Прощальный вздох Тэнсая

Когда-то Саске спросил: «Всегда ли будем мы вместе, брат?» у сидевшего в саду Итачи. Тихо, боясь показаться назойливым и ненужным. И получил в ответ блеклую улыбку и усталый кивок. Ему хотелось вместо скупых движений получить словесное подтверждение, увидеть свет в глазах напротив и получить излюбленный тычок в лоб, символизирующий высокие чувства. Но переспросить он не решился. Спустя года, Итачи сам задал вопрос «Всегда ли мы будем вместе, брат?» стоящему возле окна Саске. Но не получил в ответ ничего. Даже ленивого кивка не удостоился. От этого пробирала злость: тягучая, как смола, и тёмная, как сажа. Он ей пачкался безбожно: мерзкое чувство съедало его изнутри, как моль материнскую накидку, спрятанную в кладовке. И так, постепенно, его душа — тлеющий уголь, уже не пышущий жаром — покрывалась желчным налётом, что стирал последние остатки человечности. Просто надо в очередной раз переступать через себя. Всю жизнь это делал, сделает и сейчас — не страшно, не сложно. Собственно, что ему остаётся терять? Брата, возможно. Но тот не особо жаждет общения, не особо стремится поддержать, когда, наоборот, его присутствие рядом нужно больше всего. Саске вообще ни к чему не стремится. Он как будто выгорел. От осознания этого становится горько. Едкий осадок дерёт грудь, проламывает её своим ядом, добирается до сердца, стучащего загнанно, быстро. Уже не так, как при обычном человеческом ритме. Так ведь они и не люди больше. Правда, Саске? Невысказанный вопрос повисает в воздухе. Он просто не смог слететь с потрескавшихся губ. Ответ и не нужен, в принципе. Он достаточно очевиден. Его знают все: летящие тени, грозовое небо, выпачканный в крови меч, Итачи, приложивший горячечный лоб к холодным пластинам обмундирования; Саске, напряжённо следящий за чем-то из окна; и тот человек, безымянный, видящий ночное самоуправство. О, несомненно, он ответ на вопрос знает лучше всех них взятых. Есть вероятность, что уже не он один. Конечно, этот человек, чья-то пешка, поведал о кровавом событии своему хозяину. Скоро всё закончится, уверен Итачи. Осталось совсем немного — море было по колено долгое время, но теперь он затопило почти по грудь. После груди следует голова, а потом – отсутствие кислорода и смерть. Итачи медленно моргнул. Неужели всё действительно закончится? Внезапно захотелось нервно рассмеяться, но он не позволил себе такой вольности. Иначе не избежать разговора через губу с братом. Саске словно приклеился к стене рядом с окном. Он сосредоточено смотрит туда уже час, а может, и целых два. А может и всю жизнь: кажется, будто ночь минула лет десять назад и они просто впали в коматозное состояние. Анабиоз длится и длится, от напряжённости, сковавшей всё тело и разум, их постигает постепенное отупение, уныние. Постепенная смерть. Как всё глупо заканчивается, а ведь начало было более, чем многообещающее. Так обычно и бывает: сначала за здравие, но потом перетекает за упокой. Рукой подать — настолько короткий этот шаг. Главное – его вовремя заметить и понять и… Не сделать. Но они сделали, причём с откровенной радостью. Даже не шагнули — прыгнули. Содрали свои шкуры, разбили свои маски, потеряли свои личности — остались блеклыми копиями себя. Или уже никем. А жаль, конечно. Умирать молодым редко когда хочется, в большинстве своём, никогда. Даже когда всё плохо, надо напоминать себе, что может быть хуже. Ну что вы, в самом-то деле? Надумываете себе огорчения и упиваетесь ими, смакуете, холите. И ничего не меняете, не идёте вперёд. В то время, как дорога существует — вот она. «Вот она», — повторяет Саске. Его глаза матовые, почерневшие от скопившихся горестей ещё больше, уставшие и выражающие смирение уготованной судьбе. Он подломан, но не сломлен. Ещё нет, не спешите — говорит его взор, вроде бы печальный, но не мёртвый. Саске не хочет бороться, он просто не знает, с кем. Он знает только то, что ничего не будет как раньше: и их отношения — больше, чем братские и меньше, чем семейные; и их состояние в клане, и их положение в деревне, и их планы на будущее. Которого, на самом деле, нет. Для них — точно. Саске хочется повернуть время вспять. Перефразировать свои слова и не допустить того, что случилось. Не дать Безумию выйти наружу и всё — скрупулёзно выстроенное — разрушить. Не дать ему поглотить сущность брата и свою собственную. Предотвратить их моральное падение, остановить их угасание. Запретить к ним приближаться. Заставить исчезнуть. Слышишь, Безумие? Исчезни. «Вон отсюда», — красноречиво молвит взгляд Саске, и тени как будто подчиняются. Они рассасываются за порогом, впитываются в стены, очищая проход и давая возможность выйти из комнаты. Оставаться тут не хочется, совсем