Прощальный вздох Тэнсая

Саске не спал. Сон не шёл как назло: сверчки то и дело пищали в зарослях, раздражая его. Напряжённо и неотрывно он всматривался в потолок, лёжа на жёстком футоне в холодной комнате постоялого двора, где они с Итачи остановились. И не было ничего на том потолке, который при сильных дождях, видимо, протекал, однако Саске считал иначе. Он видел там звёзды и их лёгкое сияние. Тянулся к ним рукой, надеясь достать хоть одну. Так бы его желание исполнилось — он бы забыл сегодняшний день, всё забыл. Растерзанное тело Шисуи всё ещё стояло перед его взором. Оно оставило в его сознании липкий осадок. Кто осмелился сотворить с ним такое? Не просто убить: быстро, безболезненно, тихо, а распять, тем самым обрекая на муки и страдания. Саске не мог поверить в то, что Шисуи был мёртв. Он надеялся, что ему померещилось, показалось из-за этого невыносимого зноя, что он просто переутомился, устал, а этой ужасной картины на самом деле не было. Он вспомнил, что видел Шисуи ещё недавно. Здорового, крепкого, улыбчивого, как и всегда. Никак нельзя было подумать, что ему в спину дышала опасность, смерть, вечность в чернильной темноте. Не было ничего, что могло показаться странным и подозрительным, и от этого его гибель стала неожиданным ударом. Клан не был причастен к этому, такое было невозможно. Учиха слишком ценили своих людей, и мысль о том, что они могли убить одного из лучших шиноби, не укладывалась у Саске в голове. Определённо тут была замешана деревня. На этот раз Учиха, привыкшие платить долги, не станут молчать. Кровавой расправы не избежать — видят Боги, они все утонут в пролившейся крови, которая окрасит всё в красный. Человек рождается в крови и умирает в ней. Она постоянно льётся, как река, а затем становится целым морем, из которого невозможно выбраться. Люди — глупые существа. Они сами себе создают проблемы, выдумывают их, и убеждают других в том, что всё это не беспочвенно, не придумано, не лживо. Люди стараются думать о будущем, живут прошлым, обесценивают настоящее. Но, на самом деле, жизнь настоящим, здесь и сейчас, словно ни прошлого, ни будущего не существует есть настоящее искусство жизни. Человек не думает, что завтра у него будут трудности, ибо нет никакого завтра, оно может не наступить. Уж кому как не шиноби об этом знать. Саске запомнил фразу отца, сказанную давно, когда он ещё учился в академии. Простая, но вместе с этим сложная, тяжёлая, показывающая истину и реалии, она всплывала в памяти каждый раз, как на горизонте виднелась тема всегда открытая и актуальная. «Жизнь — это мгновение, сын. Это мимолётно, стремительно, быстро. Ты успеваешь и сгореть дотла, и восстать из пепла, подобно фениксу, чтобы вновь умереть, и так по кругу. Смерть — обратная сторона жизни. Она преследует нас, ходит по пятам, дышит в затылок, и ты чувствуешь её присутствие, зная, что она рано или поздно заберёт тебя в свои объятия. У нас, шиноби, должна быть яркая жизнь, и такая же яркая смерть, Саске. Никогда не забывай об этом» Да, он не забыл. Он не смел выбросить ни одного слова из памяти. Как примерный, любящий, чтящий сын, он помнил всё, выполнял всё, слушал всё, что ему говорили. Он делал так, как в своём время делал Итачи, думая, что это поможет ему достигнуть тех высот, того признания, что добился брат. Но это была лишь иллюзия, самый натуральный обман, ложь и неправда. Он каждый раз пытался душить свои воспоминания, мысли, беспрерывным потоком лезущие в его черепную коробку, но на деле душил только самого себя. Саске обрастал плесенью, в груди щемило тяжёлой подошвой, раскалённой, как солнце, не давая воздуху протиснуться в алые мешки лёгких. Он нервно провёл ладонью по лицу, будто разглаживая первые морщины ранней старости. Прикрыл глаза, а после зажмурился так сильно, что блёсточки засветились под веками. Усталость. Да, он просто устал. От всего: клана, деревни, брата, команды номер семь, жизни. От последнего он утомился больше всего, просто нестерпимо сильно устал. Ко всему прочему, Саске не удавалось выразить свои чувства, он терялся в расплывчатых теориях, и происходило именно то, чего он опасался: он упирался в глухую стену, заходил в тупик, и понятия не имел, как оттуда выбраться. Поиски потайных дверей, которые встречаются в каждой сложной ситуации, о которых пару раз вскользь обмолвился Какаши-сенсей, оказывались безуспешными, хотя в случае Наруто всё чудодейственным образом находилось. Саске подумалось, что такой психологический трюк мог выполниться исходя из того, кто берётся это делать. Наруто был таким человеком, который мог сделать всё что угодно из ничего, имея за пазухой трудолюбие и упрямство, постоянно переплетавшееся с целеустремлённостью. Найти выходы там, где их нет, наверное, мог бы и Итачи. Его брат может всё, возможно, сам того не осознавая. А что может он, Саске? «Ничего», — тут же ответил его внутренний голос. Он такой непостоянный, стихийный, бросающийся из одной крайности в другую. Ему часто говорили, что он мрачный, сложный в общении, с ним неуютно. Сколько раз он слышал эти слова из разных уст, от разных людей, в разных ситуациях, но словно всё вращается по колесу. Всё разное, но всё повторяется.

