Мальчик полусвета

      Саске так и не заснул, он долго крутился, периодически менял позы, а в итоге всё же нервно подскочил с кровати, чтобы побродить по дому. Он не так часто испытывал всплески возбуждения по ночам, но когда такое случалось, оставалось только чем-нибудь себя занять, прежде чем сон вновь будет готов нагрянуть.       Омега в полночный час затеял уборку, надеясь, что не помешает соседям резким скрипом или стуком. Всё же, у него скоро гости, и пускай под обветшалыми обоями не спрятаны прекрасные стены Саграда-Фамилия, но дома должно быть чисто как никогда.       Так много начиналось и заканчивалось в пространстве отделанного кирпича. Саске задумчиво склонился над раковиной, и неторопливо водил по ней щёткой. Юность застала его в ванной комнате, где он проводил большую часть времени, спуская то в унитаз, то в корзину с грязным бельём. Он примерно знал, как должно было проходить созревание его тела, но всё-таки имел весьма смутное представление о всех его процессах. Матери или папы-омеги, которые могли бы помочь, не было, а спрашивать или интересоваться у отца или брата было попросту стыдно. В ту пору он постоянно пребывал среди слипшихся носовых платков, мокрых салфеток, запятнанных пижам. При этом он, будучи неуклюжим подростком, постоянно трясся от страха, что его постыдные действия будут кем-либо обнаружены — вдруг кто-нибудь увидит, как он с собой не справляется, как мокнет его бельё.        Саске однобоко улыбнулся, прикрыл глаза предплечьем, где заканчивалась перчатка, и, сморщив лоб, стыдливо покосился в зеркало. Он до сих пор чувствовал свою неуверенность, связанную с недостаточными знаниями, а в ту пору всё доходило до абсурда. Ещё в самом начале, когда сдерживать порывы взрослеющего организма было невозможно и приходилось со стыдом пополам себя трогать, омега обнаружил на нижней стороне пениса маленькое пятнышко возле головки, которое потом определили как родинку, а тогда он решил, что у него определённо рак. Ему ещё нет четырнадцати, а у него неизлечимая болезнь. А потом Саске, здраво рассуждая, что ему, как ни верти, скоро быть покойником, решил, что нужно в жизни что-нибудь решать, хотя бы с альфами, но природная скромность всё же уберегла от ранних свиданий, а через несколько лет его первый парень перед тем, как заняться с ним сексом, окончательно успокоил, сказав, что видит такое не в первый раз и не стоит об этом думать.       Саске отложил щётку в сторону, промыл раковину водой и опустился перед ванной. Своего первого и единственного парня, с которым были отношения по-настоящему, Учиха встретил совершенно случайно, в кафе, но эти отношения всерьёз не воспринимал, принимая их больше за дружеские, нежели за что-то романтическое. Им было хорошо вместе. Парень мог его ненавязчиво целовать в щёку, робко в губы, обнимать за талию, но спускать ладони ниже долго не осмеливался, да и сам Саске свой пыл в связи со смертью от пятна на гениталиях поубавил и даже отказался от мастурбации.       Даже первый раз его прошёл в неловкости. Альфа пригласил его к себе посмотреть кино, и Саске с попкорном пришёл. На деле они даже телевизор не включили, а парень сразу же повёл его в спальню. Конечно, всё учтиво началось с разговора, альфа сам не знал, как подвести всё к действу, и вид растерянного омеги его явно покоробил. Он был у изголовья, а Саске сел на самый край, называя адрес какой-то улицы, где был; вероятно, от крайнего смущения, объясняя по буквам, как правильно произносится название, подчёркивая, что оно заканчивается на «и», а парень тем временем заворожённо рассматривал его тонкие белые руки, немного сухие от первых контактов с моющими средствами без перчаток, заглядывал за вырез белой блузки и поглядывал на его ноги. Всё случилось достаточно быстро, Саске даже почти ничего не помнил кроме потолка, точки на нём, которую он с интересом разглядывал, и прерывистые вздохи над ухом. Ну, ещё немного побаливала кожа, потому что альфа его много щипал и жадно хватал всё, до чего дотягивался, будто омегу никогда в руках не держал, даже близко не видел, но Учиха не возмущался, он думал, что так и должно, в принципе, быть, ведь в порнофильмах тоже делали нечто похожее. Было немного больно, когда в него проталкивали почти сухие пальцы, трогали его изнутри. Саске с недоверием наблюдал за тем, как его любовник с интересом водил ладонью ему по промежности, слишком грубо, он тогда даже не возбудился достаточно, потому пришлось воспользоваться слюной.       Омега громко расставался со своим бывшим парнем, и это было не его виной. Он по-настоящему хотел разойтись мирно, остаться пусть не друзьями, но хотя бы хорошими знакомыми, но всё пошло совсем не по плану. Парень его что-то неразборчиво пыхтел, махал руками и бегал туда-сюда по комнате общежития. Омега все это слушал, стоя на пороге комнаты с сумкой в руке. Парень сказал, что выпрыгнет из окна, хорошо, что из соседней комнаты выскочил, размахивая руками, встревоженный однокурсник — весь в зелёном, как оливковое масло. «Ну и прыгай» — сказал омега испуганно, развернулся и ушёл.        Через день они всё-таки сумели нормально поговорить, мирно и тихо, не вспоминая про предшествующий инцидент.       Саске вышел из ванной комнаты, прикрыл за собой дверь, коротко посмотрел в сторону кухонного уголка и задумчиво почесал затылок. Он не притронулся к пепельнице и табуретке, будто неприкасаемому элементу композиции — если что-нибудь сдвинуть, всё развалится, точно карточный домик, лишённый карты в основании.        У этого окна тоже завершилась история, правда, не самого омеги, но его касающаяся. Он готов завершить тут последнее, а после покинуть дом, очистив стены и отдав его другим людям, что будут наполнять пространство новой историей.       Это завершение большой главы его жизни, что немного пугало и заставляло печалиться совсем чуть-чуть, но он был готов к этому, даже спать не мог, так сильно ждал. Он хотел честно поговорить, сначала с самим собой, а потом и с художником.       Наруто его немного пугал своим влиянием, он не делал этого намеренно, омега даже был уверен, что нежные порывы его были совершенно благородными, но Учиха всё равно задыхался, потому что боялся собственных чувств. Возможно, всё это из-за разницы в возрасте: Наруто умеет говорить много и красиво, а Саске любит слушать, любит тёплый баритон, что переливается дальними раскатами грома; и веет от мужчины чем-то свежим, прохладным и новым. Саске любил дождь, любил грозу; и чем больше бушевала стихия, тем спокойнее становилось у него в душе, потому что природа это то, что действует самобытно, грубо, сильно и прекрасно в своей мощи.       Парень думал, что влюбился в альфу по небрежности, наивной глупости и неопытности, потому что альфа улыбался не так как все, мог пошутить над ним, мог прочитать его и высказать в лицо то, в чём Саске сам боялся себе признаться. Наруто был ужасно романтичным, из тех, кто дарит звёзды и обещает океаны — омега просто растаял, и была ли в этом его вина?        О последнем Саске думал много, пожалуй слишком много, он с этой мыслью в пятничное утро ехал в Бадалону. Обычно он звонил, если мужчина не успевал выбежать навстречу, но в этот день всё было чуточку по-другому, потому как теперь между ним и женой Наруто не оставалось никаких секретов, он не хотел смотреть ей в глаза и слышать её.       