С неизбежностью и боги не спорят

Протест против судьбы — самое бессмысленное занятие, которому может посвятить своё время человек. Илья Кормильцев

В машине Бласа почему-то пахло кофе. Не той растворимой химией, что продают в автоматах, а настоящим, зерновым кофе высшего сорта, какой всегда заваривала по утрам Соня Рэй. Этот аромат здорово бодрил, и Лухан постепенно приходила в себя, чувствуя, как рассеивается туман в голове. Автомобиль мчался сквозь вечерний Буэнос-Айрес на приличной скорости. Блас не отводил глаз от дороги, а Лухан украдкой изучала его: на первый взгляд лицо опекуна казалось спокойным, но глаза взволнованно блестели, а руки то и дело нервно сжимались на руле. Ее взгляд упал на аудиосистему: Лухан вдруг с сожалением подумала, что понятия не имеет о том, какую музыку слушает Блас и слушает ли вообще. При всем, что их связывало, даже зная его характер и прошлое, она до сих ничего не могла сказать относительно его привычек и образа жизни. Представив опекуна, подпевающего в машине какой-нибудь Бритни Спирс, она тихонько фыркнула. Блас покосился на девушку, но опять промолчал. Свернув во дворик, он заглушил мотор. Лухан машинально вышла из машины, только тут сообразив, что они приехали не в колледж. Девушка прекрасно знала этот дом – не так давно она выходила отсюда, несчастная и потерянная, держа в руках досье на своих биологических родителей. Дом Бласа. Чувствуя нарастающее волнение, Лухан кинула вопросительный взгляд на опекуна. По-прежнему непривычно серьезный, он кивнул и решительно произнес: – Идем, Линарес. Квартира Бласа, такая же бесцветная, чистая, обезличенная, как и всегда, сегодня почему-то показалось ей более уютной. Лухан автоматически потянулась к молнии куртки, но вдруг осознала, что на ней только футболка – куртка осталась в раздевалке клуба, Лухан и не вспомнила о ней, когда они уходили. От всего произошедшего у нее голова шла кругом. Девушка с ногами забралась в кресло, пока Блас чем-то шумел за стеной. Разобравшись наконец в своих чувствах, она в то же время окончательно перестала понимать мотивы его поступков. Ведь Блас не просто так оказался в клубе – он пришел за ней, и в тот момент он смотрел на нее так, как будто вокруг больше никого не существовало. Внезапная мысль о том, что эта их встреча может быть последней, что он может просто уйти из ее жизни, заставила Лухан сжаться в отчаянии. – На-ка. – Блас прервал ее размышления, протянув ей кружку с горячим чаем. – Не лучшее средство от опьянения, но уж что есть. – Я не пьяная! – возмутилась Лухан. – Ну да, это ведь я чуть не снес дверной косяк на входе, – саркастически усмехнулся мужчина и тут же помрачнел. – Головы им всем завтра поотрываю, малолетним придуркам. И в первую очередь твоему дружку Гонсалесу. Да и ты, Линарес, так просто не отделаешься. – А тебе какая разница, Блас? Какое тебе до нас дело? – Лухан чувствовала, что ее голос истерически дрожит, но не собиралась останавливаться. Боль и недопонимание требовали выхода – слишком долго они играли в игры. Сегодня она добьется правды, пусть даже эта правда заставит ее потом тысячу раз пожалеть о своем решении. – Ты же уезжаешь, так не все ли равно? Не нужно больше быть старостой или… опекуном. Думаешь, я не понимаю? Ты будешь свободен, наконец-то. Свободен от ненавистной сироты, навязанной тебе отцом, свободен от глупых подростков и ворчливого директора. От всех обязательств. Только знаешь что, Блас… – Лухан