где его уже поджидал открытый океан возможностей. Размышляя о грядущей жизни и о том, чем бы он хотел заниматься, Анвар бродил по коридорам больницы, шаркая подошвой сланцев о кафельную плитку. Он дошёл до зала отдыха, где почти никого не было. Два молодых парня играли в пинг-понг, ближе к окну, рядом с молчавшим телевизором четверо мужчин пожилого возраста играли в домино. Он доброжелательно окинул взором происходящее и зашагал дальше, направившись в уборную. Зайдя вовнутрь и остановившись напротив умывальника, Анвар посмотрел в висящее над краном овальное зеркало. Оттуда, в отражении, с первобытным любопытством на Анвара глазел седовласый мужчина средних лет. В его мутноватых, словно покрытых матовой пеленой, серых глазах наблюдалась необычайная глубина, темная и таинственная, как дно Марианского жёлоба. Морщины на его лице узором переплетались с бледными шрамами, образуя паутину прожитых лет. От горизонтальной линии шрама, нарисованной на горбинке, нос его уходил чуть вправо. Мужественный подбородок мужчины вместе с впалыми щеками были покрыты едва видимой серой щетиной. Анвар вспомнил этого человека. Когда-то давно, ещё до аварии, когда все было по-другому, он уже виделся с ним. Точно также, таким же холодным взглядом, как и сейчас, десять лет назад этот мужчина смотрел на Анвара из зеркала офисного лифта. Этот же мужчина смотрел на него и из отражения стекла дверей вагона, и из отражения стекла задней двери автомобиля, проезжавшего рядом. В лице этого несчастного человека Анвар, неожиданно, узнал себя. Каждый сантиметр шрамов, вьющихся на его лице, Анвар почувствовал собственной кожей. Он испытал ноющую боль тех швов, уродовавших его глаза, испытал всю боль, что хранил его взгляд, взгляд, который принадлежал тому самому человеку, чьё отражение в витрине кафе “У юта» прикладывало ладонь к стеклу. Взгляд, отражение которого, он ловил на себе тогда и ловит на себе сейчас, в эту секунду. Взгляд, который принадлежал ему самому. Картины его прошлой жизни, спрятанные тёмной мглой, одна за другой, внезапно начали врезаться в голову тяжелыми ударами. Анвар вспомнил своё детство, вспомнил лица родителей и как они улыбались ему. Вспомнил перемены в школе, девочку Асю, сидящую с ним за одной партой. Он вспомнил, как они с родителями переехали в другой город и как в первый же день его избили дворовые хулиганы. Вспомнил, как с друзьями играли в снежки зимой, как лепили снеговиков и прятались от собаки соседского мальчика. Все эти фрагменты всплывали перед ним настолько отчетливо, словно события происходили в настоящий момент прямо у него на глазах. Он вспомнил университет, вспомнил, как подрабатывал на автомойке, как однажды поцарапал чёрный Бентли, а затем ловко спихнул все на своего сменщика. Вспомнил, как познакомился с Иваном, учившимся тогда на пятом курсе юридического факультета, как они напивались в местном баре, как пытались заработать на всём, что попадалось под руку. Он вспомнил их первую аферу, вспомнил, как это было отвратно и мерзко – обманом тащить девушку в постель ради наживы, вспомнил ехидное лицо Вани, пересчитывавшего первый гонорар. Он вспомнил все и всех, он вспомнил всю свою жизнь, все свои подлые поступки и грехи. «Боже, что я натворил!» – прошептал он, вдруг вспомнив имя их последней жертвы. «Нет. Нет. Нет, этого не может быть!» – зеркальное отражение мужчины испуганно вздрогнуло. Острая боль сталью сдавила виски, в глазах задвоилось. Едва держась на ногах, Анвар наклонился к раковине, чтобы умыть лицо. Ни отмыть совесть, ни излечить раны, ни даже привести его в чувства, вода оказалась неспособна. Анвар вновь посмотрел на седовласого в зеркале: зрачки его бешено бегали по сторонам, рот его