Прощальный вздох Тэнсая

Было уже поздно. Сумерки сменились глубокой ночью, когда Итачи оказался в просторном кабинете главы деревни. Наложив тугую повязку на полученные раны, он чувствовал, как с опозданием наступает лихорадка. Горел лоб, ныли виски и пульсировала тупая боль в затылке. Становилось всё труднее устоять на ногах. Данзо величественно восседал в своём кресле, лениво перебирая лежащие документы и где-то ставя подпись. Темнолицый из-за падающих теней, он вызывал какое-то притупленное чувство страха и казался грозным. Свирепый хищник, выжидающий своего часа для нападения, выглядел при этом обманчиво расслаблено. — Итачи, ты знаешь почему большинство миссий включают в себя летальный исход? Внезапный вопрос вызвал неконтролируемую дрожь. Воспалённое сознание рисовало ужасающие картины мёртвых шиноби, среди которых терялись знакомые и друзья, родственники и близкие. Как будто специально Данзо завёл эту тему, чтобы его окончательно добить. — Нет, мне это неизвестно. — Ещё бы тебе было об этом известно, — снисходительно ответил Хокаге. — Я скажу тебе. Жизнь, несомненно, важна сама по себе, но если она бессмысленна, то для чего человеку жить? Вся система была построена так, чтобы люди находились всё время в тонусе, а значит, заполняли своё существование ирреальным смыслом. Рано или поздно наступает момент, когда система даёт сбой, например, шиноби планирует уходить в отставку и стать гражданским. Если такое случается, то он теряется, потому что не может найти того самого смысла, который вытягивал его столько лет. Предложить ему последнюю миссию высокого ранга — стандарт, от которого никто не отказывается. Конечно, есть и исключения: например, отправка молодых шиноби, посчитавших, что служение стране — не такая важная цель, как просиживание штанов в каком-то пабе. Данзо замолк, а Итачи неприятно поразили его слова. Он вспомнил свою команду, которую отправили на такой же 'отсев', где сокомандница напоролась на вражеский меч. Собирали её по кускам: отрезанные руки с кожаной бахромой отыскались не сразу. Закопали там же, недалеко от пыльной дороги, в поле. В глубине души Итачи знал, что сегодня наступит конец. Оттягивать было некуда, и это, кажется, понимал и Данзо. Он неторопливо отсортировал подписанные бумаги и отложил их в сторону. Потом поднял голову и посмотрел, как обычно смотрят на допросе с пытками. — Главное — это жить осмысленно. Если получается наоборот, то смысл нужно искать, а не ждать, когда он сам явится. Когда не случается ни того, ни другого, человек должен быть утилизирован, потому что не приносит никакой пользы обществу и миру. Ты понимаешь? — Да, — сказал Итачи, на самом деле не понимая ничего. Внезапное отупение поглотило его в своей мути. — Твой отец был хорошим шиноби. Ключевое слово — был, где-нибудь далеко в молодости. Вот поэтому, потеряв истинный смысл, он стал непригоден для всех нас. Впрочем, как и Шисуи. Мрак сгущается. Погода перемогалась: за окном накрапывал дождь, редко ударяясь по стеклу и скатываясь кривыми дорожками. Как будто весь мир заплакал после того, что услышал от правителя деревни, который должен защищать и оберегать, а не обрекать на гибель людей, жаждущих спокойной жизни. Итачи чувствует, как ярость заполняет нутро. Она разливается по рукам, ногам, голове, мигом проясняя взор от мутности. Где-то бьётся запоздалая мысль: «Неужели всё было зря?». Все убийства абсолютно не тех, кого действительно нужно было задавить. Данзо ждёт с неким удовлетворением, когда у Итачи лопнет последняя капля терпения. Видит зарождающийся гнев в чужих глазах и ощущает нечто сродни окончанию своего личного мытарства. Все Учиха были хорошими шиноби, считает Данзо, когда перед ним появляется Итачи с перекошенным лицом. Совсем не красавец, но было в нём какое-то благородство и духовность. Дерутся они насмерть. Ослабленный организм Итачи, казалось, выжимал последние силы для этой решающей схватки. Из открывшихся ран лилась кровь, неприятно засыхавшая на коже. Чёрный плащ АНБУ слетел ещё на полпути к столу, за которым сидел Данзо, и теперь он был в одних брюках. Пока они мутузят друг друга на полу, Итачи вспоминает фрагмент из своего далёкого детства. Когда рождался