Глаза их полны заката

Антон упирается головой в холодное автобусное стекло, по которому стремительно бегут мелкие дождевые капли, словно соревнуясь друг с другом, и закрывает глаза. Прохлада мурашками проносится от виска по всему его телу, заставляя забыться и расслабить уставшее от постоянной смены обстановки сознание. Очередной гастрольный город позади, впереди еще не менее двадцати, а усталость стальными цепями сковывает всё его тело, оставляя лишь желание оказаться в просторной мягкой постели, укутаться в теплое одеяло и проспать как минимум пару дней, не выходя на улицу и не отвечая на рабочие звонки. Но физическая усталость меркнет в сравнении с тем эмоциональным истощением, которое он испытывал, каждый день демонстрируя фанатам широкую улыбку и звонко смеясь. Он знает, как они ждут концерт, как хотят увидеть и услышать его, и Антон не хочет разочаровывать тех людей, которым почему-то вдруг стал не безразличен его незаурядный юмор.        Усталость – именно это слово лучшего всего описывает его нынешнее состояние. Он устал от одинаковых ДК, названия которых он уже перестал даже пытаться запомнить; от ежедневных концертов, выжимавших из него все эмоции до одной; от приторно-сладких улыбок фанаток, которые всем своим видом пытались выделиться и запомниться, хотя не отличались ровным счетом ничем – от всего, что происходило в его жизни уже месяц. Но Антон понимает, что это вовсе не причины, а лишь следствия куда более глубокого чувства, которое он всеми силами старался затаить в глубине себя и ни в коем случае не дать ему выйти наружу. Но с каждым новым городом, вплетавшимся в вереницу уже пройденных гастрольных дней, становилось все сложнее и сложнее держать в себе эмоции, так отчаянно рвавшиеся наружу.        Он устал отводить взгляд, прячась от пронзительно яркой синевы глаз, заставлявшей сердце предательски пропустить удар и затем зайтись с удвоенной скоростью. Устал наблюдать за тем, как длинные пальцы небрежно взъерошивают темные волосы, непослушно торчащие во все стороны после очередной ночи в автобусе; подмечать, как смех рисует лучики морщинок вокруг глаз; засыпая в номере очередной гостиницы, слушать тихое равномерное дыхание спящего на соседней кровати, когда он сам не мог сомкнуть глаз уже который час; вздрагивать от каждого случайного прикосновения, электрическими разрядами пробегавшего под кожей;        Он устал быть влюбленным в Арсения.        Антон до последнего старался гнать от себя эту мысль, до дрожи в коленях боясь признавать, что он мог действительно влюбиться в друга, придумывая глупые отговорки тем чувствам, которые беспощадным огнем обжигали его каждый раз лишь при одном взгляде на него.        Это не любовь. Он следит за импровизацией Попова, затаив дыхание и не отрывая взгляд ни на секунду. Звонкий смех слетает с его губ от любой, даже самой глупой, шутки Арсения. А каждый раз выходя на сцену, ищет одобрение в его глазах, стараясь удивить, украдкой поглядывая, улыбается ли он. Внутри разливается опьяняющее тепло, заполняя Антона до краев, когда Арсений одобрительно похлопывает его по плечу, словно хваля за удачную подсказку гостю. Его улыбка становится шире, когда Паша вызывает их на очередную импровизацию вдвоем, а сердце скачет галопом от сокращающегося до минимума расстояния между ними.        Это не любовь, лишь наваждение, опускающееся на сознание, словно плотный туман пронизывающий холодом насквозь, забираясь под кожу, ледяным инеем прорисовываясь на венах. Он не испытывал ничего похожего ни к кому, и это пугало его до чертиков. Он не знал, что такое любовь, и если она хоть отдаленно была похожа на тот сумбур, что творился в его голове, то ему жаль всех влюбленных мира. Именно поэтому как-то засидевшись у Димы допоздна, Антон спрашивает:        – Поз, как ты понял, что любишь Катю? – вопрос срывается с его губ раньше, чем он успевает обдумать все в голове, смешиваясь с выдыхаемым горьким дымом очередной сигареты. Дима смеряет друга внимательным удивленным взглядом, но все же отвечает.        – Просто в какой-то момент я понял, что не отпускаю ее ни на секунду, постоянно думаю о ней, скучаю, жду встречи, – пожимает плечами он. Антон кивает, словно соглашаясь. – А еще появляется страх.        – Страх? А как же знаменитые бабочки в животе? – ухмыляется Антон, но выходит скорее горько.        – Да ну… Страшно ее потерять было, понял уже, что она как воздух мне, – говорит Дима, поглядывая на Антона, внимательно вслушивающегося в каждое слово. – И она уже во всем была, не интересно было без нее ни читать, ни фильм смотреть, ни есть, ни спать… Когда ты ко всему, что связано с человеком, можешь подставить «всегда», то вот оно.        Антон отводит глаза, делая новую затяжку, и понимает: «Вот оно». Он всегда с неподдельным интересом слушает что бы Арсений не говорил, будь то пересказ их увлекательных и немного пьяных выходных с Сережей, внезапно пришедшая ему в голову цитата какого-нибудь режиссера, которую он может растянуть на получасовую лекцию об истории кино, или же очередной каламбур, которым он спешит поделиться, срываясь на смех. Приезжая в офис, он всегда ищет Арсения, оглядывая помещение в поисках его куртки, очков или же Грута, оставленного на столе выжидать окончание съемок. И даже дома, оставаясь наедине с самим собой, он не может отпустить мысли о нем, настойчиво роящиеся в голове. Он всегда пишет ему первым, чтобы поделиться даже самым незначительным событием, бездумно улыбаясь экрану телефона. Он всегда ищет его внимание, цепляясь за каждый взгляд, впитывая каждую брошенную им фразу. Тугой узел ноющей тревоги начинает зудеть где-то под солнечным сплетением, посылая короткие импульсы животного страха в мозг. Страха того, что это «всегда» ненавязчиво всплывает в голове при каждой мысли об Арсении, что все эмоции, тревожившие его уже долгое время, органично вплетаются в понятие «любовь», описанное Димой.        Он не должен любить, но продолжает тонуть в бездонной синеве глаз, выбивающей воздух из легких, тянущей на дно, заставляющей сердце болезненно сжиматься, все медленнее и медленнее отсчитывая удары.        Автобус останавливается у неприметного здания с выбеленными стенами, где расположилась небольшая гостиница, в которой они проведут эту ночь. Антон тяжело вздыхает и натягивает капюшон толстовки практически до самых глаз, выстраивая преграду между собой и окружающим миром в попытке спрятаться ото всех и вся. Холодный пронизывающий ветер забегает под одежду, сквозняками гуляя по коже, а капли дождя так и норовят забраться за ворот теплой куртки. На улице не хочется оставаться ни минутой дольше, но он все равно тянется за помятой пачкой сигарет, увидев короткий кивок Димы, который тоже собирается закурить.        Каждая новая затяжка до отказа наполняет легкие горьким дымом, опуская никотиновую пелену на звенящую от постоянного самоконтроля голову. Оказывается, Антон сильно ошибался, думая, что любовь – это светлое и прекрасное чувство, делающее человека лучше. Он влюбился, а в животе не запорхал пестрый рой бабочек, на их смену пришла ноющая тревога, которую он пытался глушить сигаретами. Антон стал чаще курить, срываясь каждый раз, когда сердце заходилось в бешеном ритме, пытаясь пробить ребра и выскочить наружу, трепеща так лишь от того, что Арсений заговорил с ним. Он ненавидит это состояние полной беспомощности и потери самоконтроля, отчаянно старается выбросить его из головы, трясущими руками доставая очередную сигарету, но мысли об Арсении никуда не уходят, словно едкий табачный дым, въедаясь в кожу, просачиваясь в легкие, заполняя каждый миллиметр его тела глухой болью.        - Идем? – голос Димы вытаскивает сознание наружу, и Антон быстро поднимает глаза на друга, отбрасывая окурок в сторону. Тот окидывает его недовольным взглядом, подходя к урне, и Антон быстро отворачивается, лишь пожав плечами. Он съеживается под пронзительными взглядами человека, который, казалось, видит его насквозь.        Антон заходит в гостиницу вслед за Димой, все еще ежась от дышащего в спину холода. Стянув капюшон, он обводит рецепшн хмурым взглядом, не подмечая совсем ничего нового. Казалось, что гостиница передвигается вместе с ними, любезно открывая одни и те же двери в каждом новом городе. Будто бы уже знакомая девушка за стойкой регистрации, дарившая каждому гостю сквозившую неискренностью улыбку, встречает их дежурным приветствием, словно зная заранее, что ее не слушают. Остальные, кажется, уже заселились, оставив у дверей лишь сумки Димы и Антона.        – Поз, тебя Матвиенко в номере ждет, – доносится голос Арсения, сидящего на светлом диване в конце холла, и сердце Антона опять предательски екает. Дима кивает и, подхватив свою дорожную сумку, уходит, оставляя Антона стоять посреди коридора.        – А ты…чего тут сидишь то? – едва заметно запнувшись, спрашивает Антон, подходя к Арсению, стараясь унять дрожь в пальцах.        – В номерах Wi-Fi не очень ловит, посижу пока тут. Карта от номера — вот, – Арсений непринуждённо кивает на журнальный столик, не отрывая взгляда от телефона. Антон молча тянется за ней, отслеживая, как брови Арсения встречаются на переносице, когда тот хмурится, придумывая очередной хэштег для фото в инстаграм. Едва заметная паутинка морщинок разбегается вокруг глаз, когда Арсений довольно улыбается проделанной работе, а синева глаз становится от этого еще пронзительнее. В его волосах все еще поблескивают неприметные бусинки дождя, и Антону так и хочется небрежно смахнуть их, запутав длинные пальцы в темных локонах.        – Да, я пойду, – кидает он в ответ и стремительно уходит, снова проклиная свои неуместные мысли, отчаянно влезающие в его голову, не поддаваясь никаким увещеваниям.        Едва зайдя в номер, Антон тут же идет в ванную в надежде привести себя в порядок. Каждый новый гастрольный день все больше и больше выматывает его, выжимая все соки лишь одним присутствием Арсения рядом, оставляя внутри расширяющуюся пустоту. Разбитый калейдоскоп его мыслей не хочет выстраиваться в стройную картинку, подкидывая болезненному сознанию все новые и новые яркие осколки безумных фантазий. Совершенно простое человеческое чувство стало тяжким бременем, не желая отпускать его ни на секунду, болезненным набатом отдавая где-то под ребрами, словно пытаясь пробить себе выход наружу. Антон не мог позволить этому случиться, но в голове все равно всплывали такие желанные и такие недоступные образы: ему хотелось крепко держать его за руку, переплетая пальцы; оберегая чуткий сон, гладить по волосам, и невесомо целовать заснувшего в лоб; научиться варить кофе, чтобы баловать так любившего этот напиток Арсения; и просто хоть раз едва слышно прошептать на ухо «мой», вложив в это весь тот ураган чувств, что бушевал внутри, выворачивая его наизнанку – ему хотелось самых простых и абсолютно наивных вещей, которые присущи всем влюбленным, но он не мог получить их, ведь Арсений не испытывает к нему ничего. Арсений возненавидел бы его, узнай он о чувствах, и четкое осознание этого пугает еще больше, прибивая к земле. Он боится потерять друга, увидеть ненависть в любимых глазах и утратить последнюю надежду, что тлеет в его груди угасающей свечой.        Он проворачивает кран и наслаждается шумом воды, заполнившим звенящую тишину, висевшую в номере. То ли от дождя, все же пробравшегося под куртку, то ли от короткого диалога с Арсением руки все еще подрагивают, и Антон опускает их под воду, пытаясь унять дрожь. Он слышит, как открывается дверь, и закрывает глаза, а по телу вновь пробегает напряжение, до спазмов сковывая мышцы и мешая сдвинуться с места. Арсений в номере, а это значит лишь одно – постоянный контроль вновь овладевает Антоном, выверяя каждое слово и движение.        – Шаст, все в порядке? – спрашивает Арсений из-за двери, тихо постучав. Антон мимолетно улыбается, услышав слегка уловимые нотки беспокойства в голосе. Малая толика внимания, бездумно брошенная Арсением в его сторону, уже накрывает приятной негой тепла, медленно растекавшегося по телу. Пару раз плеснув водой в лицо, Антон понимает, что нервы понемногу успокаиваются, и перекрывает воду, отзываясь: – Да, просто умываюсь с дороги, – он выходит из ванной и сталкивается с Арсением, который стоит у двери, выжидающе глядя на него. От пронизывающего взгляда синих глаз становится не по себе, но Антон не может отвести глаза, замерев на месте. Внезапная близость снова запускает безумный водоворот едва успокоившихся чувств, вновь накрывающих его с головой. – Я…        Начинает говорить Антон, но напавшее вдруг оцепенение выветривает все слова из головы, и он лишь замирает на полуслове. Арсений молчит, лишь изучающе глядя на него, словно ища причину того непонятного состояния, в котором пребывает Антон. «Ты – моя причина - ты! – надрываясь, кричит внутренний голос притихшего Антона. – Зачем ты смотришь? Зачем так близко стоишь? Зачем переживаешь?» Ему хочется знать ответы, но он лишь отходит в сторону, давая Арсению пройти и разрывая то секундное промедление, что казалось ему вечностью. И тот уходит, прикрыв дверь и не сказав больше ни слова.        