***

Меня зовут Саске.

Я рождён в жаркий август, когда начинает цвести камелия и разносить повсюду свой душистый аромат. Моё предназначение быть младшим – сыном и братом. Я — второй после Итачи. Как ученик, как шиноби, как товарищ, как сын носящий фамилию Учиха. Меня лишили всяких привилегий с самого рождения. Я — лишь тень своего брата и ничего больше. Я чувствую дыхание смерти в свою спину. Я слышу её шаги за собой. Тьма, которую она несёт, собирается поглотить меня, оставив после себя выжженное место. Есть ли у меня душа? Живу я или лишь существую? Куда бы не ступила моя нога, что бы я не выбрал, дальше меня ждёт только вечность. Единственное, чего я хотел, это почувствовать кровь в своих жилах, хотел быть поглощённым и поглощать одновременно. Камелии, цветущие в саду, окрасятся в красный, роняя свой бутон на пыльную землю, как уронит меня жизнь в костлявые руки смерти. Я являюсь противоречием и неравенством. Я приношу ненависть и любовь, добро и зло, радость и горе. Я инь-янь. Я и есть воплощение жизни и смерти.

***

Саске резко сел на футоне, больше не выдерживая мыслей, что роились подобно пчёлам в его голове. Утренняя заря не пылала пожаром, мягко разливаясь на горизонте блекло-розовым цветом. Холодный воздух из открытого окна сразу лизнул его мокрую спину, забираясь под рубашку и вызывая стадо мурашек. В темноте виднелись очертания предметов и размазанное пятно фигуры Итачи, лежавшего в другом углу. Они не обмолвились и словом после того, как вышли из храма, сохранив своё молчание вплоть до заселения в маленькую, старую, но при этом уютную гостиницу. Смерть Шисуи потрясла Итачи, шокировала, убила наповал. Всегда выглядевший больным, он сделался ещё более серым, мрачным и отстранённым. Видя то, как страдает брат, Саске сам приходил в отчаяние. Если бы он мог забрать всю боль себе, то непременно сделал бы это. Испил бы до дна чашу скорби, дабы Итачи не познал это чувство. Смерть друга — тяжёлый, жестокий удар судьбы. На ум приходила мысль о белобрысом, неугомонном, солнечном мальчишке, у которого при улыбке возникала сеточка морщин в уголках глаз, где было спрятано тысячи солнц сразу. Наруто. Пожалуй, его можно было назвать поистине хорошим другом. Человек, который в случае беды встанет на защиту, не отвернётся, не предаст, не солжёт — он просто не умеет иначе — никогда. Представить себе то, что вдруг его не станет, что всё: он умер, погиб, исчез — Саске не мог. Это трудно, сложно, а ещё больно. Да, как бы он не хотел это признавать, но меньше всего он бы желал, чтобы Наруто не стало. Важнее всего сейчас было утешить и помочь Итачи. Поддержать его, подставить своё плечо, протянуть руку. Соблазн подойти к нему прямо сейчас одолевал Саске. Ночью его всегда тянуло к брату, подталкивало сделать что-то особенное, что не сможет забыться. Да, точно. Сделать то, о чём никогда нельзя будет забыть. Что останется в памяти навсегда, закрепится там, как выжженное клеймо. Саске медленно поднялся с постели, наступая мокрыми ступнями на холодный пол, сразу заскрипевший и заходившийся. Идти бесшумно не выйдет, а раз так, то и нечего прятаться. К чёрту! Широкими быстрыми шагами он достиг футона Итачи и остановился возле него, усиленно вглядываясь в лежавшего брата и ловя в темноте малейшие очертания его лица. Тот оставался неподвижен, не выказывая ни малейшего намёка на то, что заметил приход Саске. Но, он знал, что Итачи не спал. Сквозняк гулял по полу, обдувая замёрзшие ноги. Саске поморщился, учуяв приторно-кислый аромат, доносившейся из коридора. Похоже, что хозяева уже проснулись и пекут какой-нибудь пирог с лимоном или чем-то ещё более отвратным. Саске вспомнил, как они с Итачи играли в самой дальней комнате поместья, служившей кладовой. Тогда мать тоже что-то выпекала