быстро глотал воздух. «Почему?» – спросил он у собственного отражения, но то не ответило. В суетящихся глазах чудовища, стоявшего напротив, Анвар пытался найти ответ на свой вопрос, но находил лишь страх. Страх перед самим собой, страх перед обречённостью делить свою душу с грехами собственного прошлого, делить своё тело с тем, кто не испытывал этого страха, с тем, кто совершил все это. Глядя в лицо напуганного чудовища, Анвар пытался понять, что подвигло его на эти проступки, что заставило его пасть столь низко и чья в этом вина. Кого винить в том, что душа его сгнила задолго до того, как он узнал о её существовании? Есть ли он то самое чудовище, если склонен считать чудовищными проступки своего прошлого? Имеет ли он право оправдывать себя тем, что изменился? Подобно тому, как тонущий бултыхается в воде, хватаясь за воздух, Анвар бултыхался в своих воспоминаниях, пытаясь ухватиться за истину, но вместо истинны попадались лишь очередные проявления алчности, лжи и предательства. Его поступкам не было оправданий, не было никакого логического объяснения его поведению, нельзя было обвинить родителей или общество, правительство или школьных учителей в том, что он был именно таким. Такова была его сущность, таковым он был сам. Спотыкаясь, Анвар вышел из уборной и зашагал вперёд. Полный смысла и красок мир, радовавший его ещё каких-то пять минут назад, внезапно исчез, вместо него пред глазами рисовались лишь катакомбы рухнувших мечтаний. Преодолев длинный пустой коридор, он подошёл к лифту и обессилено надавил на стрелку вниз. Двери разъехались в стороны и Анвар снова увидел своё уродливое лицо в зеркале, что с новой болью въедалось в ноющие раны. Он спустился на первый этаж и прямиком направился к выходу. Трудом отворив тяжелую парадную дверь, он выбрел наружу. Спускаясь по главной лестницъе, в чёрных спортивных штанах, белом махровом халате и бежевых домашних тапочках, из оставленной позади двери, Анвар ещё слышал доносившееся из чьих-то уст эхо своего имени. Ускорив темп, он быстро преодолел лестницу, затем перешёл дорогу по зебре и двинул в сторону оживленной улицы, где его уже точно не смогут найти. Продираясь сквозь густой туман, плывший перед глазами, Анвар, уставши брёл по тротуарам, игнорируя окружающий его мир. Он не обращал внимания ни на презрительные взгляды прохожих, ни на светящее над головой солнце, ни на свист ветра. Все было бессмысленно и мертво. Анвар просто шёл вперёд. Сквозь гниль и похоть, сквозь алчность и меркантильность, он шёл сквозь этот мерзкий мир, олицетворением которого сам и был. Внутри халата, сбоку вдруг что-то завибрировало. Анвар вынул из кармана свой мобильный телефон. На дисплее высвечивались неизвестные цифры. «Должно быть, Эдуард Янович.» – подумал Анвар и сбросил звонок. Не прошло и двух секунд, как телефон вновь задребезжал в тревоге, а затем ещё раз и ещё. Когда Анвар спустился в метро, звонки прекратились. Не глядя по сторонам, погруженный в собственные мысли, он с безразличием расталкивал идущих перед собой людей. Он перепрыгнул через турникет, ещё раз спустился вниз по эскалатору и, минуя вахтенную будку, подошёл к краю платформы. Слева вдали, из чёрного сырого тоннеля, словно лавинный выброс из жерла вулкана, стремительно мчался, прожигающий тьму ярким желтым светом, поездной состав. Анвар посмотрел вниз на дрожащие рельсы и сглотнул слюну, смочив пересохшее горло. Люди подоспевали к приближающемуся составу. Вокруг вдруг стало тесно. Приближаясь, поезд двигался все медленней и в конце, с пронзительным скрипом застыл на месте. Двери распахнулись и живой поток, хлынувший сзади, затолкал Анвара вовнутрь. Он проехал семь станций, потом сошёл и пересел на синюю ветку. Там он