Спустя минуту его окликнул знакомый голос, и Узумаки в привычной домашней одежде, больше похожей на пижаму, вышел на тропинку и заспешил к воротам. Омега ненавязчиво задел альфу плечом, когда проходил мимо, и улыбнулся, когда схлопотал шлепок при входе в студию. — Ты тут, похоже, знатно повеселился. Наруто не любил порядок в студии, он у него был странный, замысловатый, похожий на хаос для обычных людей, но, чёрт возьми, он в этих банках, склянках, разбросанных кистях разбирался как никто. Он мог одним движением руки, элегантным и театральным, из кучи непонятных инструментов, не глядя, вытащить нужный. От пыли и прочего хлама всё так же спасала горничная, а может, и сама Хината. — Я тебя ещё в первый день предупредил, что тут не прибрано. Собственно, никогда и не будет, —можно отчаиваться. — Возможно, я бы понимал тебя лучше, если бы меня с пелёнок не учили за собой прибирать. Пожалуй, это даже можно манией назвать — я излишне чистоплотен. Люблю убираться и ездить на природу — все мои хобби на данный момент, которые я могу себе позволить. Наруто прищурился, посмотрев на сад, а затем забавно скорчил странную мину и пожал плечом. — А для меня наоборот поездки на природу в детстве были настоящей пыткой, наверное потому, что мы там в лесном домике ночевать оставались, папа с мамой считали это романтикой, а я ныл, потому что холодно, темно, сыро и счета не оплачены. — Какие счета в лесу? — С жизнью, например: там из света только одна лампа была, а туалет на улице, причём такой, примитивный, с дырой в никуда, где нельзя быть уверенным, что ты там свою душу никому не показываешь. — Какие мы нежные, оказывается. Альфа фыркнул и кивнул в сторону ванной, куда омега поспешил уйти. Им редко удавалось поговорить в студии, только после работы, они общались по телефону долго и методично, точнее, говорил альфа, а Саске только хихикал или изредка давал о себе знать хмыками или короткими вопросами, чтобы Наруто был уверен, что его собеседник слушает. Саске хочет слышать его постоянно, фоновым шумом, музыкой на концертах, но непринуждённо, без обязательств, как гроза позволяет любоваться собой, не требуя ничего взамен, сияя потому, что просто хочется. Омега возвращается к одним и тем же мыслям, немного удручающим; при любом исходе он будет чувствовать себя неладно — мужчина отдаст предпочтение ему — значит, он просто увёл его из семьи; выскажет желание расстаться — болезненный удар по наивным розовым ожиданиям, которые не задушить в себе. Он эгоистично требует от мира того, чего сам не понимает, но просто хочет, потому что необузданный зверь внутри очнулся ото сна и начал биться о стены, требовать своё. Стоило ли Саске вообще затевать интимный разговор и близость, на которую он хочет пойти? Не будет ли ему от того больнее, что единственный на данный момент человек, который подарил ему нежность и странные надежды, оставит последнее впечатление и уйдёт? Не будет ли легче сбежать ещё до того, как состоится бал? Саске видел широкую спину, красивый профиль, солнечный ореол вокруг золотистых волос, немного вымученную улыбку мужчины, который уходил от него. Учиха выглядел как мраморный человек всё то время, что художник его рисовал. Он смотрел себе под ноги, лицо его было холодно, а плечи смиренно опущены. К нему вновь пришло мучительное беспокойство. В своём сердце, в своей груди омега обнаружил ревность. Обычно, когда он был один, у него не было потребности произносить вслух свои мысли, но сегодня глубокое осознание нагнетённой трагичности обязывало его исполнить необычный протокол, и он произнёс: «Будет ли развитие наших отношений, или это их край?». Он поджал губы после сказанной фразы и не поднимал глаз, потому что знал, что Наруто удивлённо смотрит на него, потом на дверь, а после снова на него. Декорации вокруг утратили чудесный загадочный вид. Ничто не сдвинулось со своего места: это были все те же алые складки на металлическом каркасе, прогнувшемся под их тяжестью, все тот же пол, усыпанный блёстками и запачканный маслом, но смысл всего окружающего стал другим. Драма, которая здесь разыгрывалась, достигла сейчас своего самого патетического пика, своей развязки: актёру оставалось лишь умереть.       Саске никогда не придавал обстановке особого смысла, точнее, ранее она никогда не казалась ему удивительной, разве что занимательной, а теперь он понимает, что на одно и то же можно смотреть совершенно по-разному. И вот сейчас он цеплялся взглядом за всё, что можно, за каждую пылинку, что мелькала на свету, он стал так внимателен к деталям, что казалось, он и шагу больше не сможет ступить по лестнице, не подумав слова «ступенька». В момент подобных обстоятельств декорации изменили своё предназначение, он превратил их в гробницу из алого мрамора, возвысил их до собственной боли, прекрасной как склеп.        — Нет, не край, не думаю, что можно это так называть, — в привычную музыку голоса Наруто совершенно отчётливо вступала какая-то вагнеровская тема. Он плотно сомкнул губы и черты его лица стали немного острее, он явно задумался. — А что же тогда? — мысленно омега приказывал себе замолчать. — Честно, не знаю. Давай поговорим об этом не сейчас? — А когда? — мужчина резко дёрнул рукой, выписывая в воздухе какой-то знак, а Саске тяжело улыбнулся. — Когда-нибудь, когда будет место и время. Саске знал, что Наруто говорит так тихо и смотрит в сторону двери, потому что подозревает, что Хината может подслушивать разговоры, но Учиха уже даже об этом не думал. Если она не стала ничего предпринимать после той сцены с поцелуем, то наверняка и сейчас ничего не сделает, даже если Саске заберётся к ним в супружеское ложе. Они друг друга боятся, будто никогда не говорили, будто им обоим кто-то нашептал какие-то небылицы о партнёре, вот они и вообразили зверей, —каждый, — в некогда любимом человеке. Учиха плотно сомкнул губы и не размыкал их до самого конца позирования, он ждал конца сеанса для побега, потому что чувствовал негодование альфы, его запах оставлял горечь на языке и глубоко в лёгких. Как только омега услышал «давай закончим», он тут же кивнул, поднялся со своего места и заспешил в сторону ванной. Саске сохранял спокойствие, он хотел, чтобы всё произошло, как запланировал он: уход быстрый и безмолвный, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнего. За спиной послышались лёгкие шаги. Альфа шёл медленным и спокойным шагом, но его дыхание было прерывистым и тяжёлым, омега почти ощущал его на своей шее. Внезапно ему стало немного страшно, потому что за ним точно гнался дикий зверь, готовый внезапно вонзить свои клыки и когти ему в мясо. Последовал небольшой толчок, и в следующую секунду омега был прижат обнажённой спиной к холодному настенному кафелю, в тот же момент пожалев, что стал стягивать наряд на ходу. Наруто оказался слишком близко, его локоть громко ударил в стену рядом с омежьим виском, но Саске не колыхнулся, просто задрал горловину платья максимально высоко, чтобы спрятать плечи, и глаз всё так же не поднимал. — Что это за концерты? — мужчина шепчет, но тон его беспокойный. — У нас тут постоянно спектакли, почему этот концерт выбивается из их ряда? — омега пытается отойти, но сильная рука схватила его под мышку и вернула на прежнее место, а мужчина ещё сильнее наклонился к его лицу, оставляя на бархате кожи след горячего