на кухне, пока отец читал газету на веранде. Это было так редко, но всегда по-особенному. Как-то тепло, как-то ярко. Тогда они придумали свою игру. И, играя в неё, они чувствовали себя отдалёнными от всего мира — счастливыми, по-настоящему живыми и близкими. Воспоминания заставили губы Саске растянуться в улыбке. Медленно опустившись на колени рядом с футоном Итачи, он тихо, как в детстве, спросил: — Брат, когда наступит весна? Ресницы того встрепенулись, распахнулись веки, представив взору удивлённый взгляд Итачи. Это длилось несколько секунд, после которых он посмотрел на Саске обыденно-устало, вновь прикрыл глаза и еле заметно вздохнул. — Когда расцветут ликорисы, — его веки были почти прозрачными, фосфоресцирующие в темноте. Они сложились складочками и разъехались: в щёлочках показались глаза смотрящие влажно, тепло, по-родному, — когда же наступит весна, Саске? Тот наблюдал за братом заворожено, внимательно, ловя каждое движение и проявление эмоций. Во рту стало отчего-то сухо, язык онемел и еле шевелился. Голос вышел сиплым, и от этого он ответил ещё тише, чем в первый раз. — Когда луна станет красной, — Саске наклонился к лицу Итачи, обдавая его своим жарким дыханием, — Итачи, как ты думаешь, когда придёт весна? — Когда замёрзнет ад. Да, всё разное, но всё повторяется. Он ответил так же, как много лет назад в пыльной, тесно обставленной кладовой. Он смотрел так же, как и тогда, когда Саске локтём столкнул лампу на пол, разбивая её, отчего свеча в ней потухла и стало темно. Они слышали дыхания друг друга, чувствовали его на своих лицах. Саске опустился вниз, мазнул ртом по приоткрытым губам Итачи, поцеловал гладкий подбородок и опустился вниз, ложась головой на грудную клетку. Кольца рёбер больно кольнули висок; всё тело напряглось, но почти сразу расслабилось. Саске прислушался, закрыв глаза. Тук. Тук. Тук. Размеренное биение, спокойное, неспешное. — Я слышу, как бьётся твоё сердце. — Правда? — Итачи скосив глаза в сторону брата, положил руку на его макушку, медленно поглаживая, — что же ты слышишь? «Что я слышу? — про себя повторил Саске. — Много чего. Свист ветра, шелест листьев, шум прибоя, звук дождя. В твоём сердце я слышу всё, оно говорит мне намного больше, чем ты сам.» — Я слышу жизнь. — Жизнь, — эхом отозвался Итачи, перекатив это слово на языке как что-то сладостное, мягкое, приятное, — я уже и забыл, что значит жить. Саске льнущий к груди, словно младенец, на секунду застыл, а после приподнялся, смотря прямо в глаза брата. — Я помогу тебе вспомнить, обещаю. Итачи мягко, легко улыбнулся, и его настоящая, искренняя улыбка смотрелась как нечто неземное. Всё в нём оказалось совершенным, чистым, родным и от этого у Саске закружилась голова. Он резко подался вперёд, буквально впечатывая Итачи в постель. Тот охнул от тяжести нависшего тела, схватился за плечи Саске, сжимая их и перебирая пальцами мокрую рубашку. Им обоим было жарко, они горели, задыхались и пытались найти друг в друге спасение от этой горячности, от этого безумия, от этой обрушившейся дикости. Саске целовал его быстро, хаотично, то и дело стукаясь зубами и прикусывая губы, сразу пульсировавшие налитым соками. Покрывал влажными поцелуями тонкие веки, под которыми вращались глазные яблоки, клюквенные щёки, острые скулы, мокрый лоб с блестящими каплями пота. Итачи безбожно дрожал, загнанно вдыхал воздух сквозь стиснутые зубы, и беспрестанно облизывал губы, собирая чужую слюну. Как хорошо, чертовски хорошо! Ощущение правильности того, что они делали, не покидало Саске ни на миг. Он держал в своих раскалённых объятиях Итачи, боясь его отпустить хоть на мгновение, чтобы не ушёл, не передумал, не оттолкнул. Но Итачи и не думал его отталкивать. Он всё с большим запалом, абсолютно ему не