с горькой улыбкой посмотрела ему прямо в глаза. – Твоя свобода – это моя тюрьма. Потому что я не хочу, чтобы ты уезжал. Потому что я уже не могу представить свою жизнь без тебя. В глубине его голубых глаз что-то вспыхнуло. Блас ничего не сказал, только продолжал смотреть на Лухан – долго, серьезно, пронизывающе, как будто пытался прочесть ее мысли или, напротив, без слов передать ей свои. Лухан смело отвечала на его взгляд, мысленно обещая: что бы сейчас не случилось, она не смутится, не откажется от своих слов. Наконец он отвел взгляд, как будто признавая поражение, и со вздохом опустил руку в карман пиджака, наброшенного на спинку стула. – Смотри. Лухан непонимающе уставилась на тот самый злополучный билет, который опекун ей сейчас протягивал. – Видела уже, – буркнула она. – Видела, да не все. Вот сюда смотри. – Он постучал пальцем по строчке. Девушка вгляделась в цифры, и ее глаза расширились. Билет был оформлен на прошлое воскресенье. Блас слегка улыбнулся при виде изумления на ее лице и тихо заговорил: – Я написал заявление на увольнение в тот день, когда удалил почтовый ящик. И билет купил тогда же. Я был твердо намерен уехать, как только закончу самые важные дела. Ты, Линарес… ты была стихийным бедствием, от которого я должен был сбежать любой ценой. Я не знал, как тебя остановить, потому что ты подобралась слишком близко… – Я сто раз говорила, что не собираюсь мстить… – начала Лухан, но Блас взмахом руки прервал ее: – Дело не в этом. – Он помолчал, собираясь с мыслями. Видно было, с каким трудом ему дается каждое слово. – Я… испугался, что ты рано или поздно узнаешь… что я лечился в психиатрической клинике. И почему я там оказался. Они считали, что я не нормальный, понимаешь? – Блас сжал кулаки, на лице его отразилась мука. Лухан захотелось взять его за руку, но она не решалась, опасаясь его реакции. – Для тебя не новость, что я лечился в психушке, Линарес? – Что в этом такого? – быстро проговорила девушка. – Что такого? – Блас делано рассмеялся. – Согласилась бы ты, чтобы твоим опекуном был псих? – Ты не псих, – тихо, но твердо произнесла Лухан. – Уверена? А вдруг я маньяк? Ты просто не все знаешь. – Он пересек комнату, открыл ключом верхний ящик комода и извлек оттуда голубую папку, при взгляде на которую его лицо исказилось от отвращения, как будто он держал в руках гадюку. С мрачным и решительным видом он буквально всунул ее в руки девушке. – Прочти… и может, ты изменишь мнение. В конце концов, ты имеешь на это право. Облизав пересохшие от волнения губы, Лухан открыла папку. Ну конечно, история болезни. Секунду помедлив, она резко захлопнула ее, с вызовом посмотрела на Бласа и громко заявила: – Да мне все равно, что они там понаписали! Я знаю тебя лучше. Никакой ты не псих и не маньяк. И я… говорила с Фабианом… – Она запнулась, наткнувшись на его острый взгляд, но продолжила. – Единственная причина, по которой тебя отправили в клинику, заключалась в том, что ты был хулиганом, может, чересчур вспыльчивым, но и только. Ты был ребенком, Блас… ты не мог доказать взрослым, что они не правы. – Чудесно! – зло вскинулся мужчина. – Фабиан уже всему колледжу растрепал или только его женской половине? Ну, Линарес, ты везде успела! – Вот, видишь? – с жаром воскликнула Лухан, вскакивая с места. – Ты и сейчас вспыльчивый хулиган, и что? Я тебя все равно л… не боюсь. – Покраснев до корней волос, она прикусила губу и уставилась в