дуновения. — Могу я хотя бы знать причины твоих капризов? — Мы, — Саске посмотрел в глаза напротив, прищуренные, синие, как морская бездна, с трепещущими светлыми ресницами, — мне тяжело пребывать в неизвестности, я начинаю влюбляться, но не знаю, на что рассчитывать. Может, ты наиграешься мной и бросишь. — Что за глупости, — Наруто почти рыкнул, оскалив клыки, и омега в ответ легко толкнул его в живот, — я всё своё свободное время посвящаю тебе, готов делать всё, что пожелаешь, от подарков ты отказываешься... Что тебя заставляет сомневаться в моей искренности? — Твой интерес я чувствую, — Саске толкнулся бёдрами вперёд, задевая чужую ширинку, — твоих намерений я не знаю. Поговори со мной, Наруто, — он шумно выдохнул, и замолчал, неожиданно осознав, что ранее к мужчине по имени никогда не обращался, всегда только на «ты», даже когда держал его голову между своих бёдер во время откровенной ласки, — я хочу знать как мне быть. Будем ли мы вместе, нормально, а не так — перебиваясь короткими встречами. Сколько раз я пытался поговорить с тобой, ты переводил тему. Я в сомнениях. — Всё сложнее, чем ты себе представляешь, ты был не готов к такому разговору. — Хоть мне и девятнадцать, я уже взрослый человек. Что значит «не готов»? А когда буду? Через год, два? Когда мне тридцать стукнет? — Прекрати, ты говоришь слишком громко. — Да она всё знает, — мужчина повёл бровью, отстранился, но отрицать этого не стал, — будь ты на моём месте, как бы ты себя чувствовал, о чём бы думал? Если не можешь мне ответить, просто скажи «нет», и мы на том и закончим, если «да», то ты дашь мне повод на что-то надеяться.       Саске неожиданно думает, что люди чувствуют всё по-разному, и то, за что некоторые готовы бороться до конца, другие выбрасывают за ненадобностью. Возможно, он просто слишком сильно проецирует свои чувства на чувства альфы, обманув себя его серьёзностью и отношением к любви.       Сказанное вскользь «ты наивный мальчишка» заставило омегу нахмуриться, поджать губы и почти что с остервенением стащить с себя наряд. Порой Наруто забывал свою привычную манеру полемизировать — превосходство без вспыльчивости; добродетель без самолюбования; доверие без фамильярности и снисходительности, — куда пропадала такая органичность? Мужчина что-то говорил на немецком, сводил брови и возмущенно наблюдал за тем, как быстро собирается его любовник, а когда Учиха почти справился с рубашкой, альфа вновь подошёл вплотную и взял в свою ладонь тонкую кисть. — Отпусти меня, — сказал омега машинально, но тем не менее настойчиво. Он понимал, что всё сказанное ранее было сказано без злобы, но это всё равно его обидело. Разочаровало, что Наруто не воспринимает его всерьёз, видит в нём глупого ребёнка, а не взрослого омегу, разочаровало, что он так и не дал ответа, потому что сам не знает, что между ними происходит. Самое обидное в ссоре — не вовремя возникшее молчание. — Не веди себя так. — Взаимная претензия, — Наруто легонько тряхнул его, а после что-то снова сказал на немецком, скорее для себя, нежели для собеседника, который его почти не знал, особенно таких выражений. — Если ты думаешь, что во всём разобрался, то ты ошибаешься. Я делаю для нас всё, что могу, и не понимаю, почему должен тут тебя держать как дикую лошадь. — Трус.       Безумный взгляд, намеренно яростный и обиженный, чтобы не выдавать тревогу, заставляет Наруто разжать ладонь и позволить Саске выскочить из ванной. — Если ты искал себе малолетнего дурачка, которому нужны или деньги, или замуж, то ты ошибся, в первую очередь, мне нужно чувствовать отдачу, чтобы мне шли навстречу.        Учиха развернулся и услышал за спиной какой-то свист и звон, но оборачиваться не стал, предположив, что Наруто что-то кинул без намерения попасть в собеседника, просто со злости.        Он ехал домой быстро, боясь расчувствоваться по дороге; омега даже не помнит как покидал студию, говорили ли ему что-нибудь вслед, слышала ли всё это Хината. Саске снова было стыдно за то, что он без откровенного повода устроил скандал, бессмысленный, неожиданный конфликт, схожий с теми морскими узлами, которые моряки называют «бабскими». Он должен был подождать вечера, но эта его глупая манера думать обо всём так много и усердно! Саске неожиданно, даже для себя, просто выплеснул всё то напряжение, что росло и распирало его изнутри.        Все свои долгие годы встреч с самыми разными людьми он не встречал никого, кто хоть отдалённо мог бы ему показаться похожим на зыбкий, как вода, образ Наруто. Он знает, какими неприятными бывают люди, знает, что многие не видят в человеческом существе ничего прекрасного, что он просто надумал себе об идеальности любимого мужчины; но, возможно, он зря пытается себя отговорить, переубедить в том, что видел. Возможно, Наруто такой, но просто не его. Глупо мечтать о том, какой могла бы быть их любовь, если бы они встретились раньше.       Саске приехал домой и мраморный взгляд его неожиданно рассыпался солёными кристаллами, обнажив глубину души, полной отчаяния. Пожалуй, сейчас он сделал всё ужасным, он будет помнить это долго: растерянность, отчаянную злость и беспомощность. Тому, кто знает, что такое вечность, думать об этом невыносимо тяжело.              А вдруг с этого момента альфа исчезнет, и исчезнет навсегда? Отныне всё в прошлом. Он был безумно влюблён в необыкновенно красивого мужчину. В мужчину, которому верил, как самому себе. В мужчину, который, как он был убеждён, любил его. Тут произошло нечто абсолютно непонятное — между ними пробежала какая-то волна и, прежде чем Саске успел осознать, что не стоило придавать так много значения каким-то случайным взглядам, наступило беспощадное время расставания. Так сложились обстоятельства.        Хината, пожалуй, счастлива, что очередной глупец влюбился в её мужчину и ушёл ни с чем, один, больно раненый в грудь. Ему хотелось кричать и сохранить лицо одновременно. Хоть никто и не мог застать его с этой слабостью, но омега не хотел быть слабым, он хотел бы рассмеяться, почувствовав облегчение, но его всё не было. Пожалуй, нельзя выбросить всё, что пожелаешь. Ему хотелось разрыдаться от досады, ногтями и зубами разодрать батистовые платки, что лежали у него в комоде и которые препятствовали поиску кошелька и пижамы. Безумно хотелось лечь спать, а после проснуться, когда всё закончится, или неожиданно обнаружить, что последние несколько месяцев были сном.       Он быстро поменял одежду, его грудь вздымалась; ему хотелось вздохнуть поглубже, чтобы отчаяние не задушило его. В комнате было прохладно, и свежесть приходящего вечера, что струилась в приоткрытое окно, леденила ему плечи. Он снова был один, наедине с собой, наедине с человеком, которому почти не доверял, потому что тоже считал наивным. Саске кинулся на подушки, прижал колени к груди и спрятал лицо в складке одеяла, что накрывало постель. Ни холодно ни жарко, ни грустно, ни весело, но до боли пусто. В полудрёме он смягчился, схватил лишь валик подушки, зацепился за него, нежно прижался щекой к шершавой холстине — щекой мальчишки, готового разрыдаться — и сказал: — Хочу всё забыть, — он сказал это так, как отвечают со дна глубоких мыслей.       В глубине сердца каждого человека разыгрывается пятисекундная трагедия в стихах.       