нет, ибо некогда уютное место было очернено, было затоптано и испачкано кровью, страданиями, слезами, нарушенными обещаниями, несбывшимися мечтами, порочными желаниями, липким страхом и острым разочарованием. Саске хочется спросить что-то вроде «Почему же всё до этого дошло, брат?». Но он, к несчастью, знает ответ. А ответ прост, как и сама жизнь, состоящая из мелочей, деталей, многослойных нюансов, сплетающихся воедино и создающих что-то сродни головоломки, настольной игры, в которую они так и не научились играть. Итачи думает, что очередной ход неверный, но партия ещё не проиграна, а значит, есть возможность исправить то, что уже по умолчанию неисправимо. Он обязан попытаться. И он сделает это. «Сделаешь», — наседает взгляд Саске, и ему невозможно противиться. Лицо горит, полыхает голова, испепеляется сердце. Одно пепелище и ничего живого, абсолютная пустошь. Итачи в огне. Мысли неуловимы, они разбредаются по всему телу, застревают где-то между жил и костей, а голова совсем пуста. Он старается найти что-то связное, что-то понятное, но находит лишь позднее осознание содеянного. И ясность того, что времени не осталось вообще. Есть только присланная птица с приглашением в резиденцию. Красивый почерк, вежливый тон и печать Данзо. И орущий внутренний голос: «Беги». А куда бежать, сказал бы кто? Может быть, прямиком в ад? Или он уже в нём, в этом персональном земном аду? Смех прорвался неожиданно. Итачи впервые теряет свою хвалёную выдержку и впадает в такое натуральное отчаяние, что становится не в силах контролировать свои бушующие эмоции. Из хаоса чувств и мыслей он вычленяет основное — ему чужда смерть, и это осознание приносит ему настоящее, неподдельное горе. Находясь в развороченной комнате среди обломков, грязных одежд, кровавых пятен и летающих теней, он признаёт очевидное, но ненавистное — он не готов. Просто не сейчас, а как-нибудь потом. Позже. Обязательно умрёт, как и любой другой шиноби. Но пережив и войну, и эпидемии, и перевороты, он отвергает навязчивую мысль о том, что по итогам сдохнет как какая-то шавка — не в бою, не с почестями, а по глупости, больше своей, чем чужой. Поддавшись навязчивому искушению, расслабившись, позволив слабости проявиться и расцвести, он по итогам оказался даже не на земле. Он упал под землю, на горящее адским чёрным пламенем дно. И он утащил за собой Саске, не давая ему выбраться на поверхность, ибо знает, что брат сможет это сделать, в то время как он — нет. Зависть разъедающей кислотой льётся по венам, отравляет окончательно и бесповоротно, возвращает к возможности чувствовать боль и все доступные человеку эмоции, от которых он старался отгородиться, от которых бежал как от огня. И всё равно угодил прямиком в пламя, и всё равно горит, горит, горит. Итачи, совершенный во всём, настоящий гений и прирождённый воин, один раз оступился и не смог подняться. Делавший всегда всё безупречно, в конце концов совершил роковую ошибку. Итачи, такого противоречивого, оказалось трудно любить и, наверное, в этом было всё дело. Или дело было в другом. В том, что Итачи захлёбывался в пенной волне ненависти, накатывающей тогда, когда её не ждёшь. Он с ума сошёл из-за него. Да, слышишь, Саске, из-за тебя я таким стал. Слишком отчаянным и самоуверенным, слишком счастливым в своём мутном болоте, которое не упустило возможности меня засосать и усыпить мою бдительность. «Если бы не ты, ничего бы не было», – говорил шалый взгляд Итачи: выпачканный в краске каракатицы, безумно блестящий и влажный, как при скоро начинающихся рыданиях. Но слёз нет: они выплаканы вечером, бесконечно тянувшейся ночью и ранним утром. И больше их не будет никогда. Изучающий, вальяжно скользящий взор брата как будто приводит в чувство. В нём тлеет опровержение его собственных зароков, потому что им не суждено сбыться. Потому что Итачи не сможет их выполнить. «Погоди, не лишайся разума, брат, ещё не время. Закрой это постыдную ячейку в жизни, затяни эту брешь и только тогда, возможно, почувствуешь утраченное умиротворение», — вещают чёрные глаза напротив. Итачи ловит эту нить и держит крепко, откровенный зрительный контакт не прерывается даже при опускаемых веках. Он смотрит на брата, стоящего у окна против света, и внезапно, с нахлынувшим ужасом видит нимб над головой, видит чёрные дыры вместо глаз, видит синие вены на прозрачных руках. И понимает, что Саске пылает, вот-вот догорит. Как и он, — о, Ками — как и он. Свиток жжёт ладонь, напоминая, что пора посетить то место, где его ждут с одной единственной целью — устранить. Но страха нет, есть только глупая решимость, так ему несвойственная, и осознание: яркое, разрушающее все хлипкие барьеры. Саске в огне. Итачи в огне. И они горят.