пол. Повисло молчание. – Ты странная, Линарес. – Его голос звучал непривычно мягко и как будто немного удивленно. – Не понимаю тебя. Не знаю, кто из нас больше ненормальный. «Не знаю, как ты, Блас, а я точно схожу с ума…» Опять этот серьезный пронзительный взгляд, от которого у нее мурашки по коже. Голова снова кружилась, но ей хватило сил задать самый важный сейчас вопрос: – Почему ты остался? Блас вздрогнул, словно боялся этого вопроса, и в его глазах мелькнула какая-то отчаянная решимость. – Сама знаешь. Из-за тебя. – Он вздохнул и провел ладонью по лицу. – Все твое поведение, Линарес… поступки… ты сама. То ты кричишь, то игнорируешь, то заботишься, то вообще творишь невесть что… это не давало мне покоя. – Ясно, ты ощущал ответственность за меня и мои выходки, – убито пробормотала Лухан. – Ответственность? – словно не веря своим ушам, переспросил Блас и вдруг расхохотался. Он взглянул на Лухан, изумленно качая головой. – Ну и бестолковая ты, Линарес. Даже не верится, что ты так ничего и не поняла. Неожиданно он сделал шаг и резко привлек девушку к себе. История болезни выпала из ее рук и шлепнулась на пол. – Я остался, Линарес, – медленно, чуть ли не по слогам проговорил Блас, сжимая ее плечи, – потому что ты – моя слабость. Лухан застыла в его руках, чувствуя, как сердце рухнуло куда-то вниз. Она зачарованно смотрела на опекуна – каждая черточка его лица выражала напряжение, а глаза горели. Он придвинулся еще ближе, почти касаясь теперь ее лица. – Ты хоть представляешь, насколько сложно мне находиться так близко к тебе? – выдохнул он. – Представляешь, что я ощущаю, когда просто дотрагиваюсь до тебя? А знаешь, что я готов сделать, когда дотрагивается кто-то другой? Его руки заскользили вниз и сжали ее запястья. Лухан еле слышно вздохнула. Блас чуть отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза. – Из тебя бы вышел хороший инквизитор, Линарес, – Ироничная улыбка тронула его губы, но глаза сохраняли серьезность. – Потому что это была настоящая пытка. Я хотел отстраниться, но раз за разом находил повод быть рядом. Говорил, что мне плевать, а сам наблюдал за тобой, никогда не упускал из виду. Пытался закрыться, но потом вдруг рассказывал правду. Оскорблял, в душе восхищаясь. Я слишком долго тебя ненавидел, чтобы признаться себе… Лухан была взволнованна, дико взбудоражена, смысл его слов ускользал, но она отчетливо понимала: Блас рядом, и он хочет быть рядом с ней, он же абсолютно, по-настоящему серьезен! – Ты стала моей слабостью, Линарес… а я не люблю быть слабым, – пробормотал Блас. – Так что я боролся с тобой, как мог. Но отец был прав… ты оказалась сильнее. Все ее опасения вдруг исчезли, просто растворились, сменившись какой-то фееричной легкостью. Лухан чуть не рассмеялась: если бы он знал, как она, такая «сильная», теряла голову при мысли о своем жестком опекуне. Лухан привстала на носочки, чтобы заглянуть в его глаза, которые сейчас казались темными и до странного глубокими. – Я не сильнее, Блас. И я не хочу больше сражаться с тобой. Если бы ты рассказал раньше… ты бы понял. Он прикрыл глаза и глухо произнес: – Я думал, что когда ты все узнаешь… будешь если не презирать, то жалеть и относиться как к больному, неполноценному… а это еще хуже. И я решил, что проще уйти, но только знать, что ты не видела эту мою сторону. – Блас.... Ох, Блас, да не нужны мне твои тайны! Мне нужно, чтобы ты не скрывал свое отношение ко мне, – с отчаянием