ехал ещё двадцать минут, а после чего вышел на станции «Березовый сад». Едва он покинул стены метрополитена, телефон вновь разразился дрожью. На этот раз дисплей показывал имя Виктории. Не раздумывая ни секунды, Анвар с силой швырнул трубку в твёрдый асфальт под ногами. Мелкие осколки стекла и пластика резво разлетелись по сторонам. Пока солнце медленно закатывалось за крыши высоких домов, Анвар продолжал идти. Его бежевые тапочки окрасились в чёрный цвет, тело его было обессилено, а по коже бежал легкий озноб. Спустившиеся на землю сумерки, превращали деревья, дома, фигуры людей в невидимые. Анвар остановился и осмотрелся вокруг. Зелёный аптечный крест, светящийся во тьме и круглосуточный магазин, расположенный рядом, лежали по левую руку; справа, через узкую межквартальную дорожку, в глуби улицы спального района, укрывшись между чёрными многоэтажными домами, пряталась детская игровая площадка – это было до боли знакомое ему место. Именно тут, на этой улице, он последний раз воочию зрел черты лица своей подруги, когда провожал её до такси из съемного логова. «Что же я натворил.» – тихо произнёс Анвар под нос, прокручивая в голове воспоминания о том утре, о том, как автомобиль трогается от обочины и устремляется в недостижимую даль. «Если бы я только мог знать, как все обернётся.» – подумал он. Но как бы он не сожалел о случившимся, прошлого не изменить и все, что произошло уже было необратимо. Единственным, представляющимся возможным, был лишь выбор отношения к этой реальности: принять её, как неоспоримое данное или же вновь перевоплотиться в добродушного и мудрого Анвара, трагично утерявшего зрение и память в результате ужасной автомобильной аварии; быть несчастным зрячим, или счастливым слепым. Прохладный ветер задувал под шалевый воротник халата и, пронизывая легкую ткань футболки, обвеивал кожу, пробирая дрожью до самых костей. Анвар поморщился, ни то от холода, ни то от отвращения к самому себе и медленно зашагал по знакомой дорожке прямиком к подъезду своей когда-то съёмной квартиры. Он прошёл парадную, уставши преодолел лестничный пролёт, а затем зашёл в лифт. Стены этого жилого дома напоминали ему о Миладе. Воспоминания о той самой, секунду за секундой, становились ярче и ярче, врезаясь в память все сильнее. Анвар увидел её пухлые, сладкие губы, её ядовито-пьянящие изумрудные глаза, рыжие, словно пламя разожженного во тьме костра длинные волосы, её утонченные линии, изящными волнами уходящие от висков к скулам, затем к её ямочкам на щеках, к нежному подбородку и вниз, по шее к хрупким ключицам. Он видел, как сияя в лучезарной улыбке, легким движением руки она убирает локоны волос со своей бархатной щеки и прячет за ушком. Он видел ангельское создание, которому больше не имел права попадаться на глаза, не имел права встречаться в мыслях и звучать в динамике телефона. Анвар нажал на верхнюю кнопку панели управления и лифт дёрнулся вверх. Цифры на табло быстро сменялись по возрастанию: пять, шесть, десять, пятнадцать, двадцать. «Также быстро пролетают и года.» – с тоской подумал Анвар. Мы поднимаемся наверх, выше и выше. Кто-то поднимется до седьмого этажа, кто-то до пятьдесят-третьего, а кто-то и до сотого. Но как бы высоко мы не взбирались, рано или поздно лифт останавливается, и мы выходим. Выходим мы не там, где хотим, а там, где нам нужно, на том этаже, на котором нам необходимо выйти. Затем мы подходим к окну и смотрим вниз, оценивая высоту, проделанный нами путь. Иногда мы восторгаемся этой высотой, а иногда и нет. У каждого свой этаж, но не каждый доволен его порядковым номером. И тем не менее, каким бы не был номер этажа, мы уже не смотрим вверх, как делали это, находясь снаружи, на земле, в