Дремота и плохо подавляемый плач вызывали в нем икоту. Сквозь неплотно задёрнутые шторы врывался тонкий лучик вечернего света, тонувший в белой пыли. В комнате воцарилась светотень поэтического заката, что краем глаза Саске мог наблюдать из своей собственной спальни. Удивительно, что с возрастом чувствительность его только возрастала, тогда как принято считать, что с течением жизни кожа грубеет; он никогда не был таким чувствительным как сейчас, будто сделан из масла, и погубить его может даже лёгкий жар.       Он спал крепко, будто пытался уйти в мир снов навсегда и никогда не просыпаться, что бы ему ни снилось — тюремные камеры, холодные пустые подвалы, дикие животные, желающие порвать его на части.        Его разбудил стук в дверь, ненавязчивый, пожалуй, даже немного пугливый, так обычно стучат, когда не уверены, что подошли к нужной квартире. Саске не хотел вставать с постели, ему казалось, что тело его болит и двигаться не может, но повторный стук всё же сделал своё дело. Омега вставал медленно и неуклюже, переваливаясь с бока на бок, а к двери шёл на носочках, потому что неловким движением закинул тапки под кровать и не был в состоянии их оттуда достать — если бы он наклонился к полу, то определённо бы упал и остался на нём лежать. Саске дёрнул дверь, не посмотрев в глазок. На пороге стоял Наруто, который сразу же схватился за дверной проём рукой, думая, что омега может захлопнуть дверь, как пытался когда-то. — Я хотел бы извиниться, — омега пытается подавить в себе облегчение при виде мужчины, думает о том, как стоит поступить, а затем отходит в сторону и пропускает Наруто в квартиру, запуская вместе с ним приятный шлейф его одеколона и странный запах гари. Альфа, оглядываясь, прошёл к столу и присел на стул. Он приноравливался к запаху еды, что распространялся по улице и проникал в дом. Пока в полном молчании Саске готовил чай, он распутывал узлы на шнурках рукавов цветастой фланелевой рубашки, попеременно поглядывая то на собственные руки, то на ровную спину и узкие плечи, подчёркнутые слишком широкой пижамой.        Впрочем, художник был таким же, как обычно. Ни в глазах, ни в уголках губ не было заметно следов усталости, только волосы слегка спутались. Несколько прядей спадало на глаза. Альфа ждал, когда омега повернётся, уперев локти в стол и поскрёбывая нечесаную белокурую гриву.        Саске краем глаза посмотрел на своё отражение в окне. Несмотря на недостаток воздуха и света в комнате, его лицо не выглядело ни чересчур бледным, ни слишком опухшим; рисунок его сжатых губ был рисунком вымученной улыбки. Он повернулся к Наруто и поставил на стол две чашки чая. — Я не хочу, чтобы эта связь прерывалась, мне тяжело думать о том, что ты пропадёшь, — начал альфа. — А я хочу знать, что ты думаешь о наших отношениях, мимолётное ли это увлечение. — Мне даже не с чем сравнивать то, что я чувствую к тебе, — мужчина горько усмехнулся, — я бы уже забрал тебя к себе, если бы не… — Ты любишь её? — Наверное, мне стыдно самому себе признаться, что больше нет тех тёплых чувств, что я сам себе придумал. У нас с ней долгая история. — Нам некуда спешить, я, правда, хочу понять, что ты чувствуешь, — Саске сделал лёгкое движение головой, отбрасывая назад прядь с лица, что щекотала ему нос. Наруто не спешил начинать рассказ, он еле-заметно кусал губы, смотрел на свои руки, беспокойно сложенные в замок, и о чём-то думал, изредка прищуривая глаза. Неожиданно нежная робость помешала ему говорить, Саске видел его таким впервые. — Мы были знакомы ещё со времён учёбы, её брат был моим лучшим другом. Я не испытывал к ней тогда особого интереса, возраст был не тот, когда думают о серьёзных отношениях. Я предпочитал более разгульный образ жизни, пил, курил травку, потом бросил, конечно, крутился с одноразовыми мальчиками и девочками, посещал дома терпимости в поисках изысков.        Саске улыбнулся, услышав выражение «дом терпимости». Он думал, что никто кроме него этим выражением уже не пользуется, все привыкли называть это бесхитростным словом «бордель», более учтивые господа говорили «публичный дом», а некоторые и вовсе упрощали до вульгарной «проституточной». — Она была в меня влюблена уже тогда, но я отшучивался, да и неудобно было как-то встречаться с сестрой своего лучшего друга, поссоришься с ней — жди ссоры и с ним. Думаю, мы бы так и не сошлись, если бы Неджи остался жив, но… Это был сложный период для меня, честно, он был лучшим человеком, что я знал на тот момент, самым близким, потому что именно он видел меня насквозь как никто. Мы говорили прямо перед его смертью, когда он пришёл в сознание. Он попросил позаботиться о его сестре и, пожалуй, я воспринял эту просьбу слишком серьёзно. Мы проводили много времени друг с другом, сначала — переживая горе и страшное чувство вины за то, что мы живы, а он нет; после потому, что сблизились. Я засыпал рядом с Хинатой, просыпался тоже рядом с ней, она готовила мне еду, я провожал её до дома. Она влилась в мою жизнь очень глубоко, и это показалось мне само собой разумеющимся. Она была отличной девушкой для замужества, вдобавок мои родители были от неё без ума и постоянно говорили мне о том, как хорошо было бы, если бы мы взялись за эти отношения всерьёз. Я человек стихийный, думаю, ты заметил, и идея жениться плотно засела в моей голове. Она красива, воспитана, предана и учтива со мной. Даже если это был расчёт, то весьма неплохой; к тому же наша близость тогда тоже сыграла свою роль, я испытывал к ней романтические чувства. Мы поженились, она была счастлива, я, думаю, тоже. Безумная страсть, конечно, в наши отношения так и не пришла, но всё же я был ей предан, потому что уважал, да и не имел особого желания делать что-нибудь подобное. Она мне доверяла, я мог спокойно оставаться в одиночестве, когда это требовалось, она отпускала меня на гулянки с друзьями, да и вообще никогда ни в чём не отказывала. В ту пору её любви хватало на нас двоих. Но мои чувства, так и не вспыхнувшие, тлели, мне было стыдно обижать её этим, потому что она отдавала мне всю себя, а я не мог ответить ей равносильно. Я думал, что ребёнок сможет что-то изменить, и… Он был у нас.        Наруто замолчал, его желваки заходили сильнее, грубо очертив скулу и впалый треугольник щеки, но через мгновение его лицо смягчилось. Саске понял, что впервые видит взгляд мужчины, когда он вспоминает об этом эпизоде. Взгляд не прямой, он был устремлён в угол кухонного гарнитура, совершенно беспомощный. У него были жесты жестокого отчаяния, жесты несмелых попыток, жесты колебаний перед тем, как отыскать зацепку, ухватиться за землю и не вернуться полностью воспоминаниями в прошлое. Если бы это было действительно возможно — воспоминанием вернуться в прошлое, оно было бы непередаваемо жестоким. Нужно было держаться во что бы то ни стало. — Я ждал его, как никого другого, даже после того, как до его рождения нас огорчили новостью, что он не здоров. Срок был большой, Хината родила. Я помню, как держал его в руках и обещал, что сделаю всё, что смогу, чтобы он выжил. Его диагнозы занимали пол страницы, я даже не разбирался, что из этого самое страшное, а когда спросил у врача, почему так произошло, он ответил просто и легко «так иногда случается». Мы после этого сдавали анализы, пытались найти причину в себе, потому что не верили, что у двух здоровых людей может такое произойти. Я всё равно любил его. Он был худенький и лёгкий как хозяйственное мыло, он плохо сжимал ручки в кулачки, почти не плакал, только мычал и иногда дышал с булькающим звуком. Мы спали у его кроватки, никогда не отходили, и это было тяжело. Тяжело думать, что ребёнок не понимает, что с ним происходит, я чувствовал себя предателем, потому что глубоко в подсознании вёл с собой диалог и знал, чем это всё закончится, что это неизбежно — мой сын, к сожалению, умрёт.        