выдохнула Лухан. В это мгновение все перевернулось. В это мгновение лицо Бласа, такое напряженное и страдающее, вдруг расслабилось, приобрело мягкое и спокойное выражение, а глаза как будто засияли изнутри. На секунду он сжал ее запястья сильнее, а потом одним властным движением притянул девушку к себе. – Помнишь, ты спросила, почему я опекаю тебя? – прошептал Блас ей в губы. – Ты ответил, что отец не оставил тебе выбора, – едва дыша, отозвалась Лухан. – Ну так я соврал. Правда в том, что я не могу без тебя. Он осторожно коснулся губами ее губ. Лухан на миг замерла, широко раскрыв глаза, но в следующее мгновение все мысли напрочь вылетели из головы. Земля уходила из-под ног, она падала, проваливалась куда-то… или парила. Блас целует ее. Он. Целует. Ее. Его руки пробрались под волосами и обхватили ее голову. Лухан судорожно вцепилась в его рубашку на груди, отвечая ему с какой-то сумасшедшей, отчаянной искренностью. Блас продолжал целовать ее, теперь более настойчиво и горячо, прижимая к себе все крепче. Ее разум улетал… Лухан положила руку ему на затылок, краешком сознания удивленно понимая, что он дрожит. Сжала его волосы, и у Бласа вырвался полувздох-полустон. Не отрываясь от ее губ, Блас прижал Лухан к двери. Она чувствовала, как ручка впивается в спину, не ей было все равно. Воздуха катастрофически не хватало, они задыхались, но не хотели, не могли прервать этот поцелуй… Внезапно, громко и грубо возвращая к реальности, раздался звук телефонного звонка. Лухан дернулась и резко отпрянула в сторону. Блас прошипел что-то сквозь зубы и, на секунду закрыв глаза, как будто мысленно прося о терпении, схватил со стола свой сотовый. – Алло! – рявкнул он в трубку так, что Лухан невольно подскочила. За несколько секунд выражение его лица изменилось с недоуменного на разъяренное. Лухан не могла разобрать слов его невидимого собеседника, но доносившийся из трубки голос, тараторивший со скоростью пулемета, опознала на раз. – Андраде! – зарычал староста. – Ты сдурела? Откуда у тебя вообще мой номер? В новом потоке невнятных восклицаний Лухан сумела расслышать свое имя. Похоже, Марисса уже всех подняла на уши в поисках подруги. Лухан почувствовала одновременно признательность и досаду: спасибо за заботу, конечно, но как же не вовремя! Девушка замахала руками, пытаясь без слов объяснить опекуну, что надо успокоить рыжую, сказав ей правду… точнее, только ту ее часть, которая касается местоположения Лухан. Блас нахмурился, но тем не менее произнес: – Не ори, Андраде. Я, как опекун, забрал Линарес, и поверь, она не может пожаловаться на плохое обращение. – Он усмехнулся. Лухан невольно покраснела. Из трубки послышался возмущенный ответ Мариссы, заканчивающийся внятным «… верни Лухан немедленно!» Смущенная, Лухан прошептала: – Мне, наверное, лучше вернуться, а то Марисса что-нибудь натворит. Блас недовольно посмотрел на девушку и, кажется, хотел возразить, но в последний момент почему-то передумал. Раздраженно вздохнув, он сухо сказал: – Линарес будет в колледже через полчаса. И заканчивай с угрозами, Андраде, смешно слушать. Отключившись, Блас внимательно взглянул на Лухан, неловко перебирающую пальцами прядку волос, и вдруг решительно заявил: – Вот что, Линарес. Только попробуй теперь сделать вид, что ничего не произошло. Убью на месте. Чувствуя радостное волнение, Лухан подняла на старосту смеющиеся глаза: – Один-один, Блас. Я хотела сказать то же самое.