Саске, на улице ни с того ни с сего поднялся ветер. Он порывистыми волнами сорвал со старого дуба каштан и умчался куда-то за дом, где в этот же миг прозвучал стук содзу. Это значило, что ребёнок родился. Вся природа, весь мир наблюдал за появлением новой жизни, радуясь, когда она появилась на свет. Совсем крохотный Саске кричал и показывал, что он здесь для того, чтобы становиться настоящим человеком. Над ним склонялись соклановцы, над ним щебетала уставшая мать, над ним возвышался серьёзный отец, в глазах которого сиял влажный свет. И только Итачи стоял на пороге и жаждал поведать всем о том, что ветер сорвал каштан и уронил его в пампасовую траву. Он поворачивался и не находил желающих послушать эту историю об упавшем каштане и порывах летнего ветра, скользящих у самого края земли и летящих к небесному куполу. Он был один. В какой-то момент Итачи останавливается, его бьёт лихорадка и чёткое осознание, что за спиной — пропасть. Он шёл к ней постепенно. Смотрел на лежащего под собой высушенного Данзо, постаревшего на десяток лет и хватающего воздух как рыба, брошенная на берег. Видел в нём падение империи, разруху и убыток. Видел загубленные жизни и красную маску вместо лица. — Ты просто никто, — говорит Итачи, выдавливая сломанными пальцами чужие глаза. — Я с тобой покончу прямо сейчас, даже если сам умру. По твоей прихоти случилось всё, чего не должно было быть. Вы все меня обвели вокруг пальца, а я повёлся как дурак. И вот поэтому я уничтожу тебя и того, кто решил, что стоит выше меня. Ибо я не кукла. Слышишь, ублюдок? Не кукла. Данзо уже не слышал. Его собственный вой заглушал каждое слово, хлюпающие звуки перемежались с хрипом и скрежетом. Начал извиваться и как будто наполнился неизведанной силой. Сжатым кулаком с размаху ударил Итачи в висок и попытался его столкнуть с себя. Терпел неудачу за неудачей, чувствовал размазанную массу на своём лице, угадывая в ней выдавленные глаза, чувствовал проломленные скулы и раздробленный нос. Чувствовал, как угасает его жизнь. Не может быть глупее смерти, чем смерть от ручного зверя, которого сам тренировал и некогда держал в узде. Где-то Данзо просчитался. Пока Итачи колотил его по и так расквашенному лицу, он думал, что, возможно, не надо было убивать Шисуи. Ведь и не был он угрозой, а так, мешался под ногами со своими балладами о дивном новом мире, где нет междоусобицы. Его сгубил интерес к Саю, только и всего. Отдавая приказ на его убийство, Данзо на момент ощутил жалость, которая быстро стёрлась и больше не напоминала о себе. Вот и сейчас он ощущал что-то похожее. Его убивали, а он вспоминал свою юность. Где с командой ходил на задания, разговаривал с сенсеем, играл в шоги вместе с Хирузеном и слушал песни Кагами у костра. Где после кровопролитного боя дружно оплакивали погибших и засыпали землёй останки тел. Где носился ветер, срывающий с могучего дуба каштаны и роняющий их на пропитанную кровью землю. И стоя у могил сенсея и друга, он смотрел вокруг и жаждал рассказать об упавшем каштане и порывах летнего ветра, скользящих у самого края земли. И не находил желающих послушать эту историю, запечатлеть в памяти момент, когда плачет природа вместе с людьми. Он был один. Данзо сказал: «О, жизнь! Ты бессердечна в своём желании отбирать у меня смысл. Я хороню своих близких, я вижу горы трупов и море крови. Неужели таково моё наказание, неужели не наступит дивный мир, который мы все так хотим создать?» И тогда жизнь ответила ему: «О, человек! Бессердечно то, что люди допускают войны и гибель всего живущего. Я отпускаю тех, кто держался за меня, я вижу умирающую землю. Неужели таково моё наказание, неужели не наступит дивный мир, который никто не решается создать?» В тот момент, когда их страна с потом и кровью побеждала в многолетней войне, Данзо находит себя и решает помогать людям находить утерянный смысл. Решает создать новый дивный мир. В котором не будет войн, трупов и алых рек. Не будет падающих каштанов, о которых другие не хотят слышать. В котором всё будет так, как должно быть, думает он, получая удар кунаем в сердце. И ощущая как жизнь прощается с ним, Данзо улыбается уголками губ, оставляя сгорбленного Итачи одного под усилившимся дождём.