свойственным, отвечал на каждое прикосновение, на каждый поцелуй и ласку. Итачи хотелось забыться, хотелось почувствовать себя хоть один раз нужным, как человек, а не шиноби, искусно выполняющий все поручения, что ему дают. Он хотел ощутить себя живым, сделать глоток свежего воздуха и ожить по-настоящему. Саске давал ему это возможность. Он преподносил это на своей крепкой, тёплой, жилистой ладони. И Итачи брал, жадно и несдержанно вбирая в себя всю любовь, исходящую от него. Осознавать, что рядом брат, открытый, податливый, согласный, будоражило кровь, и Саске захлёбывался, утопал в своих чувствах, тонул в них, он хватался за Итачи как за спасительную соломинку. Глаза того лихорадочно блестели, серость лица приобрела розоватый, здоровый оттенок. Между припухлых губ виднелась влажная полоска белых зубов, которые, скорее всего, были остры и цепки. Словно учуяв, о чём думает Саске, он поднёс ко рту свою худую, с просветами синих вен, руку, прошёлся по запястью шершавым языком, а после дотронулся ею к губам брата. — Кусай, — сиплый голос вышел будто не его, и это почему-то завело Саске ещё больше. Зрительный контакт не прерывался все те несколько секунд, которые потребовались для того, чтобы прокусить мягкую кожу и сорвать первые рубиновые капли на смятую простынь. На языке застыл вкус железа, солёности, и отчего-то орехов. Вишнёвая струйка покатилась по руки вниз, к локтю, кружась спиралью. Итачи неотрывно смотрел в чёрные глаза напротив и видел там только тьму. И эта тьма собиралась поглотить его целиком. Приподняв бёдра, он пролез рукой к ягодицам, смазывая и растирая там кровью. Саске не нашёлся, что сказать, увидев, с каким тщательным упорством Итачи костяными гвоздями вкручивал свои пальцы в себя. Использовать кровь как смазку... Он, как всегда, изобретателен, всегда себе на уме, и всегда находящий выход из всех ситуаций. Тянуть больше не хотелось никому из них. Он вошёл осторожно, насколько ему позволяли бушующие эмоции в груди. С каким-то скрипом, туго и тяжело; Итачи дёрнулся, зашипел, весь его вид показывал, что ощущения были болезненными. Он сдерживал себя, контролируя свои мышцы с тотальным усилием, судорожно сжимавшиеся и выталкивающие Саске из него. Ему ещё никогда не было так хорошо. Вмиг всё стало неважным, не главным, несерьёзным. Ни клан, ни деревня, ни команды, ни миссия, на которую их послали. Были только они вдвоём: Саске и Итачи — братья, переступившие грань дозволенного, зашедшие за черту. Они уже прошли точку невозврата. Обратного пути нет. И хорошо, что нет! Теперь они навсегда связаны, обмотаны красной ниточкой, принадлежащие друг другу. Саске, запыхавшийся, с просоленной от пота кожей, рваными маетными толчками вбивал старшего брата в сбившейся, мокрый от их тел футон. Тяжело дышащий Итачи с широко расставленными ногами, сведёнными в судорогах от неудобства позы, вжимался в постель, сгорая от духоты, напора младшего брата и неожиданно наступившей жажды. От переизбытка ощущений, сменяющихся калейдоскопом, ему хотелось что-то крикнуть, но в его глотке вены взбухли от напряжения, и словам было не пролезть сквозь венозные корни. Когда Саске резко дёрнулся и излился, живот Итачи напрягся и провалился, рёбра неестественно красиво выпирали; Саске в восторге провёл рукой по торчащим кольцам, вверх, к сердцу. Положил мокрую ладонь на грудь, чувствуя учащённое сердцебиение. Итачи улыбнулся уголками губ, тепло посмотрел на брата, а после поцеловал ладонь Саске, а тот в порыве своих чувств припал к его лбу в благодарном трепетном поцелуе. Солнце поднялось, разливая позолоту по ясному небу, забираясь лучами в комнату. Оно принесло новый день и новых людей, сумевших расцвести и выбраться из затяжного сна. Сумевших найти друг в друге дыхание и силу жить.

