Мальчик полусвета

      Поцелуй завершился очень скоро, со стороны звериных ворот зашумел внедорожник. Наруто прикусил нижнюю губу, отстранился и коротко посмотрел в окно.       Машина заехала в гараж, и через минуту наверху заиграла музыка, Саске разочарованно выдохнул, он ожидал более громкого появления, но Хината так и не появилась в студии, и они завершили работу в тишине.       Омега медлил, когда направлялся к выходу из студии, он двигался лениво, но не так, словно хочет спать, а нарочито плавно, чтобы Наруто это заметил и последовал за ним до самых ворот. Альфа послушно завернул вместе с ним за ворота и попридержал за руку, чтобы оставить на виске влажный поцелуй. Учиха испытал какое-то постыдное удовольствие, тем более сладкое оттого, что он сам считал его постыдным. Он постарался придать себе развязный вид и сказал: — Я хочу с тобой увидеться вне студии, — при этом он заметил, что уже говорит тише обычного. Наруто улыбается, и Саске подступает к мужчине, льнёт к нему; а художник стоит твёрдый и неподвижный, словно несущая балка. — Мы можем встретиться сегодня вечером, поужинаем, потом поедем в отель, — омега пожал плечом и ещё тише попросил: — Не сегодня, давай через пару дней, в пятницу, приезжай ко мне. Мужчина еле-заметно хмурится, но соглашается, хоть, кажется, и немного сомневается.       Саске собирается поговорить, серьёзно, как никогда. Обычно они избегали таких разговоров, но всё нужно прояснить, нельзя делать вид, что между ними всё хорошо, потому что ожидание делает Саске несчастным.        Весна подходила к концу, близились финальные экзамены, Учиха должен был решать, что ему делать и какие действия предпринимать. Он много думал о своей жизни в последнее время, отчасти нехотя, потому что мысли о настоящих проблемах его удручали. Ему было стыдно отвергать людей, говорить им нет, что-то требовать взамен. Пожалуй, воспитание его семьи в связи с трагедией отчасти обошло его стороной, иначе бы он наверняка вёл себя как Итачи. Брат его сумел удивить своей выходкой — пришёл, они обменялись любезностями, ушёл, и вновь от него лишь мутные воспоминания в голове.       Солнце опаляло слишком белую кожу, особенно руки, которые невозможно было спрятать при езде на велосипеде, и при приближении к Сан-Андерсу омега слез с него и потащил рядом. Это была прогулка без цели — он просто шёл вперёд по раскалённым улицам города. Парень останавливался и заглядывал в окна на залитые золотистым светом интерьеры через гипюр занавесей с вышитыми цветами, акантовыми листьями, амурами, стреляющими из лука, кружевными оленями, и эти интерьеры напоминали ему что-то спокойное, видимо, редкие моменты детства, когда он ещё не понимал конфликтов, а те намеренно происходили где-нибудь вдалеке от ребёнка. Пожалуй, Саске гулял бы чаще, если бы этот район не был переполнен сомалийцами, сицилийцами и другими людьми, которые в драку могут влезть даже по незначительной причине. Есть одна такая категория людей, с кем лучше не связываться. Сцепился с одним сомалийцем — не успеешь оглянуться, сцепился с целой толпой. Саске однажды видел, как его бывший одноклассник чуть ли не зубами вгрызся одному в лицо, за что был щедро побит ногами и живо повален на землю; Саске тогда, как омегу, оттолкнули в сторону, и ему осталось только оглядываться в поисках полиции.              Учиха не любил, когда его просто заставляли смириться. Если бы Саске был альфой, он наверняка бы избежал половины того, что считает неловким в своих воспоминаниях. Он постоянно погружался в них, когда был в одиночестве — одно воспоминание вызывает другое; вся та жизнь, которую он считал подземной и навеки скрытой, выходит на поверхность, на свежий воздух, под грустное солнце, отчего приобретает запах гнили, которым парень упивался. Потому ему было легче гулять с кем-нибудь, с Деем, например, но в своём одиночестве он может умиляться при виде чужих мелких неприятностей: присевшая на корточки старушка, внезапно застигнутая рассеянностью и ищущая что-то под ногами; а стоя перед окнами ещё не заполненных посетителями ресторанов, взрывающихся яркими огнями, хрусталём и серебром, он, затаив дыхание, наблюдает сцены из драм — альфы почти что солидного вида театрально обмениваются