самом начале, мечтая вскарабкаться ввысь к небу, мы смотрим вниз, потому как именно это расстояние есть наш путь, есть то, что мы прожили, то что мы преодолели, то, что мы имеем. Но что имел Анвар? На табло высветилось число из двух троек. Мягкий предупредительный гонг напомнил Анвару о том, что пора выходить. Анвар медленно прошёл по длинному коридору до самого конца. На двери, ведущей к пожарной лестнице, висел все тот же самый амбарный замок. На внешней стороне выступа дверного проема лежал все тот же самый ключ. Удивительно, насколько, порой, время бывает противоречивым. Что-то меняется, а что-то остаётся прежним. Окружавший его внешний мир нисколько не изменился. И эта дверь, и этот пыльный ключ, лишь слегка украшенные мудрой коррозией, были абсолютно теми же, что и десять лет назад. Но был ли тем же Анвар? Изменился ли он с того дня? Он приобретал новые знания, новый опыт, которые затем откладывались в его голове на полке воспоминаний, приобретал новые морщины, новые шрамы, как и ключ, покрывающийся новым слоем пыли. Но внутри он был тем же самым Анваром. Тем же самым человеком, который был рождён в декабре и назван своим именем, человеком, с тем же самым сердцем внутри, с той же группой крови, с тем же прошлым. Но если бы его память не вернулась сегодня, не вернулась бы никогда, был ли бы он иным человеком? Приобретая знания, мы формируем сознание, но если стереть все хранящиеся файлы, подобно тому, как стираются данные при форматировании жесткого диска, можно ли назвать человека или компьютер – другими? Нет. Другой можно будет назвать личность. Это будет личность иных взглядов, иной парадигмы, иных вкусов и иного мировоззрения, но сам человек останется неизменным, как и его душа, сущность и прошлое. Анвар отворил замок и, набрав полные лёгкие воздуха, двинулся вперёд. Минуя лестничный пролёт, он вышел на крышу. Крадучись, он стал приближаться к тому же месту, где в ту ночь они стояли с Миладой. Подойдя вплотную к балюстраде, Анвар остановился, и облокотившись, наклонился, чтобы посмотреть вниз. Там, внизу, в разноцветных ярких огоньках, бегающих в хаотичном порядке, можно было увидеть чужие жизни. Но Анвар видел лишь свою. Он смотрел вниз, в прошлое и пытался понять, зачем все это было нужно. Он пытался понять, какой смысл был в его прожитой жизни. И было ли это жизнью или лишь фантомным путешествием из ниоткуда в никуда, прозрачным, молчаливым, неосязаемым существованием. «Что потеряет этот мир, не обнаружив меня в списке живых?» – думал он, – «Каким будет завтрашнее утро, если меня просто не станет?». Недолго помешкав, Анвар перекинул правую ногу через бетонную преграду, затем осторожно подтянулся и перекинул левую, сев, свесив ноги вниз, держась руками за внутренний край балюстрады. Теперь высота казалось страшной. Анвар почувствовал легкое головокружение. Свешанные вниз ноги сводило от ощущения пропасти. Тело его лихорадочно тряслось. Он ухватился покрепче и сдвинулся чуть ближе к краю, затем нервно сглотнул. Ветер вдруг взвыл с неожиданной силой. Анвар напряг своё тело, чтобы удержаться и задел ногой небольшой выступ. Правый тапок соскользнул с ноги и подхваченный потоком воздуха, танцуя устремился в прорость, постепенно исчезая из вида. Попытавшись перевести дух, Анвар глубоко вдохнул и закрыл глаза. – Прошу тебя, не делай этого, – вдруг прозвучало за спиной. В это же мгновение в груди Анвара что-то сжалось. Нежный голос Милады был слышен настолько отчетливо, что ему на миг показалось, будто это реальность. Он резко открыл глаза и уставился вперёд, прислушиваясь к тишине. Кроме шума засыпающего города и воя ветра Анвар ничего не слышал, оглядываться же назад, чтобы проверить, он не смел. Он не