***

Наруто пришёл внезапно, словно вырос на поверхности, где до этого никого не было. Переступил с ноги на ногу, дожидаясь, пока Саске не покажется на веранде, и при его появлении уже сказал: — Я слышал, твои родители мертвы. Плохие вести быстро разносятся. Удивления этому не было, только глухая тоска. Она душила и не давала нормально вздохнуть — приходилось всё время оттягивать тугой ворот водолазки. Дом был окутан тьмой. Саске убрал все настенные свечи, заклеил порванные сёдзи и занавесил окна в нескольких комнатах. После ухода Итачи возникла острая необходимость прибраться в поместье, как бы невольно прощаясь с ним. Отпуская от себя пройденное детство, отрочество, зрелость. Все печали, горести, скуку; всё плохое и неприятное. Наконец-то убрались и цветы в расписных вазах, и картины, подаренные кем-то, кого Саске уже не помнит, и родительские одежды. Материнские украшения были спрятаны в резную шкатулку, отцовские доспехи сложены в сундук. Был вымыт пол, постираны футоны, протёрты перила, но всё равно казалось, что в доме летает смерть. Вечность дышала в затылок, пробирала до мурашек, и у Саске кружилась голова, стоило ему только подумать, что сегодня всё свершится. Предложил Наруто выпить чаю, но тот вежливо отказался. Сидел рядом и не знал, что сказать, что сделать. Как поддержать, да и стоило ли. Спрашивать тоже ничего не хотелось. Хотелось пойти домой, задёрнуть шторы и проспать год. Пропустить всё то бесчинство, которое намечается. — Я не понимаю, Саске, — говорит Наруто спустя какое-то время. Ещё он говорит что-то про их дружбу, команду номер семь, Сакуру, которая умерла такой молодой и — «Неужели ты хочешь повторить её судьбу?» От каждого его слова Саске бьёт дрожь. Он настолько вымотанный морально, что нет банальных сил противостоять той правде, которую на него обрушивает Узумаки. Потом неожиданно тот замолкает, долго о чём-то думает, разворачивается и выдаёт, словно бьёт под дых: — Так что же, стало быть, это всё из-за вашей связи с Итачи? Вот это "всё" — суматоха, созданная после смерти главы клана. Пришлось придумать сказку про плохое самочувствие отца и слабое сердце матери: они ведь так переживали насчёт неспособности заключить мир между Учиха и деревней. Саске был уверен, что им с братом никто не поверил. Смотрели с подозрением, а в лицах соклановцев отчётливо читалась угроза. На одну секунду стало до умопомрачения страшно, что все знают об их отношениях. Что все знают о том, что они спали как мужчина с женщиной. Что все знают о том, что это старший сын убил отца и мать под покровом ночи и вовсе не раскаивается в этом. Со всех сторон мерещилась слежка, порицание. Саске с ужасом ждал, когда к ним придут родственники и толпой забьют ногами. Как раздерут кожу и выломают суставы. А потом оставят умирать под знойным солнцем от потери крови. Саске молчит, потому что не может ничего сказать. Ему сдавила горло пугающая действительность. Нахлынул стыд, красными пятнами расползающийся по шее, заблестели лихорадочным блеском глаза. — Ты прав, Наруто. Это всё из-за нас. Ещё ты прав в том, что я закончу свой путь как Сакура, ибо не может спокойно существовать на земле человек, который приемлет убийства. А я приемлю. Я совершал эти самые убийства руками брата. Ты понимаешь? — Я всё равно не понимаю, Саске, — говорит Наруто будто в отчаянии. Исхудавший, он казался бледной тенью себя прошлого. Выцветшие волосы были уложены небрежным вихрем. Он