репликами и обсуждают вопросы первенства, а потом их кто-то разгоняет, то ли сотрудники ресторанов, возле которых они стоят, то ли пара, что прошла между ними и тем самым поломала их вымышленную стену. Саске любил наблюдать за дешёвыми драмами, фильмы их слишком красиво ставят, жизненные куда интереснее смотреть, они вырваны из контекста и представляются зрителю неожиданно. Больше всего омега любил ругающиеся парочки, но не те, что бросаются выцарапывать друг другу глаза от большой любви, нет, те, что ссорятся по какому-то пустяку, а может и из-за чего-то серьёзного, щедро обмениваются гадостями, фыркают, отворачиваются, подходят к кульминации, а потом неожиданно затихают, понимая, что злиться больше не могут и до этого крыли бранью самого дорогого человека. Они неловко сходятся, не смотрят друг другу в глаза, стыдливо пряча их за ресницами, но настойчиво ищут контакта друг с другом.        Неожиданно, оглядывая людей, Саске сам поймал на себе чужой взгляд. — Может, перестанешь неожиданно пропадать и появляться в моей жизни? — Саске задумался о том, стоит ли ему сесть на велосипед и уехать, но совесть его за подобные идеи отругала.        Итачи неожиданно появился у его плеча, будто призрак, его высокая тёмная фигура даже немного напугала, но Саске не подал виду, и рот открыл только тогда, когда убедился, что голос его будет звучать твёрдо и холодно, без дрожи, как в зимнюю стужу.       Походка альфы, беспечная, несколько медленная, с чуть опущенной головой, разительно отличалась от стремительного шага омеги, но из-за разницы в росте, скорость у них была примерно одинаковая. Саске отчаялся сбежать. Итачи не спешил начинать разговор, но упёрто шагал рядом, и заговорил только после «ты меня раздражаешь». Несколько людей обернулись. — Я всё же решил, что нам нужно с тобой поговорить, — омега промолчал. — Кровь — не вода и всё такое, я хочу вернуть нормальные отношения с единственным родственником, с которым это возможно. — Разве есть ещё? — На удивление, да, — Саске недоумённо посмотрел на брата, и Итачи пожал плечом, — собственно, благодаря им я смог продолжить обучение. Нашей фамилией они не кичатся, но мне после уговоров пошли навстречу. Я с ними связался через отца.        Саске остановил велосипед, свёл брови и странно посмотрел на альфу, он чувствовал сомнение. — Я думал, вы с отцом грызлись как две дворовые собаки. — Так и было, меня наше положение удручало, — Итачи возобновил шаг, и Саске двинулся следом, — но когда я попросил номера телефонов, он мне их любезно предоставил. — Отец знал о твоём отъезде? — Догадывался, он стал пьяницей, а не идиотом, но останавливать меня не стал. Собственно, когда я уносил свои вещи, он сидел на кухне и курил. — Ты мог предупредить меня, сказать, оставить какой-нибудь способ обратной связи, но ты кинул, — омега горько выдохнул, — как какую-то безделицу. — Если честно, я тогда не особо думал о тебе, я бежал от скандалов, убедив себя, что с тобой ничего ужасного не случится, — Итачи сунул руки в карманы и посмотрел себе под ноги, на горячий асфальт, — давай начистоту, ты омега с породистой мордашкой, всегда нашёлся бы тот, кто тебя пригрел, - так ведь и случилось.        Саске снова остановился, глубоко вдохнул, чтобы успокоиться и не пнуть брата под колено. — Рад слышать, что ты оценил меня как товар. Странно, что под ручку к сутенёру не повёл, — Итачи цокнул языком что-то вроде «ты уходишь в крайности», — ну да, куда мне, я же в образовании не нуждаюсь, в уходе, заботе, главное удобно под кого-то лечь за деньги! Брат — проститутка — счастье в семье, столько хлопот пропадает.        