Саске опустил взгляд на собственные руки, открыл ладони и на мгновение представил в них что-то призрачное, хрупкое, и грудь его пронзила тонкая игла. Он не хотел бы когда-нибудь узнать, что значит потерять своего ребёнка. Когда ты можешь держать его в руках бесконечно крепко, но быть неспособным удержать. — Я был лишён стези отцовства и сослан к живым. Мы тогда впервые поссорились с Хинатой, почти после самых похорон. Она не поверила в моё горе, потому что глаза мои оставались сухими. Она не знала, как я переживаю, не знала, что после смерти её брата, когда я остался на пару дней наедине с собой, я вёл себя точно так же. Я рисую, чтобы успокоиться, это занимает меня, я из тех, кто переживает горе внутри, прячу его в себе как в келье. Но ссора не длилась долго, снова общее горе нас свело, не так близко, как в первый раз, так сводит двух врагов ненависть к третьему. Я считал, что нам нужно было время отойти от потери, пережить это в полной мере, но она посчитала правильным попытаться снова забеременеть, даже не предупредив меня. Она по природе своей беспокойная, а тут ещё от прошлых переживаний не отошла — у неё случился выкидыш на двенадцатой неделе. Ночью у Хинаты началось кровотечение, и я отвёз её в больницу, там её осмотрели, сказали, что всё хорошо и просто отправили нас с этой информацией домой. И так, знаешь ли, тоже случается.       Наруто замолчал секунд на сорок, ожидая, когда напряжение немного спадёт, тяжело выдохнул и попытался натянуть губы в ироничной улыбке, а после опустил плечи и со свистом втянул в лёгкие воздух. — И после этого всё стало ещё хуже. Мы отдалялись друг от друга, а она продолжала любить. Не помню, куда мы ехали, когда я высказал ей свою позицию о том, что наши отношения рушатся. Я сказал это кратко и спокойно, но в этот момент из водителя с шипением вырвался вздох изумления, а Хината в ярости стала дёргать за ручку дверцу. «Я не хочу слушать эти глупости» — кричала она. «Ты всё преувеличиваешь, я просто тебе надоела, и тебе хочется гулять». Видел бы ты, как на нас посмотрел таксист, когда мы вышли из его машины, так и не доехав до места назначения. Крикнул нам «сумасшедшая» и уехал так, что запахло нагретой резиной. Она жаловалась, что я смотрю на неё как-то не так, что недооцениваю и прочее, прочее. Я хотел сказать в ответ, что, может быть, это не любовь. Может, это ошибка. Может быть, нам стоит расстаться и не мучить друг друга. Но молчал! Потому что я боялся, что она может покончить с собой. Разве пять минут назад она не пыталась выскочить на ходу из машины? Предположим, я сказал бы ей: «Послушай, дорогая, вот как обстоят дела», что помешало бы ей тогда пробежать через парк и немедленно утопиться в Шпрее? Поверь мне, Саске, она бы так и сделала — поэтому я ничего ей не сказал, а обнял в ответ и ответил, что всё ещё люблю. — Ты всё ещё боишься, что она наложит на себя руки? — Наверное, нет, мне стыдно, что я забрал у неё лучшие годы её жизни, а теперь хочу оставить, когда она всё ещё любит меня, — я знаю. Это прозвучит подло и трусливо, но я не скрывал твой запах на себе, я нарочно придумывал слабые отговорки, когда уходил к тебе, и увиливал от вопросов уж слишком наигранно. Я хотел, чтобы она знала о моей измене, разочаровалась и сама меня оставила, чтоб я не чувствовал себя единственным причастным к нашему расставанию, но она молчит. Она явно считает, — впрочем, как и ты, — что это забава, что я поиграю и вернусь домой; даже когда я невзначай упомянул о тебе, она лишь отмахнулась. — Вы говорили обо мне? — омега удивлённо приподнял бровь. — Мало. Я говорил о картинах и о тебе, как о модели. Если тебе так интересно, то она назвала тебя малолетним прохвостом. — Мне кажется, ты немного смягчил её выводы, — омега почесал затылок, посмотрел в окно и немного поморщился, глядя на затухающее небо. Солнце уже зашло. — Я не хочу заводить отношения только для того, чтобы они были, чтобы просто был мужчина, который меня время от времени, — омега замолчал, пытаясь подобрать нужное слово, более — менее приличное. — Трахает, — помог Узумаки и криво улыбнулся. — Не без этого. Я о том, что не хочу тратить своё время просто так, мои лучшие годы тоже проходят, твои проходят. Я никогда не думал, что найду своего мужчину с первого раза, но я всегда смотрю на отношения с перспективой. Сейчас, как бы больно мне не было это говорить, я её не могу различить. Всё упирается в стену.        Саске поднялся со своего места, обошёл обеденный стол и встал перед альфой, неловко толкнув своим коленом его. Мужчина коротко свёл брови, пытаясь понять, чего от него хочет омега, а после с шумным выдохом осознал, приобняв его за талию и усадив его к себе на колени. Саске не знал, зачем это делает, он глупо шёл на поводу у тела, прижимал голову Наруто к своей груди, запускал пальцы в густые шелковистые пряди чужих волос, вдыхал их запах, смешанный со странным необъяснимым ароматом костра. Сердца обоих бились беспокойно, омега чувствовал это своим животом, рёбрами, пульс мужчины окружал его вместе с объятиями. — Ты пахнешь огнём. — Я уничтожил картины.        Учиха воспринял это как глупость, но тем не менее, задумался, потому что сначала почувствовал запах, а только после новость. «Он действительно их сжёг!». К счастью, омега был так ошеломлён и возмущён, что потерял дар речи и не успел ничего сказать вслух. — Я ничего не потребую с тебя взамен, — добавил художник, не ослабляя объятий, — это исключительно моя инициатива, прости.        Саске беспокойно гладил любовника по голове, утыкался носом ему в макушку и закрывал глаза, переносясь к тем фантазиям, за которые себя осуждал. Тепло в своих руках он считал прекрасным, самым чудесным, что он когда-либо ощущал. Оно было живое, подвижное, заразительное, проникающее через кожу внутрь его тела. Омега чувствовал чужое дыхание даже через ткань пижамы, кулир прилегал к его руке, грелся, отстранялся, и по этому движению он знал, что Наруто тоже дышал часто и прерывисто, он тоже волновался и понимал, что это объятия «напоследок».        Если бы Учиха мог заключить с дьяволом сделку на тех же условиях, что и Фауст, то проиграл бы в этот миг, когда замер маятник часов, остановился гомон улиц, грусть отступила на несколько секунд, а Саске вдруг подумал, что чувствует умиротворение.        Они больше ни о чём не говорили, им стоило посмотреть друг другу в глаза, чтобы понять о чём думает другой. В немом молчании они обо всём договорились. Наруто по-отцовски поцеловал Саске в лоб перед тем как уйти, а тот долго не мог закрыть дверь за ним, ожидая, когда зазвенит стеклом дверь подъезда.        Он оставил позирование, чтобы сдать экзамены, они совсем скоро, а времени, чтобы учиться в таком режиме почти не оставалось.        Омега неожиданно для себя не плакал, не страдал бессонницей после столь странного разговора с альфой, пожалуй, он отчасти думал, что всё ему это приснилось, и сон всё длился, длился, длился.        