***

Антрацитовые, переменчивые, редко моргающие глаза смотрели цепким взглядом, в котором читалось смиренное приятие прозы жизни и некая отрешённость от окружающего мира. Порой можно было заметить, как его зрачки становились мутными, подобно илистой воде, и тогда на поверхности мерцали серебристые искорки. Итачи медленно переводил свой взор с лица напротив сидящего человека на его руки, производившие странное впечатление. Не по-мужски тонкие, почти прозрачные, с коротко подстриженными молочно-белями ногтями и корявыми пальцами, невесомо перебирающими в воздухе, будто цепляючи невидимые струны музыкального инструмента. Отовсюду звенел северный гонг и южный тайко*, хотя на деле-то была абсолютная тишина. Напевает ли эти мелодии сама смерть? Хочется оглянуться по сторонам, чтобы найти костлявую, спрятавшуюся в полумраке комнаты, но в последний момент большим усилием воли Итачи подавляет это нелепое желание. Впервые он не знает, куда деть руки. Ещё не дрожащие, но уже вспотевшие и липкие. Кладёт на колени и вжимает так яростно, что ткань форменных штанов начинает трещать. Беспристрастный вид сохраняется отменно, но всё летит к чертям как только член Корня приподнимает уголки губ в снисходительной улыбке. — Кажется, Вы волнуетесь. Он говорит тихо, как будто и молчал вовсе. Но бледные губы двигаются и позволяют словам, обернутым в вежливую обёртку, вырываться наружу. Слащавая фальш оседает на коже и зудит. Ткань натягивается и почти рвётся, когда мокрые ладони начинают скользить, бесповоротно норовя впечататься в татами. Приходится немного отклониться корпусом назад, дабы выровнять равновесие и устойчиво опереться руками в колени. — Вам только кажется... — намеренная пауза вызывает в собеседнике повторную слабую улыбку: — Сай. В туманной глубине его глаз поочерёдно мелькали опустошённость, небывалая усталость, тягучая тоска, ледяное высокомерие, ядовитое презрение, напускное безразличие, потаённый интерес, желчная горечь, а больше всего проступала ненависть. Такой же пенной волной, какой накатывала ранее на самого Итачи. Сай сидит перед ним чуть боком, отчего его заострённое лицо выглядит хищно, устрашающе. Тонкогубый рот искривляется в искусственных улыбках, и нет в них ничего живого, ничего цветущего. Простая механическая память, заученное движение, которое не приходится репетировать у зеркала. Итачи хочется его убить. Смотря на этого неприметного шиноби, он различает в нём преданного пса, безжалостного убийцу и хорошего манипулятора. И наблюдая за тем, как тот принимается разматывать какой-то свиток с очередным приказом, он понимает, что сделает это — сотрёт с лица земли — быстрее, чем сделает это сам Сай. На самом деле, насчёт его состоянии он не ошибся — Итачи волновался как никогда. Даже когда заносил катану над головой отца его не пробивал такой мандраж. Затылок прел и чесался, волосы липли к влажной спине, скрытой тяжёлым обмундированием. Вычищенные от крови пластины на предплечьях отображали его побледневшее, нездоровое лицо и напряжённо поджатые губы. Блуждая взглядом по комнате, выступающей в роли переговорной, он вновь сталкивается с холодными глазами и позорно отступает перед их тайной. — Согласно этому документу, Вы будете вынуждены устранить несколько личностей, препятствующих в деле по налаживанию контакта между Вашим кланом и деревней. Итачи прекрасно знает, что это всё зарисовка к портрету. В лежащем свитке чёрным по белому, написано, что ему нужно лишить жизни всех в клане, если он хочет этот мир. Если он готов принести в жертву своих соклановцев, то верхушка деревни рассмотрит вариант с "налаживанием контакта". Мира на крови не бывает, говорил отец. Даже всеобщее благополучие добывается насилием, жестокостью и кучей смертей. Гибнут миллионы ради тысячи, гибнут дети ради стариков, когда должно быть наоборот, когда тенденция развития должна идти в гору, а не под неё. Итачи чудится стон горы. Он поворачивается в сторону открытого окна, за которым чернеет небо, и улавливает вдалеке еле видимые очертания могучей горы. Бока её покрыты малахитовым