мял их узловатыми пальцами и нервно дёргал в стороны, весь трясся в подступивших рыданиях и даже не старался этого скрыть. — Я поговорю с Какаши-сенсеем, он что-нибудь придумает, — добавляет Наруто, хотя сам не верит в свои слова. Это просто хорошо звучит, облегчающе. Какаши-сенсей даже если бы и хотел, всё равно не смог бы здесь помочь. Его слово мало весит, особенно при тех обстоятельствах, в которые себя самостоятельно загнали Итачи и Саске. Последний легко улыбнулся, впервые за долгое время, и так же впервые обнял Наруто, зарываясь своими ладонями в чужие волосы. — Прощай, мой единственный друг. Всхлип Узумаки тонет в начавшейся дроби дождя, упавшем холодной стеной на опустевший мрачный дом.

***

Итачи вернулся ближе к сумеркам. Весь израненный и помятый, он не производил впечатление человека, у которого гладко прошли переговоры. Он раздевается, смывает с себя всю кровь, прилипшую грязь и сор, накладывает компрессы на раны. Саске помогает ему промыть пустую глазницу, кормит тёплым бульоном и складывает обмундирование в ровную стопку. — Нам нужно уйти из деревни. — Когда? — Этой ночью. Это бегство, понимает Саске. Внезапно в нём разгорается несогласие, неверие, непринятие. Столько усилий и всё напрасно? Всё бессмысленно, чёрт возьми? — Разве не в твоих обязанностях было договориться с Данзо и найти альтернативные варианты, при которых мы понесли бы наименьший урон? — Я убил его. Саске теряет дар речи. Смотрит на брата как на дурака и понимает, что теперь их уже ничего не спасёт. Была какая-то надежда, хрупкая, не лопнувшая одной из первых, а парящая где-то в выси, а теперь что? Абсолютное ничего. Не помня себя, он подрывается, и в неконтролируемом бешенстве принимается кричать. — Покарай тебя Ками! Ты обрёк нас на скитания, которые нас погубят, неужели ты не понимаешь этого?! Итачи всё понимает, даже лучше, чем можно себе представить. Он неподвижно сидит, никак не реагируя на выпады Саске. Нет смысла объяснять брату, что убийство Данзо было вынужденной мерой. В нём пробуждается уверенность, что настоящему шиноби не пристало испытывать чувство вины за действия для которых он был создан. Саске интуитивно угадывает его настроение и смолкает, нервно расхаживая из стороны в сторону. За короткую истерику он выгорает до остатка: уже не хочется даже дышать, не то что пускаться в бега. — Я устранил нескольких АНБУ, дежуривших подле Хокаге. Оставшиеся уже в курсе произошедшего, так что совсем скоро нас хватятся. Итачи чувствует, как лихорадка отступает. Его ломало почти всю драку с Данзо, и по её окончанию он был буквально разбитым. То, как возвращался из резиденции, он уже не помнит. Единственной мыслью было дойти до дома и залечить воспалённые раны. Не думал и как преподнести информацию Саске. Решил сказать обо всём без прикрас, даже если и будут истерики, то они всё равно неважны. Важным было убраться из поместья, из деревни, из страны. Укрыться где-то в глуши, пока не спадёт ажиотаж, а потом перебраться через море на другую сторону, где, по рассказам старых моряков, был остров, на котором жил народ, не имеющий ни кланов, ни обязанностей, ни традиций. Каждый был сам по себе, и только на праздник полной Луны они собирались все вместе у костра. Итачи это кажется утопией, Саске — абсурдом. Оно собираются впопыхах. Берут снаряжение, кое-какие вещи и свадебную ленту родителей, как напоминание о том, что у них была семья. Закрывают сёдзи, парадные двери, окна