Саске вновь почти что переехал жить к Дею. Они вместе вставали, вместе ложились, вместе разбирали предметы, которые давно забыли. По средам и четвергам к ним приходил мужчина — тот самый любовник Дея, что дал им шанс сдать экзамены, и исполнял роль педагога, обучая их. Саске думал, что справится, Тсукури махал рукой и говорил, что наскрёб бы на проходной балл даже будучи в коме, а в сознании сдаст ещё лучше. Учиха желал бы иметь такой же настрой, но у него не получалось, грядущая пора экзаменов выбивала его из колеи, будто он будет не чиркать ручкой в экзаменационных бланках, а как минимум махать мечом на гладиаторском поле. — Ты выбрал университет? — Дейдара спрашивает это неожиданно, когда они уже лежали в кровати и минут пять до этого молчали, делая вид, что засыпают. — Присмотрел сразу несколько, чтоб наверняка. — Пойдёшь на бюджет? — В паре университетов есть такой вариант, но если что, буду платить, я скопил достаточную сумму. К тому же, устроюсь на работу, чтобы иметь деньги на питание и прочую ерунду, — друг издаёт смешок, оценивая приоритеты Саске. — Буду жить в общежитии, не блеск, конечно, наслышался историй, но квартира обойдётся дороже, потерплю. — Ты переедешь? — Да, я не подал документы ни в один здешний университет, а значит по-любому придётся переезжать. Так даже лучше, поменяю обстановку, познакомлюсь с новыми людьми. Последую твоему примеру. А ты решил с университетом? — Да, у меня на примете один — единственный, так что у них и шансов нет от меня отмахнуться, я там буду, пусть смирятся. Омега улыбнулся искренне и немного горько одновременно, ему будет не хватать друга рядом. Он плотно сомкнул глаза, повернулся к нему и обнял за талию, Дей принял объятия и ничего не сказал, только мягко погладил пальцами по тыльной стороне ладони и удобнее устроил голову на подушке.

* * *

      Саске думал, что не боится чужих глаз, был уверен, что научился справляться с чужим интересом.        Он ехал на экзамен вместе с Тсукури, они писали в одной школе, но, как позже оказалось у списка, на разных этажах. Омега был счастлив видеть своё имя среди других учеников, потому что весь тот путь до лицея страшил себя мыслью, что мужчина Дея мог напортачить, и всё накрылось медным тазом. Блондин его приободрял, но только возле списков услышал шумный выдох облегчения.        Лицей выглядел большим отёсанным куском камня, безвкусным, но тем не менее отделанным, как мартышка, на которую напялили изысканное платье. Тут определённо пискнула мода — пискнула, а после неминуемо скончалась, ибо тяжёлые алые шторы из бостона на окнах, повешенные криво, отделка карниза и неприкрытые бетонные стены выглядели в сочетании несуразно и абсолютно безвкусно.       Их держали в холле, а вещи попросили оставить в столовой, и Саске очень надеялся, что его рюкзак не успеет пропахнуть капустой и ещё какой-то подозрительной дрянью — детей в этой школе явно не раз безуспешно пытались потравить. Они стояли посреди большого количества выпускников, и омега старательно отводил взгляд, смотрел себе под ноги, но всё равно в один момент краем глаза заметил, что его рассматривают и даже, кажется, что-то говорят. Желудок неожиданно налился свинцом и потянул вниз, и странное переминание с ноги на ногу заметил и Дейдара, правильно растолковал его беспокойство и с пошловатой улыбкой выдал: — Не нервничай так, они просто подметили, что эти брюки на тебе сидят достаточно хорошо, чтобы захотеть тебя объездить. — Как пошло. — Что ты хочешь, это пубертат, они тут всех оценивают и прикидывают несуществующую возможность кому-нибудь присунуть. — Тогда я рад, что не один чувствую этот липкий взгляд.        На парадной лестнице, рядом с ограждающей этаж лентой, появилась полноватая женщина в ярком платье с фиолетовыми цветами, жёлтыми перчатками и розовыми колготками — и стало отчасти понятно, откуда появился в школе дизайнерский беспредел. Она громогласно объявила, что ученики могут занять свои места, и запускать всех будут по этажам. Несмотря на то, что фамилии Саске и Дея находились практически рядом, они всё равно разминулись, Дей зашёл последним на третий этаж, а Учиха одним из первых на четвёртый.        Писать ему предстояло в коридоре, под камерой, в самом тёмном углу, который только можно было представить. Весь его свет ограничивался квадратным тюремным окошком, размером в две ладони. Спереди сидел нервный омежка в очках, который кусал пальцы и вертелся на стуле как юла, сбоку развалился альфа в спортивной форме, за ним другой, который попытался с Саске флиртовать. После фразы, что омеге очень идут его ноги, Учиха окончательно отвернулся к окошку и стал просить про себя, чтобы экзамен начался как можно скорее.        Время тянулось безобразно медленно, отчасти потому что те, кто раздавал работы, были очень ленивы, а отчасти потому, что Саске пребывал в ожидании, но когда он смог открыть работу, течение времени вернулось в прежнее русло, и даже немного заспешило.        Не было вопросов, которые он не учил, но тем не менее, омега не спешил, тщательно продумывая каждый ответ и вырисовывая максимально красивые и ровные буквы, чтобы работа проверяющему показалась как минимум аккуратной. Первый экзамен был самым сложным, второй, на следующий день, оказался легче, потому что тюремное окошко больше не страшило, неведение не беспокоило, а альфа сзади угомонился, а на третьем экзамене так вообще оказался совсем в другом месте.        Написав последний, Саске выдохнул легко и свободно, осталось дождаться результатов и можно начинать общение с университетами, а перед этим…        Все свои вещи Дейдара свалил посреди комнаты, обошёл их точно птица своё гнездо, а потом махнул рукой, ругнулся под нос и ушёл куда-то в сторону кладовки. Чемодан, что он оттуда выудил, был огромным, наверное, самым большим, что омега видел в своей жизни. Саске шутил про то, что с таким баулом друг может и вовсе квартиру в Португалии не снимать, а жить прямо в нём. Они проверили, он туда помещается, даже для некоторых вещей место остаётся.       Учиха просто наблюдает за блондином, потому что тот наотрез отказался от помощи. Саске смотрел, как омега подходил к полкам, брал одну из своих тетрадей и начинал её листать с рассеянным видом человека, зашедшего в публичную библиотеку. Возможно, это и не произвело бы на Учиха такого странного впечатления, если б на глаза ему не попался футбольный мяч, лежащий в углу. Он лежал так мирно и спокойно, точно был здесь всегда, и внезапно ему начинает казаться, что и они здесь уже давно и что все это — сон, в котором они застыли; сон, который может прервать любая мелочь, даже простое движение век. Но ещё более поразительно, что это напоминает ему настоящий сон, увиденный всего несколько дней назад. Ему снилась эта самая комната, друг, нервно перебирающий вещи, а потом он просто выбросил их из окна, вышел в подъезд и куда-то пропал. Во сне Саске искал его, но так и не нашёл, а вещи под окном исчезли.        Пожалуй, так отзывалась в нём глубинная светлая грусть. Дейдара ходил из комнаты в комнату, что-то таскал, перебирал, а в чемодане всё пусто, лежала только его запасная расчёска. Он не торопил тот момент, когда запрёт свои вещи и вынесет их из дома. Саске знал, что друг его тоже уже тоскует, грустно смотрит в окно, на него, пытается улыбнуться, но выглядят эти попытки жалко.        