мхом, а шелестящие свежей листвой деревья огибают полукругом, как венчаным ободком. Попутный ветер доносит скрип дубовой коры, жужжание не спящих пчёл, хруст ломаемой сухой ветки где-то в диком лесу, шипение гремучей змеи, журчание тёмных вод Накано и стон Горы: грудной, тихий, печальный. Одинокий. Мираж окутывает и не отпускает. В её сети попадает, кажется, и Сай. В глазах появляется осмысленность, но такая, что теряется среди влажных искорок накатывающего Безумия. Оно где-то здесь, наравне с Костлявой. Они теперь неразлучны, шагают в ногу, выплёвывают хриплые карканья и беззвучно смеются. Терпеливо ожидают. Как та тварь, сидящая перед ним. Чужая жизнь застывает ровной, не горбатой фигурой. Узкий не только в руках, но и в плечах, спине, Сай даже не сутулится, не пригибает голову к груди, а наоборот, извивается в мостик, на лопатки. Итачи интересно, треснет ли его хребет, если приложить об пол со всей дури. Исчезнет ли нарисованная улыбка, растреплются ли вымазанные в ароматном масле волосы, появится ли жизнь в испачканных сажей глазах. Его перестают волновать такие вопросы, как: почему он должен вырезать клан Учиха, что его ждёт потом и что будет с Саске. Итачи волнует только доносящийся всё отчётливее горный стон, звенящие где-то вдалеке колокольчики и Сай, смотрящий неотрывно в окно. Прямо как Саске. Прямо как... ...Саске. Сай преображается. Лицо сглаживается, становится более мягким в очертаниях, как будто внезапно обтёсывается и шлифуется, подобно дикому камню. У него аристократические повадки, ровная осанка, плавные движения, с каким-то оттягом и неспешностью. Так себя держал Саске и отец, будучи молодым. Он до рези в глазах пялится на сидящего перед ним человека и не понимает, кто это. От прострелившего прозрения он будто дуреет и каменеет всей сущностью. — Ты не Сай. Он и сам не заметил, что перешёл на фамильярное обращение. Это казалось неважным сейчас. Сай поворачивает голову и на его лице застывает нечитаемое выражение. Он неприступен, как та стонущая гора. Даже протяни руку — до него не дотянешься, его не тронешь. Он медлит буквально секунду, потом медленно опускает веки, но не закрывает их. Томный взгляд мерцает в полумраке не хуже огонька свечи в углу. — Конечно, я не Сай, — тянет он и абсолютно естественным движением проводит по груди в районе сердца. — Это мой позывной, но не моё имя. Итачи оживает, наполняется силой, голос, приобретший твёрдость, звучит ровно, без дрожи и надлома. — И каково же твоё настоящее имя? Сай небрежно пожимает плечами. На лице всё та же бесстрастная маска, наползшая горячим воском, и заинтересованный взгляд с плавающими в нём смешинками. Он не лукавил — это выражали все его телодвижения, не ускользающие от внимательных глаз Итачи. Стараясь ничего не пропустить, он поддался чуть вперёд и застыл в напряжённой позе, как хищник, выслеживающий свою жертву. Свеча догорала, а это значило, что предназначенное для конфиденциального разговора время подходило к концу. Разочарование расцветало ещё и по той причине, что не было никакого разговора, а лишь игра в гляделки. Невысказанные вопросы вертелись на кончике языка и норовили пролезть сквозь крепко стиснутые зубы. Невысказанная правда также застряла в закрученных венозных корнях, давя словно удавкой, которую хотелось отчаянно развязать. Может быть, пришло время? Сай обводит фигуру Итачи расфокусированным взглядом, и, часто заморгав подслеповатыми глазами, он видит расплывающийся по всему телу огонь и обуглившиеся кости, торчащие из кожных покровов. Итачи в огне. Свиток с приказом внезапно начинает жечь ладонь. Сай смотрит на него будто впервые, пытается прочитать каллиграфически написанное и понимает, что не может. Буквы не складываются в слова, не льются в предложения, не выдают жёсткого приказа. Перед ним простая бумага, исписанная каракулями и бессмысленными символами. Перед ним человек, которого он по умолчанию ненавидел всю жизнь. Потому что он Учиха, имевший всё, в то время как он — безымянный, не имевший ничего. Он даже не Сай. Он никто. ***

Меня называют Саем.