***

В столовой было чисто и светло. Немногочисленные постояльцы расселись в свои углы, и, к большой радости Саске, здесь ко всему прочему ещё и вкусно пахло. Получив вчера радушный приём и приглашение отведать стряпню, они решили воспользоваться этой возможностью. Хозяйка — дородная, голосистая, бойкая — сновала туда-сюда, нося подносы с едой и напитками. Раскрасневшаяся, она утирала свой лоб фартуком, который был обшит потрёпанными от времени и частого ношения рюшками. Кто-то из посетителей бросил похабную шутку, вызывая на её круглом лице широкую улыбку, сглаживающую неровность зубов. Бульон, который она подала братьям, был крепкий, ароматный и жирный. Больше всего ощущался запах мицубы* и лишь слегка сисо*. Это Итачи предложил заказать горячий суп, когда на дворе стояло удушливое лето. Саске согласился, хотя употреблять бульон — последнее, чего бы ему хотелось; он это не любил. Над тарелкой клубился пар, мгновенно рассеиваясь в воздухе. Итачи аккуратно ел, держа осанку и соблюдая все приличия, привитые родителями с детства. Если бы их миссия заключалась в том, чтобы скрыть своё благородное происхождение, то он бы провалил её вот такими незначительными, но ярко выражающимися действиями. Сам же Саске решил не красоваться. Он понял, что был чертовски голоден, когда только зашёл сюда, и теперь собирался поглощать еду, никого не стесняясь. Наклонившись аккурат над тарелкой, он стал черпать бульон, создавая мелкие брызги, летящее на хлопковую скатерть. Итачи, доев свою порцию и отставив в сторону пустую миску, молча наблюдал за братом. На его лице не было ничего, оно было чистое и застывшее, словно фарфоровая маска, как та, что он обычно носит в своём АНБУ. Он всегда уходит в ней, и приходит тоже в ней. Разница только в том, что иногда, когда он возвращается после очередного задания, на белоснежной керамике с узорами, напоминающие какого-то животного, виднеются засохшие бурые капли чьей-то крови. Саске застыл с поднесённой ко рту ложкой, вспомнив об этом. Он внимательно посмотрел на бульон, отливающий позолотой от жира, и кажущимся красным в свете окон, занавешенных лёгкими розоватыми шторами. Они были здесь явно ни к месту, словно отдельные от всего скудного интерьера, разбавляя его, тем самым сразу бросаясь в глаза. Этот бульон почему-то напомнил ему застывшую кровь на маске Итачи. Разогнувшись на стуле, он вылил жидкость из ложки, отодвинул тарелку и посмотрел на брата, который всё это время не отрывал взгляда от него. — Ты уже закончил? Поешь ещё, возможно, у нас больше не будет возможности где-нибудь отобедать. — Я не хочу есть. Саске врал. Он всё ещё был голоден, и, подай ему чего-нибудь прямо сейчас, он бы съел не медля. Это было понятно, но Итачи промолчал, сделав вид, что поверил. Собираясь вставать из-за стола, они были остановлены оглушительным ударом чужой руки о стол, опустившейся возле тарелки Саске с недоеденным бульоном. На рядом стоящий свободный стул неуклюже сел шиноби, почти сразу принявший вальяжное положение. Его лицо казалось Саске знакомым, но он никак не мог вспомнить, где встречал его раньше. По-видимому, этот человек узнал их, иначе зачем он сюда сел? Значит, они были знакомы. — Я вот, смотрю и думаю, ты или не ты. А потом, до меня всё-таки дошло, что по-другому быть не может, это именно ты, а не кто-то другой. Да, честно признать, не ожидал тебя здесь повстречать. Что тебя привело в такую яму? Здесь один сброд, понимаешь? Если миссия, то ладно, и такое бывает, вечно мы всякую дрянь выполняем... Ах чёрт! — Мужчина схватился за стол, потеряв равновесие на стуле. — Так что это я... А, я говорю, если миссия, то ладно, но сюда лучше не