Прощальный вздох Тэнсая

Дорога была утомительной, длинной, исчерпывающей все жизненные силы. Обжигающий солнечный диск распустил свои лучи, которые, подобно стрелам, впивались в тело, напрочь лишая возможности идти с первоначальным запалом. Саске, устало прикрыв слезящиеся глаза, потянулся к фляге с водой. Живительная влага была необходима как никогда прежде. Зной, создаваемый напористым солнцем и безоблачностью, стоял невыносимый, и горячий воздух щипал лёгкие при каждом вздохе. Раскалённый грунт напоминал угли, нещадно обжигая ноги. Пыль, поднимавшаяся от шагов, прилипала к телу, оседая толстой плёнкой, которая стягивала и раздражала кожу. Рядом размеренно, не спеша шёл Итачи, ни слова не сказавший за весь их путь и ни разу не взглянувший в сторону Саске. Он как будто не тут, не с ним, а далеко в своих мыслях, там, где его не достать. О чём же ты думаешь, Итачи? Обо мне? О нас? О нашей близости? И, словно прочитав эти мысли, он повернётся и посмотрит странным, долгим взглядом своих антрацитовых глаз. Хриплым, глубоким голосом скажет: «Да, Саске». И это его «да, Саске» ударит хлыстом, заставит очнуться от долгого сна, подтолкнет на действия, так старательно оттягиваемые им же самим. Они остановятся посреди пыльной дороги в полной сором обуви, в грязной тяжёлой одежде, и посмотрят друг на друга так, словно впервые встретились за много лет разлуки. И бросятся в страстные объятия, сольются в поцелуе, отбрасывая все правила и традиции — к чёрту их — наконец, отдаваясь воле своих чувств, желаний и эмоций. Но этого не происходит. Произнести это всё вслух Саске не решился — вопросы застряли в горле тугим колючим комом, который он усердно пытался вымыть водой. Поперхнувшись, он закашлялся, злясь на всё вокруг — на воду, на погоду, на мелкие камни, забившиеся между пальцами ног, но больше всего — на Итачи. На его сдержанность, холодность, неприступность, на его безмолвие и безучастие. Саске бесился на всё, что его окружало в данный момент. В смятых уголках глаз блестели слёзы, горло першило от нескончаемого кашля; и оттого, что он оказался в таком глупом положении перед братом, Саске брало самое натуральное бешенство. Крепкая, тяжёлая ладонь легла на спину как нельзя кстати. Глухо хлопнула под лопатками, погладила и исчезла так же внезапно, как и появилась. Саске обернулся и посмотрел на брата. Тот стоял на расстоянии вытянутой руки и смотрел прямо, ожидая, когда кашель успокоится. Саске поморгал несколько раз, стряхивая с длинных пушистых ресниц слёзы. Сквозь пелену заметил, что Итачи отошёл и встал там, где изначально шёл, медленно, даже вальяжно оправляя складки помявшихся хакама. Его хрупкие на вид руки молочного цвета на самом деле были довольно сильными и мозолистыми. «Как его образ обманчив», – подумал Саске. Какое всё ненастоящее, искусственное, лживое. Брат создавал ложное впечатление своим видом, словами, действиями. Он, словно актёр, перевоплощался и играл роли так хорошо, что узнать его настоящего не представлялось возможным. Этот факт заставил Саске зайтись новым приступом бешенства. Итачи, заметив перекошенное от злобы лицо брата, перестал поправлять одежду и уставился на Саске с немым вопросом. Причин для такого ощутимого раздражения не было. Было неудобство в виде усталости, но, чтобы так ощетиниться, нужно было иметь особый, веский повод. Итачи его не видел. На долю секунды ему подумалось, что Саске почувствовал, что за ними следят, но отбросил эту идею, глядя на то, как глаза брата застелила пелена, а сам он весь подобрался, словно перед прыжком. – О чём ты думаешь, Итачи? Саске запоздало понял, что озвучил вопрос, мучавший его на протяжении всего пути. В этот момент ему всё показалось нереальным, как под толщей воды; удушающий зной был нестерпимым, больше всего ему сейчас хотелось добраться до ближайшей деревни, где бы их радушно принял какой-нибудь постоялый двор. Итачи моргнул. Вопрос был странным и неожиданным. О чём он думает? Он не думал. Мысли выветрились из головы, как только они прошли под массивными вратами Конохи, выбираясь на извилистую, блеклую ленту дороги. Даже если бы он и думал, то только об одном — о Саске, но не признался бы в этом, несмотря ни на что. Всё было неподходящим в данной ситуации: положение, место и время. Саске, так не считавший, смотрел в упор на брата и ждал, когда тот ответит. Итачи не спешил говорить, отчего он закипал всё больше. — Скажи что-нибудь. Итачи хотелось спросить, что ему стоило сказать, но громкий возглас брата заставил его невольно дёрнуться от неожиданности. — Скажи что-нибудь! — Я думал о тебе, Саске. Слова вырвались раньше, чем Итачи успел их обдумать. Бешенство с раздражением слетели с лица Саске, оставив бледное лицо с удивлёнными, даже испуганными глазами. «Он думал обо мне», — осознание этого вызвало у Саске кривую, дёрганую ухмылку. Ему хотелось смеяться. Безудержно, отчаянно, громко, до слёз, до боли в животе и груди. Итачи думал о нём! Как хорошо, так и должно быть. Да, всё правильно. Он должен думать о Саске. Только о нём, и ни о чём больше. Итачи всё так же стоял и смотрел мрачно, тяжело, придавливая взглядом, как только отец умел делать. Пронизывающий, строгий взгляд скользил по сгорбленной, угловатой фигуре младшего брата, находящегося в нескольких шагах и пытавшегося унять свой неуместный, дикий смех. Губы то и дело норовили расплыться в улыбке, но Саске сдерживал этот порыв, как мог. Он как будто сошёл с ума. Иначе как можно по-другому объяснить его поведение? В густой чаще можно было уловить слабый перезвон колокольчиков и щебетание птиц. Итачи отстранёно подумал, что где-то поблизости есть храм. Словно прочитав его мысли, Саске повернулся в зелёную гущу и начал вглядываться вглубь шуршащих деревьев. Его лицо было напряжённым, сосредоточенным и бледным. От былой весёлости не осталось и следа. Момент, когда Саске сорвался с места и бросился сквозь листву Итачи пропустил, прикрыв глаза от палящего солнца. Гнаться за ним было более, чем изнуряюще, ветки то и дело цеплялись за одежду, в конце концов порвав край походного хаори*. Что за ребячество! Вместо того, чтобы спокойно добраться до места назначения и выполнить миссию, он вынужден бежать за своим братом, который явно был не в себе. Что происходит? Итачи не понимал. Единственное, что сейчас нужно было сделать, это догнать Саске и встряхнуть его. Фигура младшего брата маячила между деревьев, отдаляясь всё больше, пока вовсе не пропала из поля зрения. Итачи остановился, переводя дыхание. Грудь загнанно, судорожно заходилась, лоб покрылся испариной. Он медленно осмотрелся, скользя взглядом по мощным стволам криптомерий, по насекомым, рыскающим на земле. Дорога осталась далеко позади; звон колокольчиков был слышен более отчётливо и сильно. Итачи двинулся вперёд, отводя ветки от лица и переступая через сросшиеся корни. Как же злит эта абсурдная ситуация! Они попусту теряют драгоценное время, неужели Саске не понимает этого? Неужели он не понимает, что ведёт себя как эгоистичный, глупый ребёнок? «Он и есть ребёнок», — раздражённо подумал Итачи. Надежда на то, что брат повзрослеет и перестанет вести себя импульсивно, необдуманно и резко, рассыпалась в пепел с этим поступком. Что сподвигло его броситься в лес, когда они были на полпути к ближайшей деревне? Всё это представление с вопросом, необоснованным бешенством и смехом, выбило Итачи из колеи, поставило его в тупик, заставило почувствовать себя последним дураком. Да, определённо Саске был не в себе. Он и до этого вёл себя странно, но в этот раз переплюнул даже самого себя. Куда он убежал? Итачи понятия не имел, куда занесло его брата. Он сердито шёл по траве, сминая и прогибая её под тяжестью своих шагов. Жара не отступала, было всё так же душно, несмотря на тень, создаваемую от раскидистых крон деревьев. Пот блестел на висках, во рту было сухо, не давая возможности даже сглотнуть. Желание ударить Саске превышало все остальные. Итачи был зол. Если бы младший брат попался ему в руки прямо сейчас, он бы не колебался, чтобы занести руку для удара. Довольно с него! Неужели он думает, что может вот так вот издеваться над ним? Если так, то Саске глубоко заблуждается в домыслах, что Итачи закроет глаза на его выходку. Этого не будет. Пора уже ответить за свои действия. Больше никакого малодушия, никакого смирения, никакой поблажки. Терпение оборвалось резко, лопнуло, сломалось, как палка, которую перегнули. Звон колокольчиков стал невыносимым. Он бил по перепонкам, переходя в головную боль. Что