***

По дороге в колледж они молчали. Говорить что-то казалось ненужным, пустым, даже лишним. Просто быть рядом – необходимо и достаточно. Кроме того, Лухан еще не пришла в себя после всех откровений этого вечера, полностью перевернувших ее мир, и сейчас пыталась угомонить лихорадочно бьющееся сердце и хотя бы немного привести в порядок разбегающиеся мысли. Блас, возможно, был занят тем же. Машина остановилась во дворе колледжа, и Лухан вслед за мужчиной выбралась на улицу, освещенную теплым сиянием фонарей. Поежившись от вечерней прохлады, девушка хотела уже устремиться к входу в здание, но тут заметила, что Блас намерен остаться возле машины. Она удивленно обернулась к опекуну. – Ты не пойдешь? – Вообще-то сегодня я взял выходной, – Он нервно усмехнулся, и, покосившись на пост охраны у ворот, подошел ближе. Его рука потянулась к ее плечу, но остановилась на полпути, сжалась в кулак и безвольно упала. – Линарес, – тихо и очень серьезно произнес Блас, глядя Лухан в глаза. – Ты уверена? Уточнять, что он имеет в виду, не было необходимости. Лухан твердо встретила его взгляд и кивнула. – Ты ведь понимаешь, на что идешь? – Староста сделал еще шаг вперед, глаза его странно сияли. – Потому что если ты сейчас согласишься… я тебя уже не отпущу. – В таком случае я точно согласна, – прошептала она, несмело касаясь его руки и улыбаясь с обезоруживающей прямотой. Шумно вздохнув, Блас вдруг улыбнулся, нежно и пронзительно, и это было так не похоже на его обычные ухмылки, что Лухан на миг засомневалась, что все происходит в реальности. А потом он самым естественным жестом обнял ее, и девушке уже было все равно, сон это или явь. Какая разница, когда она чувствует его сумасшедшее сердцебиение и слышит серьезно-ироничный шепот: – Вызов принят, Линарес.

***

Не успела Лухан как следует проснуться, как на ее кровать тут же приземлилась Марисса. – Лухи! Признавайся немедленно, что вчера произошло! Лухан со стоном открыла глаза, чувствуя себя так, как будто и не спала вовсе. Вчера, вернувшись в комнату, она не застала на месте ни одну из соседок – судя по звукам, доносившимся до спален, четвертый курс, пользуясь отсутствием старосты, в полном составе догуливал где-то в стенах колледжа. Лухан была только рада – объяснять что-нибудь сейчас она была просто не в состоянии. Быстро переодевшись, девушка забралась в кровать, и вовремя – за дверью послышались шаги, и в комнату ворвалась Марисса. Лухан сделала вид, что спит, рыжая же, нерешительно посопев рядом и убедившись, что подруга в порядке, вышла. Лухан слышала, как ночью вернулись девчонки, тихонько поговорили и вскоре уснули, но сама она, взбудораженная до предела, почти до утра проворочалась в постели, с упоением перебирая в уме события вечера. Потянувшись, Лухан с удивлением оглянулась: – А где все? – Пошли завтракать. – Марисса сурово погрозила пальцем. – Не уходи от ответа, Лухи! Пока не расскажешь, отсюда не выйдешь! – Да что рассказывать-то? – проворчала девушка, чувствуя, как непроизвольно заливается краской. Марисса уселась поудобнее и торжественно сообщила: – Ты бы знала, чего я только не наслушалась! Самые разные истории, от забавных до фантастических. Говорили, например, что Блас заявился в клуб и уволок тебя с собой, а по другой версии – закинул на плечо и унес. Еще говорили, что Блас станцевал зажигательный танец на барной стойке… – Девушки одновременно прыснули, и Марисса сквозь смех выдавила: – …а еще что вы начали целоваться прямо на столе, и вас тут же выгнали из клуба. Лухан так посмотрела на Мариссу, что та поперхнулась и уставилась на подругу, как будто у нее выросла вторая голова. – Так это