заявляться, слишком опасно — прирежут за углом, даже если ты ниндзя со стажем, вот такие дела, малец, понимаешь? Он был изрядно пьян и заплетавшимся языком безостановочно воспроизводил заплетающиеся слова. Саске терял нить разговора раз за разом, безуспешно пытаясь найти её вновь. Между тем, шиноби продолжил: — Как бы то ни было, я рад, что встретил тебя. Ты вырос, но не изменился. Да, ты такой же. Наверное, спросишь меня, что я здесь делаю? Я пью. А как иначе? Миссия — выпивка, такой расклад. Я такой выродок, у которого здоровья на десятерых, а то и больше, хватит. Что, смеёшься? Саске не смеялся. Он молча слушал пьяные бредни какого-то мужчины, который определённо знал его, но сам Саске никак не мог вспомнить, кто же это был. Шиноби ковырял стол, продолжая что-то говорить, пока заноза не зашла под пластину неровно подстриженного ногтя. Он зашёлся в тихих ругательствах, покачиваясь на стуле всё больше и больше. Саске казалось, толкни он его — тот бы упал не хуже мешка с камнями. Молчание было коротким. Внезапно мужчину прорвало: — Я слышал, что заварушка у вас там, в Конохе-то, да? Война назревает. Дело дрянь, но не нам ли привыкать, так ведь? Вашим старикам пора на покой, я так думаю. Вот до сих пор не могу понять, как твой клан ещё их не прикончил по-быстрому, где-нибудь во сне, да и всё. Ха, вот это был бы номер, ты только представь, малец, как ночью вы их всех по горлу, а утром народу объявляют, что всё, баста! Перемены — это хорошо, но не всегда. В вашем случае — это подобно раю. У нас же был ад. Этот карлик Ягура сотворил с туманом чёрт знает что. А всё было, знаешь, что? Перемены, мать его. — Мужчина стукнул кулаком со всего размаху и резко поднялся на ноги, буквально отшвыривая стул. Он был взбудоражен, разгорячён, словно с минуты на минуту начнётся бой и он ринется в него, сметая всё на своём пути. Его занесло почти сразу, и, удержав в ладони край скатерти, он рухнул вниз, потянув за собой ткань и посуду, стоящую на ней. Всё зазвенело, разбилось, посыпались осколки врезаясь в кожу, но это, кажется, мало заботило мужчину. Он не спешил вставать, расслабленно улёгшись на полу среди погрома, который устроил. Нахмурившийся Саске, всё время наблюдавший за ним, повернулся к Итачи. Тот сидел в той же позе, как до прихода этого человека, не выказывая ни малейшего интереса к происходящему. Он выглядел скучающим и уставшим. Он спокойно поднялся, подошёл к всё ещё лежачему шиноби, присел на корточки и, дотронувшись до мощного плеча, проговорил вкрадчиво и тихо: — Кисаме-сан, кажется, Вы перестарались с выпивкой. Вставайте. Саске в шоке буквально подскочил на месте. Хошикаге Кисаме — вот так номер! Тот самый жуткий тип, сопровождающий делегацию из Тумана, прибывшую когда-то к ним в Коноху по поводу сдачи экзаменов на генина. Как всё-таки тесен мир. Саске меньше всего ожидал его ещё раз встретить на своём пути, тем более в таком месте. Сам же Итачи оставался невозмутимым, словно эта неожиданная встреча была в порядке вещей и совсем его не удивила. Саске присмотрелся повнимательнее, постепенно складывая картинки в целое воспоминание, как встретил этого мужчину в свои тринадцать лет в сопровождении брата, которого уполномочили позаботиться о гостях из другой деревни. Увидев его сегодня, он изначально заметил какой Кисаме заматеревший, огромный, вызывающий всем своим естеством неприязнь и отвращение. С пола донеслось невнятное мычание, а после тот начал подниматься, поддерживаемый Итачи под руку. Усевшись обратно на стул, Кисаме, словно всей это сцены с падением и не было, заговорил бодрым и уверенным голосом: — Итачи-сан, и Вы тоже здесь. Надо же, столько времени прошло, а вы выглядите