в своих комнатах, и уходят через задний двор. Пустынные улочки встречают тишиной, мигают звёзды и фонари на наблюдательных постах. Проходят до окраины, пока не видят перед собой ровную стену высоких сосен. За спиной остаётся родная деревня и дом, а впереди тёмный лес и сплошная неизвестность. Итачи не колеблется: проползает под сетчатым забором, пачкая хакама грязью. Ждёт, пока Саске переползёт, а потом аккуратно утрамбовывает землю. Где-то поблизости послышалось карканье ворона и шелест листвы. То летний ветер провожал их в долгий неизведанный путь.

***

Они не останавливались почти сутки, пока не дошли до северного перевала. Здесь когда-то была маленькая деревня, полностью разрушенная по прошествии нескольких войн. Один дом остался относительно целым и годился для ночлега. Итачи собрал доски и обрубки деревьев для костра, в то время как Саске вытащил остатки скудной пищи — на завтрак уже не хватит. — Нам нужно попасть в селение и пополнить запасы, — говорит Итачи, доедая пресный онигири. Саске молча кивнул. По большому счёту его уже не волновали такие обывательские вещи. Он хотел только знать, сколько времени у них есть до того, как их поймают и предадут суду. — Я нашёл футоны и прогрел их от сырости, — продолжает Итачи, не находя никакого отклика. — Уже холодает, идём в дом. Почти хижина с ветхими ступенями и гниющими балками просела в земле и накренилась вбок, разрушаясь частями. У Саске защемило в груди. Смотря на этот почерневший от сажи дом, он думает о своём поместье и родителях, убитых в зале, где когда-то они собирались семьёй и обсуждали дальнейшие планы. Где принимали гостей и беседовали с друзьями, где играли детьми и занимались подростками. Жизнь так скоротечна. Не успеешь оглянуться, как придёт тот самый час, когда нужно отвечать за свои поступки перед небесными силами. Готов ли он к этому? Саске думает, что нет. К смерти невозможно быть готовым. Даже убеждая себя, что кончина наступит неизбежно, не сегодня, так завтра, человек всё равно надеется, что его это обойдет стороной. Нет радости в вечной жизни, но умирая на самой её заре, разве можно оставаться счастливым? — Саске! — Иду, брат. Итачи ждал его в единственной комнате на разложенном футоне. Его распущенные волосы змеями клубились на белых простынях. Пахло затхлостью, еле уловимой гарью и кустарниками можжевельника, чудом сохранившихся подле дома. Саске лёг рядом и ощутил нечто странное, давно ушедшее родственное. Ему стало совсем хорошо, когда он, повернувшись, прильнул к своему брату. — Что случилось, Саске? — Ничего. Абсолютное ничего. Просто я подумал, что мы никогда не спали вместе, как сегодня, в эту звёздную ночь, вдали от всех. Итачи гладил его по голове, перебирал жёсткие волосы, подмечая, что они отросли. Саске ещё молодой, горящий жизнью. Не бессмысленной, а той, которая переполнена цветными красками. Они действительно не спали до этого вместе, думает Итачи, обнимая брата и притягивая его к своей груди. В детстве Саске беспокойно спал, всё время ворочаясь и хныча во сне. Иногда он просыпался со слезами на глазах, а потом вскакивал и бежал в родительскую комнату под мамин бок. Ему пели колыбельную, гладили лицо и Саске засыпал крепким сном, в котором ему снились бескрайние моря с глянцевыми волнами и красивыми лодками, уносящимися вдаль. Он плыл на них туда, где все карты мира заканчивались, и мечтал, что настанет день, когда он сотворит невозможное. То, что