за чертовщина! Итачи резко подался вперёд, буквально выпрыгивая из зарослей, оказываясь на бескрайней поляне, усыпанной красными камелиями. После продолжительной полутени яркий свет резанул глаза, сразу заставляя их слезиться. Итачи зажмурился, заслоняя лицо широким рукавом хаори. В нос ударил удушливый, пряный аромат цветов. Замедленным движением, он опустил руку, разлепляя глаза, несколько раз быстро моргнув. Поляна была светлой, с сочными, свежими, душистыми камелиями, имевшими яркий алый цвет. Они смиренно нежились под жарким солнцем в зените, иногда тихо колыхаясь. Прямо в центре возвышался величественный золотой храм. Колокольчики, висевшие на толстых крепких колоннах, трезвонили под резкими порывами ветра. Итачи обернулся. Сзади осталась зелёная стена из деревьев, листья которых шелестели, отрываясь и кружась в воздухе. Он не ошибся, здесь и вправду оказался храм. Большой, красивый, необычный для этих мест, он сразу вызывал интерес и тягу к более детальному изучению. Ноги утопали и путались в цветочном ковре. Не было ни каменной выкладки, ни тропинки, абсолютно ничего. Похоже, что это заброшенное место, хотя так сказать было трудно: строение выглядело внушительно, совсем не потрёпано и не старо. Как будто за ним ухаживали, следили и заботились, чтобы храм сохранил свою помпезность и выглядел достаточно могущественно, что было не характерно для обычных мест, куда приходят преподносить молитвы. Всё блестело, сверкало и переливалось. Витиеватые выточенные узоры на стенах, плавно переходили в безупречную роспись на колоннах. Черепица крыши по краям была выгнута, напоминая морские волны, где на кончиках висели золотистые кисточки с маленькими бубенчиками. На огромных вычурных дверях висели массивные кольца, под которыми были вылеплены львы, с открытой пастью. Витражные окна, занавешенные шторами, не давали возможность заглянуть внутрь. Только прислонившись к стеклу, Итачи понял, насколько тут было пыльно. Лишь на первый взгляд могло показаться, что это действительно храм. Но, скорее всего, это был чей-то дом, который имел в наличии бронзовые и каменные статуи Богов, расположенных по бокам от широкой лестницы. На перилах развевались серые ленты бумаги, вдоль и поперёк исписанные прошениями. Итачи подошёл к одной из них и, покрутив в руках, оторвал, взглянув на аккуратный, каллиграфический почерк. Выйти за грань дозволенного. Что это значит? Неужто кто-то додумался попросить у Ками благословения для того, чтобы сделать что-то из недозволенного? Итачи ещё раз прочёл выцветшую строчку на мятом листе. Забавно, даже очень. Краешки губ неосознанно поползи вверх. Мысли сами собой метнулись к Саске. Да, это прошение напоминало ему о том, что они сами собирались пройти через черту правильного. Кровосмешение — это непозволительная вещь, чересчур дикая, сумасшедшая. «И желанная», — про себя добавил Итачи. Он изнемождённо прикрыл глаза. За что им послали такое проклятие? В чём их с братом вина? Неужели это их наказание, обрекающее на сплошные страдания? «А страдания ли», — мгновенно пронеслось у него в мыслях. Что это? Голова стала резко тяжёлой, мутной, всё как-то обрело мрачные краски, затормозилось и словно оказалось отравленным. «Это место проклято», — догадался Итачи. Сама аура давила, высасывая жизненные силы за долю секунду. Итачи ватными, холодными пальцами смял листок с прошением, делая медленные шаги одеревеневшими ногами. С трудом спускаясь по лестнице, он судорожно вспоминал, зачем пришёл сюда. Мысли путались, летали, стирались, давая новые, свежие и снова тут же забываясь. Перезвон колокольчиков стал настойчивее, громче, ударяясь по слуху острым стеклом. Приторно сладкий запах цветов щекотал нос, вызывал першение в горле, заставляя зайтись в тщательно сдерживаемых рвотных позывах. Перед глазами всё поплыло, размылось, поляна с камелиями сделалась кровавым океаном, и он вот-вот поглотит Итачи в свои глубины. Он остановился, изо всех сил держась за пошатывающиеся перила. Вполоборота взглянул на деревянную дверь, выкрашенную в золотой цвет, как и всё, что здесь есть. В голове проскользнула мысль о том, что внутри прохладно, темно, и это, возможно, поможет избавиться от галлюцинаций. Перепрыгнув через ступеньки, словно боясь, что