Я родился на стыке зимы и осени, когда земля познаёт гнев первой и настойчивость второй. Только появившись на свет я стал убийцей. Моей первой жертвой стала маленькая бледная мать со звонким голосом и густыми волосами. Мне всегда напоминали о содеянном, вызывая раскаяние и ненависть к себе. Меня боялись и презирали. Единственное, о чём я мечтал в ту пору, было наличие крепкой любящей семьи. И мои прошения были услышаны. Мне подарили семью, мне дали то, в чём я нуждался всё своё несчастное детство. Оставшись на юге, я слышал печальные песни завывающей метели: то меня звала безымянная мать, погребенная в снегах. И однажды мне сказали, что я не виноват. Я не убийца, мои руки не в крови. Их обмыли прозрачной холодной водой и нарекли Саем, вдохнули жизнь в пустую оболочку. Названый отец забрал меня для службы, и я был благодарен за то, что не прозябаю в далёкой бедной стране. Названый отец показал мне того, кто обрёк мою хрупкую мать на скитания, у кого не хватило любви для одной женщины, того, кто не смог ей дать опору. И сказав мне ненавидь их всех — бледнолицего мальчика с печальным взглядом, луноликого, не по возрасту умного ребёнка, такую же маленькую женщину с густыми волосами и его, жилистого, заматеревшего воина. И имя ему Фугаку. Источник бед, всех страданий и вызванной ненависти. И, поклявшись отомстить за ложные надежды и отобранное счастье, я ненавидел всей сущностью, всем сердцем. И в какой-то момент, получив задание устранить мешающую пешку Шисуи, я понял, что готов уничтожить их всех. Что я жил ради этой единственной миссии и отступление не входит в мои планы. Как и дать спокойно жить дальше, как и дать поймать счастье своим кровным братьям: Итачи и Саске. Потому что они не заслуживают этого. Потому что они настоящие убийцы и бездушные твари. Потому что я тот, кто несёт в себе справедливость. Я и есть воплощение чистого правосудия. *** — Это ведь ты был там? — Голос как назло надтреснул, захрипел, превращаясь в карканье. Не нужно было уточнять, где именно был Сай, потому что он понял мгновенно и кивнул. Аккуратно, с тщательной педантичностью завернул свиток обратно, завязал тонкой лентой и кинул Итачи, который тут же поймал. — Твой презент от господина Данзо, предупреждавшего тебя не совершать ошибку. Было много возможностей избежать всего, что в итоге случилось. Но ты ими не воспользовался, мне очень жаль. Сказал и пришёл в восторг. Вот она, всколыхнувшаяся жизнь, вот она — спящая сила. Чёрные глаза в момент превратились в драгоценные камни, отполированные и блестящие, горящие желанием избить до полусмерти и посмотреть, как человек испустит дух. Зачастую карма приходит тогда, когда её не ждёшь. Вот это правосудие может растянуться на годы вперёд, что будет казаться, будто этот человек никогда не расплатиться за свои проступки. Но внезапно кинутый бумеранг возвращается, и вместе с ним прилетает такой выдержанный ответ, что некоторых просто сшибает с ног. И Итачи, несомненно, сбил. Неконтролируемая ярость подняла свою голову и задышала натуральным ядовитым огнём. Сидящий во властной позе Сай считает, что в его руках теперь весь мир. Сай ошибается. Итачи не составляет труда резво подняться и стремительно оказаться перед побледневшим ещё больше лицом. Члену Корня не страшно, но неожиданность сказывается на его координации. Это становится фатальным, когда Итачи со всей силы вцепляется в жирные волосы и прикладывает голову об пол. На пальцах противно липкое, горячее и тягучее. Итачи смотрит на свои руки и замечает багряную кровь, капающую с разбитой головы лежащего парня. Всё кружится, всё вверх дном. Частые моргания не помогают глазам набрать фокус и