Саске был готов плюнуть в наглое лицо напротив, но чудом сдержался, громко фыркнул носом и резко толкнулся вперёд, проезжаясь велосипедом по начищенным ботинкам. — Если честно, не вижу ничего плохого в таком виде проституции. Всё будет звучать плохо, если произносить это столь пренебрежительным тоном, — после альфа замолчал, оглядел узорный след шины на носке, и двинулся за братом, — и вообще я не за этим моментом пришёл, думаю, его мы оговорили при нашей первой встрече. — О, те шикарные две минуты! Самый содержательный диалог в моей жизни. — Вообще, я приехал тебя проведать, помощь предложить. — Твоя помощь мне нужна была, когда я сутками работал на коленях, а потом приходил домой и там воевал с отцом, который, будь ты здесь, мог бы и не вышагивать в окно. — У него был запущенный рак желудка, он ушёл бы всё равно. Ты, кстати, тоже мог бы об этом знать, если бы поговорил с врачами. Но не об этом я хочу с тобой говорить. Я знаю, что между нами нежных братских чувств уже не возникнет, я говнюк и пошёл на это осознанно, но всё же я хочу закончить всю эту историю на более — менее хорошей ноте. — А я думал, ты извещение о продаже квартиры получил. — Мне эта квартира не нужна, мне в ней плохо. Хочешь продать — твоё дело, я откажусь от своей части в ней. Во всяком случае, я понимаю твоё стремление бежать оттуда и от воспоминаний о нашей семье. — У нас была отличная семья, пока мама из жизни не ушла. — Я рад, что хоть ты запомнил её хорошей. Всё было нормально до моих трёх лет, потом всё медленно скатывалось в тартарары. У мамы что-то случилось на работе, она ушла в депрессию, постоянно пила вино и закрывалась в кабинете. Отец бесился по этому поводу, стал пропадать где-то в других местах, в итоге любовницы у него, любовник у неё, попытка залатать отношения новым ребёнком, ещё одна депрессия, которая вышла из-под контроля, самоубийство и отец, который взял вину на свою совесть и с ней не справился. Нет, конечно, это основная нить их сюжета, было много светлого даже в тяжёлые периоды, но в итоге я вспоминаю детство и отрочество как побег из башни. — Чего ты ждёшь от меня? — Не знаю. Освобождения?        Саске криво усмехнулся. Раньше он полностью и без оглядки доверял людям с правильными и резкими чертами лица, и густыми, прядью падающими на лоб волосами, и казалось, это доверие согласуется с тем влиянием, которое такие люди оказывали на него самого. Омега, с его живым критическим умом, часто оказывался обманутым. Он понял это, вдруг или постепенно, и захотел изменить своё поведение, и интеллектуальный скептицизм в борьбе с сентиментальной услужливостью победил и утвердился в нём. Он знал, чего хочет брат — избавления от совести, что будто червь медленно выгрызает изнутри его холодное тело. — Отлично. Хочешь моего прощения из-за остатков совести? Получи и распишись. Мне всё равно, меня обижает твоё мнение обо мне, но зла я не держу, устал нести его на своих плечах. Всё, что нужно, чтобы получить это прощение по почте, это просто оставить меня. Не бежать за мной, не следить по улицам, возникая за спиной как маньяк и поражая своим взглядом как ножом. Просто отпусти, тогда освобождение настигнет и тебя, и меня. — Тебе точно не нужна моя помощь? — Я и без тебя отлично справлялся, и на этот раз смогу.        Саске отвернулся, крепче взял нагретый солнцем руль и двинулся вперёд, слушая шуршание колёс по земле, звон посуды в открытых кафе, разговоры незнакомцев и затихающий звон, остающийся позади вместе с фигурой брата.        На самом деле, он многое хотел спросить, но остановил себя мыслью «станет ли мне от этого легче». Определённо нет, это ещё один груз, а надевать на плечи балласт, только избавившись от другого — глупо и непрактично.        Осталось разобраться с тяжестью на сердце. Саске увиделся с Хиданом тем же днём. Он выбрал кафе недалеко от собственного дома, чтобы не тащиться невесть куда для хорошего впечатления. Оно ему не нужно было, омега пришёл в себя посреди обломков собственной драмы, он просто отпустил всё из рук и ему стало легче.        Возможно он совершает ужасную глупость и многие, особенно те, что грудью готовы защищать какие-то странные идеалы, совершенно к ним не относящиеся, его раскритикуют и осудят за малое количество данных шансов. Саске считал, что их у него не так много, чтобы ими разбрасываться и вручать в ненадёжные руки.        