Утро добрым не бывает

Для Чонгука этот день является самым несуразным, странным или даже нелепым, из всех, что были в его молодой жизни. Целый день он только и делает, что пресекает все свои, непонятно откуда появившиеся, мысли. А они у него начинаются и заканчиваются на «О, Боже, Юнги такая милашка». И после них, будто удар молнии или по щелчку какой-то все ещё не повёрнутой на «милашке» извилине, Чонгук просыпается от наваждения. Вспоминает, что ещё вчера у этой самой «милашки» между ног, как и у него, болтался член. Но как бы он не пытался избавиться от ненужных мыслей, они никуда не девались. Словно маленький зверёк в своей глубокой норе, мысли все углублялись и углублялись в подсознание, прочно оседая там. Так, даже та самая единственная извилина, кричащая, что Чон Чонгуку необходимо притормозить, дополняя это аргументами, дала сбой.

***

Звон бокалов, тосты, шипение игристых вин, звонкий смех и шутки — все это заполнило дом. С лиц ребят не сходила улыбка. Такие банальные, но очень необходимые каждому, пожелания крепкого здоровья, счастья, успехов и удачи. Этот вечер один из последних совместных вечеров, перед тем, как они разъедутся каждый по своим родным пенатам. Ещё пара запланированных мероприятий, в числе которых концерт, и наконец настанет их долгожданный отпуск, когда парни смогут побыть с семьёй. Спустя час застолья они решили чем-нибудь заняться. И коль уж сегодня Рождество, не спать до полуночи. А там, как пойдет у них. Предложений того, что делать, было два, не считая чонгуково соревнование на скорость поедания всего содержимого стола — его сразу отклонили, даже особо не заостряя на нем внимания. Первое предложение было поиграть в игры, и, по окончании игры, проигравший должен был выпить алкоголь. Второе — посмотреть кино. Так и не найдя компромисс, они просто разделились на два фронта. Чимин и Тэхён играли, а Джин, Джун и Хосок смотрели кино. Но, помимо этих фронтов, было ещё два: сидящих в гордом одиночестве, и один запивающий крепким алкоголем этот день, а другой — заедающий всем, что только попадется у него на пути. Юнги, выпивая соджу, думает, что с этим телом явно что-то не так. Оно слабое. Возможно, даже хрупкое. Ладно ещё, что он не может сейчас поднять то, что раньше поднимал на раз-два. Плюнуть и размазать. Но тут даже плинтус состояния опьянения снизился. Выпитое им сейчас количество не тянет даже на половину того, сколько он мог выжрать в одного. На данный момент его состояние граничит между «я все ещё могу мыслить, возможно и не трезво, но мыслить» и яркой палитрой цветов вокруг и ощущением будто кругов десять на высокой скорости прокатился на каруселях. Чонгук допивал свой лимонад, когда Юнги со словами «пиздец, душно», подскочил с места, сделал пару шагов в стиле ящерицы — зигзагом — и начал кренится к полу, словно Пизанская башня. Благо, что в Чона сегодня, словно бес скорости вселился, и он успел подцепить эту пьяную башню до ее встречи с полом. Кондиция Шуги просто кричала о том, что продолжать встречать Рождество до полуночи он не в состоянии. Да, и по степени увлечённости, никто, кажется, и не заметит его отсутствия. Чимин и Ви так увлечены игрой, что все им в мире побоку. Компании у телевизора и того не до Юнги и Чона. Они поставили какое-то «криминальное чтиво», как выразился Джин на моменте перестрелки. Хосок и Джин хоть и стремаются моментов, но смотрят, а Намджун им говорит что да как, и когда можно руки от лица убрать. Такое чувство, что поставь они фильм ужасов, эти двое и вовсе под диван залезли бы, если, конечно, не подумали, что там монстр. Взяв Юнги на руки, понимаешь, что он легче даже, чем можно было бы подумать. Преодолев повороты и дверь комнаты, Чонгук со всей аккуратностью кладет эту пушинку на кровать. Из-за смены положения Шуга начинает постанывать и бормотать себе под нос. Кое-как разобрав этот сонный лепет, макнэ осматривает комнату в поисках того, что требует полуспящий. А требует он ничто иное, как кумамона. И кто бы мог подумать, что большой плюшевый кумамон является объектом ночных обнимашек сурового Мин Юнги? Чон Чонгук уже готов кричать, чтобы ему дали ещё кислорода. Сердце екает от одного только вида. «Суровый» хён причмокивая обнимает своего кумамона, закинув на него ножку и что-то опять постанывая. Эту крошку хочется самому заключить в объятия и не отпускать ни за что на свете. Хочется защищать, спрятать от всего мира или поставить ярлык того, что он занят. Что его владелец никто иной, как Чон Чонгук. В голове все путается, а в комнате будто поднимается температура. Юнги душно, ещё и немного горчит после алкоголя. Он проходит своим языком по губам и начинает опять что-то мычать. Все это работает как спусковой крючок для Чона. Под бешеный ритм сердца, он наклоняется к Юну и облизнувшись срывает поцелуй. И младший хотел было уже отпрянуть и бежать куда глаза глядят, но Шуга цепляет его за руку. — Ещё… — шепчет он.