Учиха любил то, что друг может заставить его в любой момент забыться. Иногда он делает это так хорошо, что Саске уходит в себя глубоко, а после не может даже вспомнить, что делал в предыдущий момент. Он хочет ещё немного, проснувшись утром, почувствовать рядом с собой тёплое тело, тогда он и сам чувствует себя чистым. Омега понимает, что больше всего на свете он боится оставаться один. Это глубокий и постоянно преследующий его страх, настолько глубокий, что даже в минуту уединения с собой он не может сбежать из этой тюрьмы, в которую сам себя заточил.        Омега с тревогой бежал от момента, когда придётся провожать друга в аэропорту, а когда он там наконец оказался, то стоял точно каменное изваяние, глядя на яркие табло с названиями авиакомпаний. — И что ты решил с проблемами на личном фронте? — они совсем не говорили об этом на протяжении всей поры экзаменов и сборов. Дейдара видел, что друг его иногда впадает в апатию, думая об этом, а потому не спрашивал до сего момента.        Саске развёл руками, и это красноречивый жест. Нижняя губа отвисла, и весь его вид демонстрировал полную растерянность. Когда наконец омега выжал из себя несколько бессвязных фраз, то вымолвил их с видом человека, глубоко убеждённого, что его слова бесполезны. — Я думаю, мы простились, но, может, это не точно. Я не знаю, что думать, ждать ли его, или идти дальше и надеяться, что время вылечит и эту привязанность? Мы совсем не общались всё это время, так даже лучше... Я боюсь говорить, что мы теперь чужие люди.        Дейдара коротко отвернулся, когда услышал о завершении регистрации на свой рейс, а после снова посмотрел на Саске и нежно-нежно улыбнулся. — Время — не самый лучший врач, но оно поможет расставить приоритеты. Нужно подождать, пока здесь, — блондин аккуратно ткнул пальцем ему в грудь, — немного утихнет шторм. Сердце — глупый орган, балуется, когда ему вздумается. Если ты влюбишься этим, — Дейдара коснулся лба Саске, — тогда это точно будет надолго, возможно, даже навсегда. Потому будь аккуратен, и не впускай в голову мужчину, пока не убедишься, что он готов впустить тебя в свою. — Спасибо, я учту, — он ответил полушёпотом, ещё раз прозвучало объявление, — я буду скучать, Дей. — И я, — друг обнял его за плечи и притянул к себе, и неожиданно для себя омега подметил, что всё в нём было нежным: лицо, кожа, голос. Эта бесконечная нежность отозвалась в нём чувством счастья. Дейдара слабо отстранился, взял его лицо в тёплые ладони и совсем немного повернул к себе, и неожиданно их губы встретились. Это было странное ощущение, омежьи губы отличались от альфьих, они меньше, нежнее, будто касаешься цветущего бархатистого бутона. Не осталось мокрого следа, только лёгкий отпечаток гигиенической помады, прикосновение совершенно иное: нежное, свежее и сильное одновременно. Всё прекратилось вместе с игривым свистом где-то за спиной. Дейдара выглядел невозмутимым, на прощание сказал «не дай себя в обиду», а после помахал рукой и оставил растерянного Саске махать ему в ответ.       Учиха не умел прощаться с людьми, ему было давно пора сделать подобные выводы. После каждого расставания он не знает, о чём думать и как воспринимать последние жесты. Сейчас он думает о том, что любовь, которую он ищет всегда, порою ему кажется такой далёкой, такой не для него…        Ему хотелось бы сделать более поэтичные выводы, как того требует любая завершённая история. Всегда должна быть мораль, сравнение со ступеньками и сквозняками, порой обязательно абсурдное. Саске не знал, что ему думать, да и вовсе не хотел находить смысл в некоторых вещах, которые с ним происходили. Он неожиданно осознал, что жизнь слишком быстротечна, но тем не менее многогранна и объёмна. Его бы охватывало отчаяние, думай он каждый раз о бессмысленном множестве событий, происходящих в мире. Те, что ему известны, в сравнении с теми, что остались ему не известными, представляют собой просто ничтожное меньшинство. К каждому делать поэтичный вывод?       Саске просто послушается совета и немного подождёт. Самую малость. Тринадцать месяцев спустя.        Саске вышел из тёплого помещения, пропитанного запахом антисептиков в прохладу ночного бульвара. Ужасный запах внутри он различал отлично, а вот мокрые улицы с остывающим после дождя асфальтом, сочную зелень, траву, скошенную и оставленную у самого бордюра до утра, он не чувствовал совершенно. Пыхтел в салфетку, оставляя покраснения на носу, и про себя ругал незадачливого соседа, который оставлял подаренные ему букеты в спальной комнате. А ведь между Саске и этими гадкими жёлтыми цветами сразу проскочила враждебная искра!       Аллергия на пыльцу — неприятная неожиданность, заставшая омегу прямо перед сном, когда он впервые собирался закончить все проекты до комендантского часа, выпить чаю с бадьяном и корицей, а затем лечь в свою постель и наконец-то выспаться. Но нет, неожиданно заявился альфа его соседа по комнате, вручил своему омеге огромный веник солнечных цинний и в скором времени удалился, а парнишка носился по комнате, стараясь разнести пыльцу по всему помещению.        Саске чуть не задохнулся, когда его нос безжалостно заложило. Более того, он чувствовал внутри ужасную щекотку, и омеге приходилось прижимать язык к нёбу, чтобы не чихать как прокажённому и не свести свой организм с ума столь частыми и резкими выдохами. Кто-то ляпнул, что во время чиха останавливается сердце, если это правда, то Учиха в шаге от неминуемой кончины самым нелепым способом.        Единственная круглосуточная аптека была в двух с половиной километрах от общежития, где обитал омега. Он хотел сначала вызвать такси, потом нашёл эту идеей глупой и решил, что вполне сможет дойти до неё и собственными силами. Бульвар освещённый, людей по нему бродит немного после полуночи, разве что молодые рабочие, у которых вся беспорядочная юность в плохо завязанных шнурках, болтающихся по земле. Саске совершенно не боялся бродить ночью по Амстердаму. Город похоти, наркотиков и разгула на деле оказался весьма приличным местом, а, может, просто умело прятал недостатки, точно дама, что использует для фотографии «рабочую» сторону. Амстердам был фотогеничен всегда.        Омега почти влюбился в Нидерланды, когда переехал, он не ожидал, что здешний университет предложит ему самые удобные условия для обучения, вдобавок, была возможность после бакалавра получить степень магистра в одном из лучших университетов в Европе. Саске хватался за шанс обеими руками и всё своё свободное время тратил только на учёбу. Его новые знакомые восхищались подобным его настроем, часто интересовались как ему удаётся совмещать личную жизнь и студенческую — у омеги не было секретов по этому вопросу, всё было как нельзя просто. Если одно слагаемое равно нулю, то сумма равна первому слагаемому.        Он почти что намеренно избегал других альф, и не только потому, что был так предан учёбе. Наруто всё ещё был где-то с ним, и это было необычно. Странные безмолвные свидания, их даже не нужно было назначать. Мужчина иногда приходил к нему — Саске смущала необходимость так грубо, в обычных терминах, обозначающих перемещения людей, описывать всё, происходящее между ним и Наруто. Приходить… Конечно, имеется в виду именно это. Он знал, что альфа не приходил, что он никогда не приходил. И, тем не менее, иногда художник бывал рядом, а иногда его там не было. Наруто касался его лба, Саске почти ощущал его присутствие, не мог порой даже сделать что-нибудь постыдное, думая, что за ним наблюдают. Омега хотел бы не только чувствовать, но и видеть мужчину, его походку, его пальто, его небрежно наброшенный на шею шарф.        