Часов в шесть, когда воздух был почти ощутимо тяжёлым, а солнце пекло не так сильно, Учиха вышел из дома и направился к кафе, подготавливая то, что собирался сказать. Вывеска скрипела от слабых ветреных толчков, двери кафе были широко распахнуты, а посетители его были сплошь из ещё сырой и бесформенной глины, разморённые солнцепёком, Саске же весь был из чистой воды. Большое помещение с закрытыми окнами, завешенными шторами на выгнутых карнизах, было набито людьми, тонувшими в сигаретном дыме; омега внёс сюда с собой какую-то скандальную свежесть, свежесть утреннего ветерка, и упоительную сладость стука каблуков по каменному полу, заставив нескольких человек обернуться и проводить его взглядом до скромного столика в углу, у окна, где его терпеливо дожидался альфа. — Я ждал твоего звонка, — мужчина наклонился вперёд и умостил локти на столик, ненавязчиво попытавшись поймать чужую ладонь, но омега лениво отклонился назад и скромно улыбнулся.        Некогда огромные камни Полифема, заграждавшие путь к свободе теперь сдвинулись с места и наблюдали за ними, сидящими в кафе, молчащими и ждущими некоего чуда. Хидан наблюдал за белыми изящными кистями рук, что соприкасались в нервном жесте, а Саске старался найти что-нибудь устойчивое, чтобы зафиксировать взгляд и привести мысли в порядок. Глаза его остановились на молочае, нежном, невысоком и почти что хрупком на своей несуразной кривой ножке.       Учиха стал смотреть на цветок и на мужчину перед собой и так смотрел долго, попеременно переводя взгляд; и вдруг он заметил, как неожиданно красиво расцвело столь безынтересное растение под солнечным дождём, и точно зелёный мрамор замерло под обжигающими бликами, что скользили туда — сюда по листьям. Он почти прикрыл глаза, чтобы запомнить дивный цвет, а затем внезапно повернулся к альфе, как будто вдруг понял нечто, некую тайну, прежде недосягаемую.        — Я тебя не люблю, — прошептал он тихо, как бы самому себе.       У него даже не было времени это подумать. Хидан медленно наклонил голову, глупо хлопнул глазами и спросил:        — Что, прости?       Саске некоторое время на него смотрел с каменным неподвижным лицом, а потом сказал уже громко:        — Я тебя не люблю, ты мне даже не нравишься, — он чувствовал облегчение, и с этими освобождающими порывами поспешил объясниться, — тебе, наверное, сложно это принять сейчас, когда ты чувствуешь мой запах, но если ты придёшь к себе домой, сядешь и спокойно выдохнешь, то эта мысль тебе покажется единственно верной. Между нами не было искры, что могла бы развести костёр, те скудные замыкания не тянут на что-то серьёзное. Прости, если разочаровал, я понимаю, что мы истинные, но мы как люди совершенно друг другу не подходим. — Ты нравишься мне. — Я пытался быть милым, но на самом деле я не такой, я притворялся зачем-то, — омега почему-то засмеялся и поспешил встать со своего места, но альфа взял его за предплечье и попытался вернуть на место, безуспешно дёргая на себя. Пока он говорил, Саске от него отвернулся, смотря на яркий молочай, мужчина же почти зло стал трясти его за плечи и со сжатыми зубами стал издавать в итоге нечленораздельные звуки. Учиха не шелохнулся, но каждый мускул его тела был в напряжении. — Мы даже не успели толком познакомиться, всего несколько встреч, и ты вот так уходишь?        Тогда омега резко повернул к нему голову, схватил его запястья и почувствовал, что они слабые в его руках. Он почти испытал к нему жалость, и сердце ёкнуло. — У нас было достаточно времени заинтересовать друг друга, но нет, то, что я хотел узнать — узнал. Ты не то, что мне нужно, я не то, что нужно тебе. Мы, возможно идеально подходим друг другу физически, как пазл, но мы части разных картин, а то, что наши стыки идеально сошлись — лишь глупая случайность, допустимость на производстве.        Он выпустил чужие руки, взял свой телефон со стола и поспешил на выход, стараясь не смотреть назад. Всё вышло не так, как он хотел, он подготавливал длинную речь, чтобы подвести альфу к подобному выводу, но всё пошло не так, он выплеснул это всё быстро и безвкусно, даже не успев заказать чаю.        Дома он сумел расслабиться, упасть в кресло и прикрыть глаза, прокручивая сцену заново, так, как её видели чужие люди, ему было и стыдно, и нет. Возможно, он ранил чужие чувства, но это лишь царапины, раны были бы куда глубже, если бы всё пошло дальше. Омега вспомнил Наруто, и тепло улыбнулся, потрепав себя по волосам. Саске надеялся, что сам является для Узумаки действительно чем-то важным, а не всего лишь предлогом, случаем, что, когда ему случалось думать об омеге, он не пожимал плечами, будто бы пытаясь стряхнуть с себя эти мысли, как если бы его мысли были когтистыми драконами, вцепившимися ему в спину.        