всё так же, словно вчера вылупились из яйца. Как это называется, у вас породистых... — Он с неприятным звуком начал скрести щетину на подбородке, акульи клыки как-то щёлкнули, заскрипев. — А, вспомнил — невинно. И он зашёлся громким смехом. Жабры на мгновение раскрылись и обратно захлопнулись. Кисаме прекратил смеяться так же внезапно, как и начал. С серьёзным видом он продолжил: — Вы на миссию, а я только с неё. Работы столько, что не успеваешь дышать. Вообще, ничего не успеваешь. Мы всегда делаем множество вещей, и у нас не остаётся ни одной свободной минуты, чтобы просто сесть и сделать вздох, свободный и спокойный. Каждый раз, как только я собираюсь сделать то, о чём только что сказал, меня вызывают в штаб и дают какие-то бредовые задания, а всё потому, что я один из лучших шиноби. Ты только посмотри: и мечник, и боец, и слежку могу устроить, а насчёт допросов то вообще не проблема. Одним словом — монстр. Каждой деревне нужен свой человек, который будет выполнять эту роль, который будет настоящим чудовищем, которого будут все бояться. Нас, шиноби, используют как хотят, и пока мне это выгодно, я готов играть любую роль. По-другому не выживешь. Я понял это ещё в детстве: чтобы остаться в живых и смочь в будущем прийти и сесть на стул, чтобы подышать, нужно идти по головам и рвать всех в клочья. Когда я убил свою одноклассницу, которая мне мешала пройти экзамен своей бесконечной болтовнёй, я осознал одну вещь: убить человека легко, очень легко, но принять это сложно. Ты просто сойдёшь с ума, если с самого начала не подготовишь себя к этому, если по утрам не будешь вставать и говорить себе «ну, погодите, козлы, вы ещё меня узнаете» или что-то в этом духе. Мы с вами схожи в этом, Итачи-сан. Вы такой же как и я, монстр, только из Конохи, разве я не прав? Кисаме уставился на Итачи пронзительным взглядом своих маленьких круглых глаз, всем корпусом поддавшись вперёд и, можно сказать, улёгшись локтями и грудью на стол. Итачи молчал, его лицо оставалось бесстрастным, как и положено высококлассному шиноби. Но глаза, поймавшие зрительный контакт с акульими, высказывались ярче и громче всех слов. «Ты прав», — говорили они, и Кисаме всё понял. Он откинулся обратно на спинку стула, сложив руки в замок на своих коленях, став рассматривать теперь их. Казалось, будто с этим монологом из него выдернули все силы и энергию. «Ты прав», — повторил уже сам Итачи. Он повторил это тысячу раз у себя в уме, постоянно прокручивая эту фразу и повторяя последние слова Кисаме как мантру. Да, он монстр. Но говорить об этом вслух он бы не стал. Некоторые это и так знают, а некоторым это знать необязательно.

***

Меня зовут Итачи.

В июньский тёплый день я появился на свет, не издав при этом ни звука. Я — первый, ведущий. Как ученик, как шиноби, как товарищ, как ребёнок главы клана, носящий фамилию Учиха. Моё предназначение быть старшим: братом и сыном. Я стал свидетелем бесчисленных смертей на кровопролитной войне. Я не знал, что такое детство — меня лишили его, как лишили и права выбора. У меня забрали человечность, заставив не испытывать ни жалости, ни нежности. Я не хотел ничего, кроме тишины. Хотел впредь не думать, не говорить и не слышать. Я не помню настоящего себя. Мои чувства, мои эмоции смылись холодной волной, заставив быть многоликим. Я — лжец. Тот, кто застрял в паутине своего вранья, кто не умеет быть честным. Я тот, кто несёт смерти и несчастья. Животное, символизирующее только потери и беспроглядную тьму, с таким обманчиво мягким названием — Ласка. Я обреку каждого на муки своим равнодушием и безразличием . Я обрекаю на одиночество во мраке. Я и есть одиночество и вечный мрак.