что, правда?! – Конечно, нет, – решительно помотала головой Лухан. – Мы с Бласом не целовались… там, – тихо добавила она. У Мариссы отпала челюсть, а глаза стали круглыми, как монеты. При виде выражения ее лица Лухан покатилась со смеху. Теперь она могла смеяться – легко, беззаботно, радостно – именно потому, что это была правда. Рыжая отмерла и принялась возмущенно теребить хохочущую подругу: – Лухи, ты так не шути! Что значит «там»? Эй, что значит «там»? А не там – целовались, что ли? Лухи, отвечай! Лухан перевела дыхание, кивнула, и опять начала смеяться, не в силах удержаться, глядя на ошалевшее лицо лучшей подруги. Марисса что-то вопила и подпрыгивала, требовала от нее объяснений и грозила страшными карами, если Лухан не прекратит смеяться, но все было напрасно. Неожиданно Марисса замолчала и как-то сосредоточенно спросила: – Ты это серьезно, Лухан? – Как никогда, – тихо ответила девушка. – Он что, в любви тебе признался? – бестактно поинтересовалась рыжая. – Нет. – Лухан улыбнулась. «Я остался, Линарес, потому что ты – моя слабость». «Представляешь, что я ощущаю, когда просто дотрагиваюсь до тебя?» «Правда в том, что я не могу без тебя.». «Если ты сейчас согласишься… я тебя уже не отпущу». – Нет, но… ведь и я ничего ему не сказала. Это сложно, вот так сразу произнести эти слова. Сложно и страшно. Но… – Она вдруг вспомнила давний разговор с Бласом, и, усмехнувшись, процитировала его же фразу: – Некоторые вещи абсолютно очевидны. Не обязательно говорить, чтобы чувствовать, правда? Однажды я смогу признаться, что люблю его… и он сможет. Нужно только немного подождать. – И ты с ним счастлива? – Как никогда, – повторила Лухан, чувствуя, как внутри разливается безумное волнение и тепло. Несколько секунд Марисса внимательно вглядывалась в глаза подруги, после чего покачала головой и крепко обняла ее. – Если так, то я тебя поддерживаю, Лухи. Ты просто сумасшедшая, но я на твоей стороне! – Она отстранилась и вдруг коварно прищурилась: – Но теперь я тебя точно не выпущу, пока не услышу все подробности этого безумия!

***

– Нет, Лухи, я просто поверить не могу! Ты точно с катушек слетела, подруга! – на всю школу горланила Марисса, буквально повиснув на Лухан по дороге из буфета. Впрочем, по дороге в буфет, а также во время завтрака она вела себя точно также – восторженно и изумленно восклицала, постоянно хлопая подругу по руке, то ругала, то хвалила Бласа, обращалась к высшим силам с просьбой «образумить Лухи», или, напротив, высказывала свои горячие поздравления, и все это – ничуть не понижая голоса. Ловя заинтересованные взгляды других студентов, Лухан предпочла по-быстрому, всухомятку закинуть в себя круассан и сбежать в спальню, где Марисса могла сколько угодно выражать свои эмоции без свидетелей. Прихватив стаканы с соком, девушки отправились в комнату. Лухан и опомниться не успела, как стакан Мариссы перекочевал ей в руки, а сама рыжая, успешно изображая коалу, повисла на ее плече. – Нет, Лухан, ну как же так получилось… – Марисса, отцепись, – простонала Лухан. – Ты меня сейчас уронишь! – Ничего, я уроню, а твой принц на белом коне поднимет, – фыркнула подруга, от избытка чувств еще сильнее налегая на многострадальное плечо Лухан. Балансируя с напитками и одновременно пытаясь сбросить Мариссу, Лухан не заметила, как из-за угла задумчиво выворачивает директор. Продолжая шутливую перепалку, подруги на полном ходу вписались в Дуноффа, и вишневый сок выплеснулся на его рубашку, превратив ее в произведение современного искусства, этакую «малиновую кляксу» Эллсворта Келли*. Девушки с ужасом уставились на авангардное творение своих рук, а директор завопил во всю