Саске поднимается с кресла, идёт к столу и садится за него с той стороны, где обычно сидел отец, складывает руки перед собой, поднимает взгляд и обращается к невидимому образу. Он не хочет вывалить на Наруто всё, как вывалил на Хидана свои умозаключения. Он многое хочет узнать, понять, ему нужно это выяснить перед тем, как принимать решения.        Он немного боится этого разговора, потому как Наруто обычно тупит свой небесно — голубой взгляд, улыбается, скрываясь, а после перескакивает на тему, которую считает не слишком личной. Они столько раз затрагивали их отношения, особенно, его отношений с женой, но так ничего и не выяснили.       Наруто не позвонил с претензией, после ухода своего натурщика, а когда омега пожелал ему спокойной ночи, как они делали всегда, и спросил, всё ли хорошо, мужчина ответил, что всё как обычно, и ничего нового даже не предвидится. Хината промолчала.        Саске долго думал, как он бы поступил, если бы застал собственного мужа за изменой, — он бы обязательно сказал. Это обидно, как минимум, а Хината молчит и держит это в себе, потому что… Омега задумчиво посмотрел перед собой в потолок.       «Она боится, что он уйдёт?».        Но если их отношения столь хрупкие, что держатся исключительно на недомолвках, болезненном принятии и самоуничтожении, то почему они оба за них так держатся, почему это делает мужчина, который всем своим видом выглядит так, будто это не его семья, а некий приговор.        Пожалуй, Учиха слишком неопытен для того, чтобы анализировать нечто подобное, он видел в своей жизни мало отношений, а потому совершенно не понимал, как некоторые из них должны строиться. Уныние, приходящее следом за страхом потерять опору и оказаться неправым в чём-то банальном, делает парня во многом похожим на потерпевшего кораблекрушение: он, увидев на горизонте парус, уже считает себя спасённым, когда вдруг вспоминает, что на стекле его подзорной трубы был дефект — запотевший кусочек размером именно с тот самый парус, который, как ему показалось, он разглядел.        Он вновь загрустил о том, что не сможет, как и прежде спрашивать совета у друга, когда тот уедет. Можно было, конечно, лелеять надежду, что мужчина выберет его, и всё у них сложится как никогда хорошо, а все возникающие вопросы они будут решать вместе, как взрослые ответственные люди, но почему-то Саске уже печалился заранее. Уже придумал оправдания, и то как ему будет тяжело при расставании. Сможет ли эта одержимость пройти так же, как одержимость истинным? Учиха был уже готов страдать.        Ему было страшно отпускать мужчину, если тот пожелает уйти. Будет нечестно держать его при себе и мучить этим, как уже делает одна влюблённая женщина; но так сладко знать, что он находится в твоей власти и не может уйти, пока ему не разрешат. Хотя та ли это свобода, к которой Саске стремится?        Омега укрывается с головой, поворачивается на бок и крепко обнимает подушку, что служит ему всем, что может принять его чувства полностью и без пререканий. Он хочет обнимать так родного человека, прижиматься к нему щекой и засыпать, чувствуя равномерный пульс под кожей. Он хочет, чтобы его любимый мог уйти от него в любой момент, но он просто-напросто не желал этого; это словно настежь открытые двери квартиры, которую никогда не ограбят.       Саске печально выдыхал, когда понимал, что слишком много фантазирует и идеализирует то, что не должен. Обидно было то, что он понимал все недостатки Наруто. Некоторые его злили, но в то же время он упивался ими и почему-то не мог представить его без них, ведь без этого Наруто превратится в куклу, ужасно похожую на оригинал, но им не являющуюся.        Учиха повернулся на другой бок, утянул за собой подушку и уткнулся в неё носом. Он пригласил мужчину сюда не просто так, он хочет близости перед разговором, хочет привести его туда, где как ему кажется находится всё самое личное — его спальню. Где он вырос, где проходили его самые тяжёлые моменты, где стены пропитались им самим — запахом, чувствами, настроением. Здесь Саске как никогда настоящий, и если мужчина не согласится на такого него, то о совместном будущем можно так сладко не мечтать.