знал, чего боялся больше – увидеть Миладу за спиной или пустую крышу, спрыгнуть и умереть или остаться жить. – Анвар, пожалуйста, слезь оттуда, – вновь прозвучал голос Милады. В горле встал ком, слезы без спроса подкатили к глазам, размазывая городские огни. Сердце разрывалось в чудовищном крике страданий. Этот ласковый голос опьянял его, обезоруживал и уносил куда-то далеко. Всем своим нутром Анвар мечтал обернуться, чтобы увидеть её лицо, увериться в том, что она здесь, что она пришла, что она существует, но чувство вины и стыда перед ней сжирали его лишь от допущения тех мыслей. – Почему ты не в Канаде? – дрожащим голосом тихо спросил Анвар. – Ты забыл? Я несколько раз говорила тебе, что возвращаюсь двенадцатого числа. Сегодня тринадцатое. Я узнала, в какой больнице ты лежишь и приехала сегодня к тебе, в надежде сделать сюрприз. Но когда в приемной я назвала твою фамилию, мне сказали, что ты сбежал, а на звонки не отвечаешь. Я сразу же начала переживать и отправилась искать тебя. – Подожди, подожди! – по-прежнему не оборачиваясь, быстро проговорил Анвар, обращаясь в сторону тёмного горда, – откуда ты знала, что я в больнице? – Мне сказала твоя подруга Виктория. – Ты с ней знакома? – Только из телефонных разговоров, – ответила Милада нежным голосом, – Анвар, пожалуйста, слезь оттуда. Ветер снова заныл томным воем. По коже пробежал холод. Анвар пододвинулся обратно, подальше от края. Все ещё боясь смотреть назад, глядя в ту же даль, он спросил: – Это ты купила картины? – Какая разница, Анвар? Я или не я! Ты теперь снова можешь видеть и это здесь важно! Ты так долго шёл к этому дню, так хотел этого, а сейчас ты здесь, сидишь, свесив ноги, глядя на пустой мир! Ты мечтал вернуть себе зрение, чтобы увидеть, как сокращается расстояние до асфальта? Слезь оттуда, слышишь? – Зачем ты купила их? – Боже, Анвар! – воскликнула Милада – Ты хоть себя слышишь? Купила, потому что мне они нравятся. Я прочла новость, увидела твоё интервью, увидела фото твоих картин и захотела их купить. В этом нет ничего плохого. – Хорошо, – перебил Анвар, сдерживая слезы. Затем, в попытке сосредоточиться он наполнил воздухом лёгкие и резко выдохнул, набрался смелости и быстро произнёс, – Ко мне вернулась память. Я вспомнил все, что было до аварии. – Я это поняла сразу же, как только узнала, что ты убежал из больницы. И, признаться, я очень рада этому, хотя и боялась, что так произойдёт, – затем она сделала паузу и немного помолчав, продолжила, – Знаешь, в тот вечер, когда мы были на этой крыше, когда мы целовались, мне почему-то казалось, что мы больше не увидимся. И тогда я была права только наполовину, потому как после той встречи, ты меня больше не видел, а видела лишь я тебя. Сейчас мне бы хотелось, чтобы я оказалась полностью неправа. И для того, чтобы я получила это, тебе нужно просто обернуться и посмотреть на меня. – Расскажи мне, что происходило после нашей последней встречи, – попросил Анвар, игнорируя её последние слова, – и что было в день аварии. – Ты правда хочешь все это слышать? – Да, мне нужно знать это. – Хорошо, – ответила она и вздохнув, начала, – Через два дня после беседы с детективом, я отправила деньги на указанный счёт. Я думала, что все улеглось и я смогу жить спокойно. Но меня начло съедать чувство стыда перед мужем и одновременно ненависть к нему за то, что он нанял кого-то следить за мной. После долгих раздумий, я решила, что должна уйти. Я упаковала чемодан и, предпочла, не дожидаясь его возвращения с командировки, улететь в Канаду. Я хотела позвонить тебе, встретиться и рассказать обо всем, но чувство совесть не позволяла мне этого сделать. В ту субботу рейс задержали и пока я ждала посадки, ты прислал мне то