***

После горького послевкусия соджу, нежная упоительная лимонадная сладость, словно эликсир жизни. Но ее было мало. Хочется ещё. Нехотя разлипая веки, Шуга замечает тушующегося Чонгука, поджавшего губы. И если б его не схватили за руку, то и след бы простыл, молодой — энергии хоть отбавляй. — Ещё… — шепчет Юнги, держа младшего за руку. — Что? — округлив свои глазенки, повернулся Чон. — Ещё, — притягивает на себя макнэ, — говорю. Мне понравилась сладость на губах — договаривает Юнги куда-то в шею, отчего табун мурашек проходится по всему телу Чонгука. Вернувшись к опешившему лицу, переосмысляющему все сейчас происходящее, Юн льнет к губам, проходится по ним языком и проникает вглубь. Постепенно в поцелуй добавляется отдача. Горько-сладкий поцелуй становится насыщенным и глубоким. За то время, пока у Чонгука было переосмысление происходящего, Юнги успел изучить сладкий ротик вдоль и поперек. Сладость была столь приятна и пленительна, что, даже получая ее, все равно было мало. Расцепив поцелуй, Чонгук, отдышавшись, наваливается с новой силой. Только теперь изучался горький саркастичный рот сурового Мин Юнги. Языки касались друг друга и переплетались в единое целое. У каждого из них была жуткая потребность чего-то противоположного им самим. Если Чонгук — это нечто сладкое и воздушное, то Юнги — крепкое и горькое. Все это походило больше на слияние Инь-ян, вместе образующих единое целое. Возбуждение росло с космической скоростью, и одежда постепенно становилась уже ненужным атрибутом на их телах. Чувствовался уже коловой стояк, готовый прорвать штаны, в поисках свободы. Пропуская свои руки под футболку старшего, Чонгук проходился по соскам, слегка надавливая и срывая полустон с горчащих уст. — Погоди, — оторвался от сладости Шуга, — что-то не так. — Что? В смысле? Хочешь сказать, что это все алкоголь в голову сейчас вдарил? И это ошибка? — Нет, другое. У меня стоит. — Хён, это значит, что ты возбудился, — непонимающе изогнул бровь макнэ, — что в этом не так? — Ты забыл, что-ли? Я ж теперь баба. — Это что, блять, новый способ тактично сказать, что надо притормозить и все случилось по воле спиртного? — и, если это так, то некоторая обида в паре с комом в горле уже машут ручками. — Чон, мать твою, Гук, я ж не ты, не умеющий себя контролировать, будучи в стельку. Я даже по пьяни ни за что не буду не то, что трахаться, сосаться то не стану с первым встречным. — Тогда в чем проблема? — Проблема, вроде и есть, — Шуга прощупывает свое тело на наличие женской груди или стягивающих ее жгутов, но ничего не находит, — а, вроде, уже и нет. Сам, блять, в шоке, ей-богу. Утром стал сисяндроносцем, а к ночи — само прошло. Непонимание увеличилось, а бровь уже чисто физически не изгибалась больше. А после «напоминания утреннего инцидента» вообще вызвало у младшего волну смеха, да такую что заболел живот и слезы не останавливались. Ржач стал напоминать звуки тюленя, хоть садись да в ладоши хлопай. — Вот так ночной кошмар у тебя, хён, — тюленничал мелкий, — прямо-таки триллер для тебя. Вывод: надо меньше пить. — А ты, Чонгук, даже наяву пиздец бесячий говнюк. Как там я во сне говорил… Ах, да, поход к стоматологу тебе устрою. Абонемент на каждый свой вывод бери. Подсчитай там, сколько сказануть их собираешься, что по сто раз-то бегать. — Не, — принял позу мыслителя, — я бы посмотрел. Определенно. — На что? На свой поход к врачу? — На тебя в женском теле. Ну и зрелище опупенное. Вот бы приснилось. Мне б такой шикарный сон, да ещё и с обнаженкой, переодеванием. — Считай, что тебя сновиденческий Чон Чонгук опередил. Так что закатай губу, карандаши на столе, стол сам знаешь где. — Но, знаешь, твой сон мне что-то напоминает… Точно! Джин, Хосок и Намджун же сейчас смотрят кино. Там главная героиня тайный агент или что-то такое. Ей дали задание внедриться в организацию, переодевшись мужиком. — Вспомнил. Это было последним, что запомнил, перед тем как отрубиться. Херак, конечно, полет фантазии. — усмехнулся Мин. — Вообще, я для тебя принц. — ухмыляется Чонгук. — Если бы не поцелуй прекрасного принца, то жить бы тебе «сисяндроносцем» во сне. — Хотя, знаешь, я передумал. Ты не к стоматологу пойдешь, — Юнги приближается к уху, срываясь