перестать косить. Яркий оглушительный звон чередуется с шумом водных течений — Саю кажется, что он тонет. Не горит. Непослушные пальцы подцепляют кунай из лежащей рядом сумки, и, уверенно обхватив его ладонью, он вонзает сталь в бок сидящего сверху Итачи. Лёгкое не пробито, и это уже хорошо. Значит, в ответственный момент он не закашляется кровью и не захлебнётся ей. Сейчас есть возможность всё исправить, и он ею воспользуется. Слышишь ты, сукин сын, воспользуюсь. Даже если весь мир против меня встанет, я всё равно тебя убью. Прямо сейчас. Ты был слишком самонадеянным, если думал, что сможешь меня запугать и манипулировать. Данзо послал тебя следить за нами, да? С ним я тоже разберусь. Со всеми вами разберусь, чёрт возьми, меня никто не остановит. Никто. Сай вырывается, извивается и обретает невероятную силу. Он оказывается на поверку юрким и прытким, вот он лежал с кровоточащим виском и размозженным затылком, а вот бьёт со всей дури кулаком по лицу. Хрустит всё: и нос, внезапно проваливающийся куда-то внутрь, и острые скулы, и челюсть, съезжающая вбок и не держащая больше рот закрытым. Когда Сай разгоняется до той точки отчаяния и выбивает Итачи глаз, льющийся из глазницы белёсой с красными вкраплениями массой, для Учихи это становится последней каплей в переполненной чаше. Изогнувшись, забыв самого себя, дав волю чувствам и хаотичным эмоциям, Итачи хватает тот окровавленный кунай и, не чувствуя тупой боли в боку, стремительно двигается. Создавалось ощущение, будто ему вообще не больно. Ожесточённо нанося удары куда придётся, он слишком громко и отчётливо слышит хлюпающие звуки прорезаемой плоти, то, как рвутся ткани, кожа, мышцы, жили, крошатся кости и дробится некогда гипсовое лицо. Тело под ним ещё двигалось и дрожало по инерции, но постепенно перестало дёргаться и затихло. И даже после отсутствующей реакции он продолжал бить и бить, и бил жестоко, кромсал, как зверьё. Успокоение обрушилось непредвиденно, лишая всех сил, той могущественной силы и неконтролируемой злости. Итачи будто выпал из реальности, осел пеплом от сильного костра, очутился в вакууме. Физическая боль по-прежнему не чувствовалась, но моральная рана саднила нещадно. Если бы мог, то вырвал бы сердце, затоптал его, сжёг в своём пламени. Как сделал это с ним, с новоприобретенным, и сразу же потерявшимся братом. Это слово першит и скребёт в горле как горячий сухой песок. Под корнем языка льётся кислая горечь. Хочется рвать. Он снова сделал это — убил. Осознанно и безжалостно. Словно сорвался с цепи, смёл на своём пути всё и всех. Разрушил. «Ты монстр», — слышатся шептания отовсюду, — «Ты убийца». Не шиноби и воин, а просто убивец. Клеймо поставлено, и оно жжёт всё тело, заставляя отчаянно желать содрать с себя кожу, остаться нагим, беззащитным. Остаться Учихой Итачи, а не этим самым монстром с механическим подобием души. Вымокший в крови свиток валялся неподалёку и словно кричал: «Ты всё равно ничего не изменил, не исправил. Ты как пойманная птица в сетях, барахтаешься, но запутываешься ещё сильнее». Слышишь? Эти сети тебя задушат. «Уже задушили», – с подавляемыми всхлипами думает Итачи. Всё внутри заледенело, кажется, это называется кровь стынет в жилах. Он мутными глазами рассматривает итоги содеянного и ощущает, как последняя опора исчезает. Так он за что-то ещё держался, за какой-то невидимый выступ, а сейчас вообще не осталось ничего — одна пустота. Безумие, смиренно ждущее его капитуляции, тихо-тихо смеётся и, слыша этот шорох, Итачи вновь улавливает приглушённый стон Горы. Не бойся, осталось перейти последний рубеж и поставить окончательную точку. Не бойся, мы с тобой, Итачи. Мы в тебе.