никто никогда не делал. — Итачи, будем ли мы счастливы в другом мире, куда идём? — спрашивает он, жарко дыша в чужую шею. — Мы построим свой мир, Саске. И обретём там вечно ускользающее счастье. Как дивно и хорошо звучат его слова. Как вселенная им благоволит. В эту минуту нет ничего важнее, чем они сами. Итачи целует Саске в лоб, наблюдает, как дрожат его ресницы, и, наклонившись, касается в целомудренном поцелуе чужих уст. А потом падает морок. И всё стирается. Ему было плохо, тягостно и душно. Нестерпимо душно. Спёртый, плотный воздух скукоживал лёгкие, делая вздохи болезненными, острыми, дерущими грудь. Отчаяние окатило его холодной волной, топя в своих вязких водах. Длинные пальцы сомкнулись на горле, ощущая, как учащенно бьётся пульс, как набухает жилка, и как бледная кожа наливается красными соками. Итачи находился в горячке, его трясло и, напрочь потерявшись в себе, он всё сильнее сжимал пальцами шею, почти ломая позвонки. Он хотел задушить, убить, уничтожить, разломать на тысячу кусков и вобрать всё это в себя. Медленно приблизившись вплотную, Итачи тихо, шелестяще выдохнул в бескровные, дрожащие губы Саске. — Ненавижу. Да, ненавижу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя Саске. Мои беды, моё несчастье, моё сумасшествие — это всё из-за тебя. Я сошёл с ума по твоей вине, ты сделал меня одержимым, диким, безумным. Ты делаешь меня слабым, уязвимым, глупым. Ты заставляешь меня почувствовать себя человеком, а я не хочу им быть. Я давно себя исчерпал. Я — не человек. Глупый, глупый, брат, как же я тебя ненавижу за это. Саске остекленевшим взглядом смотрел прямо в масляные, лихорадочные глаза напротив, не предприняв ни одной попытки вырваться из крепкой хватки брата. Он не делал ничего. Просто смотрел, почти не моргая, с трудом дыша, свистя и захлёбываясь слюной, скопившейся в зажатом горле. В его глазах не было ни страха, ни ненависти, не разочарования. В них была только пустота. Густая, липкая, затягивающая упирающегося Итачи в свои глубины. Итачи не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Крепкими руками он отнимал возможность дышать, жить, чувствовать. Он убивал своего брата. Саске с каждой секундой бледнел всё больше, наливаясь фиолетовым оттенком, и его красные глаза в гамме с этим цветом смотрелись пугающе, вселяя неподдельный ужас. Какой кошмар, подумал Итачи. Он душит своего младшего брата в тёмной, душной комнате. Он лишает жизни того, ради кого готов был отдать свою собственную жизнь. Он убивает того, ради которого уничтожил стольких людей. Он губит свою любовь. Итачи резко разжал онемевшие пальцы и с испугом всмотрелся в лицо Саске. Тот не подавал признаков жизни, всё так же лёжа, как и прежде — в абсолютно расслабленной, доверяющей позе с распластанными на полу руками, и в распахнутом юката, где отчётливо открывалась взору шея с багровыми отпечатками чужих ладоней. Итачи моргнул. Перевёл затуманенный взгляд на свои руки — жилистые, натруженные бесконечными тренировками, с россыпью мелких трещин и рубцов, которые совсем недавно с животной яростью сжимались на чужом горле. Он в отупении вглядывался в них, подмечая те или иные детали, которые раньше ускользали от него. Например, родинка на ладони, прямо у линий жизни и любви, куда давно ткнулся детской щекой Саске. Итачи хорошо помнил этот момент. Воспоминание отозвалось яркой, ослепляющей вспышкой, заставив кровь с бешеной силой отдавать барабанную дробь в