на шепот — ты вообще встать не сможешь. Готовь задницу, Чон Чонгук. Как-то же надо исправлять твой лимонадный поцелуй. Сколько не болтай, а стояк никуда не денется. Сглатывая, Чонгук поворачивается и ощущает на затылке, притягивающую к себе, руку Шуги. Овладевая кислородом друг друга, вновь начинается слияние Инь-ян. И вот снова это гремучая смесь горько-сладких ноток. Прохлада горечи проникает под одежду, изучая каждый рельеф безупречного пресса. Почти быстро тканевые оковы сняты и брошены на пол. Теперь полная свобода и открытость. Юнги, подминая под себя Гука, опускается ниже, выцеловывая шею, переходит к груди. Слегка прикусывает сосок, заставляя Чонгука выгнуться в спине. Одна рука спускается к члену, водит вверх-вниз. Чонгук змеёй извивается на постели и подаётся тазом вперёд, обхватывая Юнги ногами. — Лижи, — Юнги сует пальцы свободной руки в рот Чонгуку, — да, как можно обильнее. Чон заглатывает, посасывает пальцы, проходясь по всей длине языком. И какой же при этом не то, что вид блядский, взгляд куда развратнее. То, как он лижет и смотрит, настолько пошло, что даже импотент бы, такое чувство, перестал таковым быть от этого лицезрения. — Постарайся расслабиться настолько, насколько это возможно, иначе будет больно, — разводя ноги Чона и просовывая первые пальцы проговаривает Мин. Тело Гука податливое и мягкое, такое же послушное, как и он сам сейчас. Долго растягивать не пришлось, да и просить расслабиться больше тоже — будто всегда был готов к чему-то подобному. Шуга прошёлся руками по груди, спускаясь ниже, остановился на бёдрах, сжимает их и притягивает Гука на себя, ближе. Приставив член к колечку, начинает медленно входить, по чуть-чуть, но при этом каждый раз выходить. И так раз за разом, все углубляясь и углубляясь. Чонгуку уже не терпится, чтобы в него полностью вошли, и он подаётся вперёд, самостоятельно насаживаясь. Наигравшись с входом-выходом, Юнги полностью входит и начинает двигаться. То медленно и нежно, то резво вытрахивая все внутри, пока не достаёт до простаты, срывая мычащий полустон. — Эй, Гукки, если ты будешь сильно стонать, сюда сбегутся парни, будь чуточку потише. — Я… Я думаю, им сейчас не до этого. Одни пьяные, а у других телевизор орет. Не услышат, — облизывает пересохшие губы, — они даже не заметили, как я тебя уволок. Ухмыльнувшись, Шуга снова встаёт на путь своей разрядки и доведения малыша до оргазма. Единственное, что сейчас слышат эти двое — это шлепки тел, рваное дыхание и бешеное сердцебиение. И вот новое попадание по простате, стон и Гук кончает, пачкая свое тело. На момент попадания по простате, Юнги кончил, но после лицезрения перепачканного спермой Гука, возбуждение одарило новым приливом сил. Словно заведённый болванчик, Юнги двигается внутри, собирая постанывания снизу. С полной отдачей на стоны вдалбливает Чона ещё больше в кровать, не жалея собственных сил. И вот, пик наслаждения. Юнги кончает, и, будто замертво, падает сверху. Перепачканные в сперме, испарине, дышат рвано, прислушиваясь к ночной тишине и собственному сердцебиению, сокрытому под жаром разгоряченных тел. — Надеюсь, — прерывает тишину Мин, — что сейчас все произошло наяву, а не во сне. — Согласен. И будет прекрасно, если и я не под властью царства Морфея вижу и ощущаю все произошедшее. — обнимает обмякшего Юнги. — Не хочу, чтобы ты оказался сном. У меня наконец-то получилось тебя заполучить. Юнги запускает руку в мягкие, слегка влажноватые от испарины волосы, поглаживает. Проводит пальцем по нижней губе, приблизившись к лицу, заволакивает в нежно-страстный поцелуй, проходится по небу языком. И, отстраняясь, напоследок легко целует в уголок губ. Сам того не замечая, Чонгук заснул под убаюкивающие поглаживания и мимолётные поцелуи. Спящий он напоминал беззащитное дитя, которому нужна любовь, поддержка и защита. Когда заметил, что Гук спит сном младенца, Мин осторожно встал, слегка стер белеющие остатки не засохшей жидкости с его тела. Чонгук заворочался, и, причмокивая, пробормотал «Юнги-а», вызывая небольшую усмешку у старшего: — Видимо, ты-таки добился желаемого сна со мной. — поцеловав в плечо, натянул одежду с пола и, прихватив сменку, направился в сторону душа. — Сладких снов, Гукки.