силу легких: – Андраде! Линарес! Марисса опомнилась первая и затараторила: – Сеньор Дунофф, мы дико извиняемся! Вы так тихо подкрались, настоящий ниндзя… – Прекрати молоть чушь, Андраде! Посмотри, что вы сделали с моей новой рубашкой! – взвыл директор, пытаясь отряхнуть сок и делая только хуже. – Не пытайся убедить меня, что это случайность! Все, мое терпение лопнуло, достаточно ты… – Но это и правда случайность, честное слово! – почти в унисон воскликнули подруги, чем еще больше убедили директора в отрепетированности сцены с соком. – Я немедленно звоню твоей матери и твоему опекуну, – бушевал директор, не желая смириться с потерей рубашки. – И вы сегодня же… – Линарес! Еще недавно этот грозный оклик заставлял ее съеживаться в ожидании неприятностей, а теперь у Лухан перехватило дыхание, от радости и еще больше – от волнения: ведь как она не старалась, так и не сумела подавить опасение, что за ночь Блас мог все переосмыслить, и сегодня опять закроется и отдалится. Чувство вины перед директором как-то сразу вылетело из головы. Сверля взглядом воспитанницу, староста настороженно обратился к жертве происшествия: – Что случилось, сеньор Дунофф? Директор, надеясь найти в Бласе благодарного слушателя, немедленно выдал ему свою версию произошедшего, щедро приправленную жалобами. Марисса по обыкновению встревала через слово, внося корректировки в излишне драматический рассказ. Лухан молчала, изредка кидая на опекуна взгляды исподлобья и пытаясь по его сосредоточенному лицу понять, о чем он думает. Наконец поток сетований директора иссяк. Блас по очереди посмотрел на всех участников спора, задержав взгляд на Лухан чуть дольше, чем требовалось, при этом его бровь почти незаметно изогнулась. Он решительно повернулся к директору: – Все ясно. Предоставьте это мне, сеньор Дунофф. Они получат соответствующее наказание. Правда, я думаю, что вы, как близкий знакомый Сони Рэй… – на этих словах директор приосанился, – сможете лучше донести до нее всю сложность ситуации. Что касается Линарес… я лично поговорю с ее опекуном. – Вы правы, Эредиа. Сейчас же свяжусь с Соней. Андраде! Вы идете со мной. – Почему это?! – взвыла Марисса, оскорбленная такой несправедливостью. – Помолчите! А Вы, Эредиа, разберитесь с сеньоритой Линарес. И построже, пожалуйста, никаких поблажек. – Не беспокойтесь, сеньор Дунофф. – Блас довольно усмехнулся и добавил посерьезневшим голосом: – Я знаю, как найти управу на Линарес. Она уже давно занимает верхнюю строчку в рейтинге провинившихся – можно сказать, моя любимая нарушительница спокойствия. Лухан вздрогнула и уставилась на Бласа горящими глазами, а директор явно не заметил ничего странного в словах старосты. – Вот и хорошо. Андраде, вперед, и без пререканий! Марисса возражать не стала, так как была занята тем, что переводила хитрый взгляд с подруги на старосту и обратно. Подмигнув Лухан, она зачем-то забрала у нее стаканы и спокойно ушла вместе с Гитлером, весьма озадачив последнего своей покорностью. Проводив их взглядом, Блас неспешно подошел к Лухан и, глядя на нее со смесью теплоты и ехидства, вполголоса произнес: – И дня не прошло, как я оставил тебя одну, а ты уже успела влипнуть в неприятности. Придется что-то с этим делать. – Какое наказание мне грозит? – безуспешно пытаясь изобразить раскаяние, с восторженной улыбкой прошептала Лухан. – Что-нибудь придумаем. С этого дня, Линарес... Блас наклонился ближе и, многозначительно улыбаясь, сообщил: – Я беру тебя под свой личный контроль. ____________________________ *Эллсворт Келли — современный американский художник и скульптор, чья работа «Зеленая клякса» была продана за 1,6 млн. долларов.