рубиновые волны поднимутся и захлестнут его, Итачи схватился за дверное кольцо, что есть мощи дёргая на себя. Послышался щелчок, а после дверь начала туго отворяться с мерзким скрипом. Сразу послышался запах гнили, сырости и затхлости. Итачи вновь с усилием подавил желание опорожнить желудок. Придерживаясь за косяк, он зашёл внутрь, захлопывая за собой тяжёлую дверь. Внутри действительно было темно, сквозь плотные шторы не пробивалось ни одного проблеска света. Мраморный пол был исцарапанный, грязный, местами сильно потрескавшейся, что значительно испортило замысловатый рисунок дракона в ободке цветов, дугообразным образом выложенных из мозаики. Такая красота невольно приковывала взгляд, заставляя любоваться бесконечно. Потолок был высоким, поддерживаемый балками, и от этого он казался таким далёким и недосягаемым. В центре, на длинной мощной цепи, висело золотое паникадило. Множество огарков с засохшим воском были закреплены в специальные глубокие отверстия. До омерзительного зловония добавлялся запах гари от чадивших свеч в самом дальнем углу и въедливый аромат благовоний, исходивших из кадил, висящих на мраморных воротах алтаря. Он был освещён слабым лучом света, проникающим из маленького круглого окошка под самым потолком. Рядом с вратами, на которых были изображены веера, друг напротив друга стояли высокие каменные статуи Изанами и Изанаги. Над их головами висел надломленный нимб с символом трёх Томоэ. «Ах, вот оно как», — Итачи медленно моргнул с большой усталостью, резко навалившейся на него, облокачиваясь спиной о дверь. Это сакральный храм семьи Учиха. Недавний приступ ушёл, и Итачи теперь сокрушался, почему с самого начала не понял, что это за место. Сразу с этим осознанием всё объяснялось. На полу, среди хлама и обломков, сидел Саске, опустив голову и неестественно наклонившись корпусом вбок. Он выглядел сломленным, уставшим человеком, которого охватило отчаяние и безвыходность. Итачи хотел было окликнуть его, подойти ближе, уже без прежней злости — её не было, она испарилась, как его взгляд упёрся прямо, вглубь приоткрытых мраморных дверей. На огромном куске неотёсанного камня висел человек. Бурые потёки запёкшейся крови покрывали его застывшее, набухшее, скрюченное предсмертными судорогами тело. Весь он был вывихнут, выдернут, выпотрошен. Алели атласные мышцы, белели гладкие кости, наливалась синевой бархатная кожа. Плоть, вспухшая, разлагавшаяся, покрытая тёмно-вишнёвыми пятнами и зеленоватыми гниющими струпьями, выглядела ужасно. На это пучившееся туловище в изнеможении свешивалась голова с всклокоченными, слипшимися волосами. Лицо в кровоподтёках было истомлённым; оно выражало страдание, боль, горечь. Но, вопреки всему виду, слабая, тёплая, вымученная улыбка застыла на избитых, кровавых губах мёртвого. Она была успокаивающей, обнадёживающей, открытой. Она словно дарила прощение за столь зверское убийство, а также понимание, что это неизбежно. Улыбка была разрешающей. «Жертвоприношение», — понял Итачи. Он не думал, что это страшное действо всё ещё соблюдают как традицию. Лишить человека жизни в дань богам, которые остаются глухи к молитвам и подношениям, которые равнодушны к бедам и несчастьям людей, которые сами обрекают многих на бесконечные страдания — самое безрассудное, жестокое, глупое, что может быть. Это даже не вера, это высшее заблуждение, состояние прелести, которое человек не замечает, не хочет замечать. Которое заставляет людей идти и совершать страшные вещи, делает человека убийцей, животным, чудовищем. Никакая вера не должна доходить до лишения жизни, до кровавых расправ. Никакие жертвоприношения не принесут добро, мир, свет. Они способны дать только мрак, зло и вечную войну. Былой приступ накатил с новой волной. Итачи почувствовал, как звенит в ушах, как крик бессилия застревает в горле, как наполняются глаза жгучими слезами обиды, страха, злости. В момент, когда он падает на колени и заходится в хриплых, приглушённых рыданиях, Саске поднимает голову и долгим, странным взглядом смотрит на распятого. Его бледное, опухшее лицо с покрасневшими глазами словно постарело на тысячу лет. Свет из окошка плавно переходил ближе к алтарю, освещая всё вокруг и переливаясь сиянием на висящей фигуре Учиха Шисуи.