висках. Голова была тяжёлой, веки свинцовыми, руки холодными, глаза сухими. Хотелось плакать, Итачи надеялся, что сейчас сможет, потому что сам растоптал смысл своей жизни, который так долго искал. Он всё думал, что это болезненный сон. Такой же беспокойный и муторный, как все детские сны Саске, но реальность нещадно била по щекам. Итачи огляделся в поисках летающих теней, сопровождающих его на протяжении долгого времени, и, не найдя оных, вдруг с ужасом осознал, что не существовало никакого Безумия и теней. Он сам себе их выдумал и верил, что они есть, что они толкают его на свершение этих бесчинств. Отдавая бразды управления своим сознанием кому-то мифическому, ирреальному, Итачи тем самым отказывался от самого себя. И хотелось же, чтобы неприглядные поступки, к которым упорно толкают жалкие побуждения или стремление утолить пылающую похоть, можно было совершить во имя благородных целей. Последняя нить оборвалась, и он разбился. Не было сил подняться, не было желания возродиться, не было смысла существовать дальше. Комкая края рубашки он лихорадочно думал, был ли он на самом деле гением, раз просчитался настолько сильно? Или же... Гением был Саске, которого всегда недооценивали? И который никогда не просчитывался. Скоро, совсем скоро всё закончится. И не будет больше того, что смогло бы встать препятствием между ним и Саске. Слышишь, брат? Скоро в дивном мире будем только мы с тобой. Одни. Итачи с неким трепетом огладил лицо брата, медленно поднялся, и неровной походкой вышел на веранду. Свежесть ударила в лицо, покрылась мурашками голая кожа. Занималась заря и на бледно-васильковом горизонте просачивались пурпурные лучи. Наступал новый день. И Итачи встречал его.

***

Меня зовут Смерть

Я являюсь обратной стороной жизни, финишной прямой, до которой каждый добирается в свой срок. Мой цвет чёрный, потому что в забвении нет яркости. Я раскрашиваю последний коридор, говорю человеку: «Иди сюда!», и он идёт. Моё монохромное одеяние не тяготит людей: они ждут моих ласковых рук, моего мягкого голоса и готовы отпустить себя в мои крепкие объятия. Все духовные лица уверены, что есть жизнь после смерти: «Перерождению быть!» – говорят они, и я соглашаюсь с ними. Вот, послушайте историю, которая случилась не то сегодня, не то вчера. Один монах растирал гинкго билоба* из листьев которой выделялся лечебный экстракт, и говорил: — Существует горный переход в местности Кумано*, называется «Дорога исхода усопших». Рядом с этой тропой есть колокол, который вдруг сам начинает звучать при полном безветрии. — Это тот самый переход, после которого отправляешься в подземное царство мертвых — Ёми-но куни? Кажется, её нарекают ещё «Страной Желтого Источника», — отвечает второй монах, подавая следующие листья. — Ты прав, мой друг. Путь туда лежит через горы, дорога, ведущая в это царство, подметается метелками «хоки». — Я слышал! Перерождение на земле возможно в виде человека или животного. Как ты считаешь, друг мой, если человек не предался молитве, то стало быть, не переродится он, а будет мучиться в Аду? — Всегда есть шанс изменить своё положение. Всё зависит от самого человека и его искреннего желания. Ведь если он раскается, то отпустит его карма и будет дух его свободен и чист. — Ох, мой друг. Если бы все задумывались о таких простых вещах, то наступил бы дивный мир! Что скажешь, Старуха-смерть? Скажу я только то, что я — не окончание. Я и есть начало жизненного пути.