Учиха немного потерял счёт времени. Первое время он ещё следил за календарём, рукой, отрывавшей его листки с разноцветными картинками. Понедельник или вторник — он перестал понимать разницу и каждое утро запоминал название дней недели только для того, чтобы знать расписание. Все дни казались ему такими похожими. Это растущее на стене число никогда не имело того смысла, который он ему придавал; а в эту ночь ему кажется, что он обращает внимание только на времена года.        Он честно старался избавиться от этого настойчивого образа в своей голове каждый раз, когда натыкался на него. Возможно, Саске держал на него лёгкую обиду, но, в сущности, не мог ни в чём упрекнуть этого мужчину, кроме того, что он, похоже, его не любил.        Саске стоял у аптеки и щурился, смотря перед собой, привыкая к тусклому уличному освещению на фоне яркого аптечного. Ему понадобилось секунд десять, чтобы разглядеть очертание мостовой, полосу бульвара и странный образ у самых перил. Он несколько раз закрывал и открывал глаза, пытаясь сморгнуть тёмное пятно, но то только отчётливее проступало на фоне ночи, нависшей над рекой. Его сердце так гулко забилось, что, казалось, разбудило всех птиц в округе.        Фигура зашевелилась, светлая голова взметнулась вверх, светлые пряди забавно подскочили, и человек двинулся из тени, вступая в полосу бело — зеленоватого света. Они стояли друг напротив друга, будто земля под ними — это сцена, ветер играет аккомпанемент, ужасно фальшивя на ноте «соль», а они — дуэт, и первый ждёт сигнала, чтобы вступить. — Я бы посчитал эту встречу случайной, если бы Вы, сеньор, меня не ждали, — омега делает неуверенный шаг навстречу. На самом деле он хочет убедиться, что мужчина перед ним живой, из плоти и крови, хочет разглядеть изменился ли он за столь долгий промежуток времени. На нём оранжевая ситцевая рубашка с орнаментом на воротнике и манжетах, чёрное лёгкое полупальто, такого же цвета почти траурный шарф и тёмные брюки. Он улыбался, позволяя полутьме сделать трогательные ямочки на его щеках ещё заметнее, глаза ясные, чистые, и всё та же беспорядочно лежащая копна белокурых волос, в которой Саске неожиданно замечает седой волос, хотя возможно, так падал свет. — Эта встреча почти случайна, я просто решил, что столь чудная ночь всё же прекрасное время завязать разговор. Было бы просто неприлично следовать за Вами прямо в аптеку и стоять над душой, пока Вы покупаете… — Антигистаминн, — Саске улыбается, опускает ранее напряжённые плечи и встречается взглядом с Наруто, он боится выдать свои сумасшедшие чувства, рвущиеся из него через горло. — Надеюсь, это не из-за моего появления. — Кто знает, сеньор, — омега задумчиво смотрит куда-то в сторону, — а ныне манеер, всё зависит о Вашей цели. — Оу, — альфа смотрит ему в глаза бесхитростно и честно, улыбается, не пряча клыки, и повторяет манеру речи омеги, — моя цель прекрасна, и я нахожу в ней нечто волшебное; то волшебство подлинно как золото. К сожалению, я заплутал, моя цель неожиданно исчезла с карты, сменила номер, и мне почти вслепую пришлось стремиться к ней. — Какая она коварная, — Учиха ведёт плечом, если бы не чёртова аллергия, он бы не тратил столько сил, чтоб держать равнодушное лицо. — Чего Вы ждёте от неё? — Капитуляции? — Саске в ответ фыркает от смеха. — Не стоит: мои условия, что я на этот раз готов ей предложить, как никогда её удовлетворят. — Представим, что Ваша цель стоит перед Вами… — Это будет не сложно. — Что Вы мне пообещаете? — Что более ты не будешь чувствовать себя пленником ни меня, ни моей любви, ни моего чувства. Любовь чистая и безвозмездная, твои крылья будут расправлены, мои тоже, и если ты мне позволишь, при всей свободе выбора я останусь рядом с тобой. Я не хочу, чтоб это прозвучало лукавством, но то немногое, что было между нами, придавало мне сил всё это время. — И между нами никто не встанет? — Я не позволю. — Я потребую начать всё с самого начала. — Я снова ухитрюсь тебя в себя влюбить. — Ты обещаешь мне свидания? — Так много, как ты того пожелаешь: звёзды, море, разве что не серенады, ими я всё испорчу. — Будешь считать восходы и закаты? — Буду просить ещё один восход. Саске протянул руку, и альфа церемонно и аккуратно коснулся её, наклонился и поцеловал, и прикосновение его губ было таким нежным, что его можно было мысленно сравнить только со взглядом Мадонны в большой художественной галерее. Омега скоро прижал другую руку к носу и почти чихнул. — Твоя цель не носит в себе волшебство, а бездарно его рушит внезапной аллергией, — Учиха хотел бы сохранить поэтичность момента, но не может, альфа, тем не менее, совершенно не расстроен. Он подходит немного ближе и прикасается пальцами к его лбу. — Думаю, всё пройдёт достаточно быстро, — Наруто смотрит себе за спину, — я, честно, ожидал найти тебя в другое время, а потому моя арендованная карета выглядит непрезентабельно, но я всё ещё в состоянии подбросить тебя до дома.        У фонарного столба одиноко стоял потёртый городской велосипед. Саске умилённо улыбнулся, вспомнив как раньше без такого совсем не обходился, а затем снова посмотрел на альфу перед собой и кое-как удержался, чтобы не броситься ему на шею, прижаться ухом к его груди и проникнуться теплом его тела и голоса. Он скучал каждый миг, что его не было рядом, но в этом омега альфе пока не признается. Саске пообещал быть аккуратным.        Наруто сел на велосипед, протянул руку и подмигнул, завидев немного растерянный взгляд. — А ты как думал разведённые мужчины выглядят? - Наруто кокетливо подмигнул. - Я подвезу тебя на нём до парковки. На машине Амстердам не объездить, думаю, ты знаешь, а велосипед обещаю не перевернуть.        И Саске рассмеялся, от облегчения, от лёгкости, от ласки зверя, что довольно урчал у него внутри. Он редко давал кому-то второй шанс, боялся ошибиться; но ведь то, что Наруто спустя время всё же стал его искать, что-нибудь значит? Если нет, то эта глухая ночь станет свидетельницей его глупости. Наивной, но такой сладкой и желанной.        Он обнимает мужчину за талию, прижимается щекой к приятной, немного пушистой ткани его полупальто, и смотрит чуть назад, ощущая как велосипед толкается вперёд, а деревья начинают движение направо.        Позади холодный воздух, скользкий бульвар и мирные каналы, они уплывают назад с течением времени, с потоком воспоминаний и новых впечатлений. Омега смотрит себе за спину, прячет холодные пальцы в складках чужой одежды и думает, что снова оставил где-то свои перчатки, но это неважно: руки его больше не мёрзнут.        Велосипед уносится всё дальше, подхватывая всё — шорох шин, шумное дыхание, редкие голоса; а это место остаётся пустовать, ожидая следующего прохожего. Они бегут по городам, сбегают от себя в другие страны, и Саске неожиданно осознает, что за тысячи километров от своего дома видит всё это, словно давний сон. Уже очень невнятный, подёрнутый туманом, но напоминающий явь; он уезжает, а за ним — аптечный крест во мраке улиц и мирно тлеющий фонарь.