аудиосообщение. Прослушав его, я возненавидела тебя, да. Я прониклась такой ненавистью, какой никогда ни к кому не испытывала. Но, как ни странно, вместе с тем я и понимала тебя. Я не хотела видеть тебя, не хотела знать. Но чуть позже, когда я узнала, что на пути в аэропорт случилась сильная авария, я почему-то сразу же подумал, что в ней оказался ты. И, клянусь, не знаю, почему, я решила все бросить и поехать туда, – голос её задрожал, она тяжело вздохнула, а затем продолжила, – Я приехала на место аварии и увидела груду искореженного металла и литры багровой крови на асфальте. Я понятия не имею, что сподвигло меня приехать туда. Было ли это стокгольмским синдромом или слепой любовью, я не знаю. Но увидев ту картину, я так боялась, того, что эта кровь окажется твоей. Потом я разузнала, где находится пострадавший и отправилась туда. Личность врачам не удалось распознать, так как не было ни документов, ни искавших родственников пострадавшего, ни друзей. Я сняла гостиницу рядом с больницей и только спустя четыре дня, после всех операций, когда было разрешено посещение, я узнала, что это ты. Ты был весь в швах, перебинтованный, без сознания, – не сдержавшись, Милада заплакала. – Но почему все эти десять лет ты обманывала меня? Почему ты не рассказала мне все, как есть? – Прости, – виновато промолвила Милада, захлебываясь слезами, – я собиралась, правда. Я не хотела травмировать тебя. В тот момент, кроме меня у тебя никого не было, ты был совсем беспомощным, и, если бы я рассказала тебе правду, ты бы никогда не позволил мне быть твоим другом, понимаешь? – в её ласковом голосе звучал слезный хрип, – А потом, когда мы стали близки, когда все больше начали проводить время вместе, ты был так счастлив и я не осмеливалась рушить твоё счастье. – И это все после того, что я сделал... Но почему? – Потому что я люблю тебя. Слезы лились по его щекам. Он уже не испытывал ни страха высоты, ни страха смерти. Он не чувствовал ни холода, ни усталости. Единственное, о чем он грезил – обнять ту, чей голос ласкал его слух. Неутолимое желание почувствовать тепло её объятий соперничало со страхом быть обманутым собственными иллюзиями. Эмоции били ключом, разрывая нутро. Анвар жаждал верить в подлинность слов Милады, жаждал верить в то, что эти слова звучали на самом деле. Какой же сладкой была эта история, какой соблазнительной и пленяющей она придавалась ему. И как же трудно было не поддаться искушению, не сдаться, пропустив эти слова сквозь призму неверия, позволить им коснуться души, проникнуть в сердце и разжечь его ярким пламенем. Анвар мечтал проникнуться этой историей. Он хотел верить в то, что Милада, в которую он влюбился десять лет назад, никуда не улетела в тот день, а вернулась за ним на место аварии. Он хотел верить в то, что все эти десять лет он прожил бок о бок с той, что любила его, несмотря ни на что, с той, которую он любил и сам, но позабыл. Верить в то, что она вернулась с Канады, в то, что сегодня она приехала сюда, на эту крышу, чтобы найти его и сказать, что любит. Он мечтал поверить в то, что она стояла за его спиной. Он мог бы пожертвовать всем, чем угодно – лишиться зрения, обаяния, слуха или всех остальных чувств разом – лишь бы только она была рядом, лишь бы только она была. Если можно было только остаться здесь навсегда, балансируя между поверхностью крыши и пропастью, между жизнью и смертью, между желанием увидеть и страхом не увидеть, между здравомыслием и безумием, между зрячестью и слепотой. Если бы только это было возможно. Он бы не сдвинулся с места. Но выбора не оставалось. Анвар медленно поднял ноги на балюстраду, осторожно развернулся и с преисполненными печалью глазами посмотрел на пустую крышу.