Антону становится чуть лучше, когда он остается один на один с собой, вновь пытаясь унять беспокойную вереницу мыслей. Сердце замедляет свой бег, давая ему успокоить участившееся дыхание. Антон ложится на кровать, доставая наушники и прикрывая глаза. В последнее время он все чаще стал уходить в себя, закрываясь от окружающих музыкой накрывающей его ореолом спокойствия, помогая отвлечься от саднящей боли реальности. Прекрасная отговорка, спасавшая его от тяжело дававшихся разговоров и давивших на него взглядов синих глаз. Он стал уходить на последние сидения в автобусе и вглядываться в проносящиеся мимо пейзажи, слушая музыку, звучавшую в наушниках и немного расслаблявшую сознание.        – Я пока у вас посижу? – сквозь песню, приятно бьющую по ушам, доносится голос Матвиенко, и Антон вынимает наушник. – Поз там с женой болтает. Антон лишь кивает, зная, что разрешения Сереже не надо, а поговорить с ним может и Арсений.        – Опять не хочешь быть свидетелем семейной идиллии? – едва заметив друга, усмехается Арсений, выходя из ванной. Он взъерошивает мокрые волосы, и мелкие капли, разлетаясь, слегка попадают на Антона, вздрагивающего, словно от ожога.        Он лишь краем уха вслушивается в вспыхнувшую шуточную перепалку между этими двумя, украдкой поглядывая на Попова. Арсений проходится гостиничным полотенцем по телу, и взгляд Антона бездумно отслеживает непослушные капли воды, все еще скользящие по острым ключицам и созвездиям родинок, раскиданных по торсу мужчины. Арсений продолжает что-то увлеченно рассказывать, наклоняясь к сумке за свежей майкой, и Антон очерчивает взглядом проглядывающие через белизну кожи позвонки и играющие на спине мышцы.        – Шастун, вы не на сцене сейчас, необязательно так пялиться на Арса. Здесь фанаток нет, – Сережа усмехается, увидев замешательство Антона. И безобидная шутка, которыми так часто перекидываются они между собой, словно окатывает ледяной водой, отрезвляя и выбрасывая его в реальность. Он вздрагивает, стараясь спрятать свой взгляд и не выдать панику, с невероятной скоростью, нарастающей в груди. Он понимает, что нужно что-то ответить, но слова вновь не хотят связываться в складные предложения, застревая в горле тяжелым комом.        – Да что ты к нему пристал? Он сегодня весь день в облаках витает, – отмахивается Арсений, даже не понимая, как помогает сейчас Антону увести неприятную тему подальше. Матвиенко лишь пожимает плечами, заметив, что друг не в настроении шутить. Помедлив секунду Антон встает и уходит из номера, ничего не сказав и стараясь унять сердцебиение. Уже из-за двери он слышит:        – Ну, вот надо оно тебе было?        – Да что я? Я ж шучу, – оправдывается Матвиенко.        Антон стучит и, не дожидаясь ответа, заходит в соседний номер. Дима сидит на узкой кровати, держа планшет в руках. Счастливо улыбаясь, он слушает рассказ дочери об очередном утреннике в садике, новой подружке и первом уроке танцев. Катя изредка комментирует и поправляет увлекшегося ребенка, а Дима лишь тихонько посмеивается. Антон застывает в дверях, стараясь не мешать, и с завистью едко покалывающей где-то внутри наблюдает за той сквозящей в каждом слове любовью, которой у него никогда не будет. Дима всегда был главным примером для него еще со школы. Он хотел так же безумно влюбиться, найти себя в другом человеке, обзавестись прекрасной семьей, но лишь сейчас все эти мечты разбиваются о жестокую реальность, разлетаясь на мелкие пронзающие внутренности осколки. В груди неприятно щемит от осознания того, что он никогда не сможет сбросить усталость и напряжение, вот так просто позвонив любимого человеку, который будет рассказывать о том, как сильно скучает и ждет встречи. Антон до боли сжимает леденящую ручку двери, стараясь отогнать не прошеные мысли, вновь заполонявшие голову.        – Пока-пока, люблю вас, – Дима еще раз посылает поцелуй экрану планшета и сбрасывает звонок, лишь тогда повернувшись к Антону. – Ты чего?        У Антона нет сил отвечать, он лишь молча проходит в номер и падает на свободную кровать, закрывая глаза. Дима знает его слишком давно, чтобы верить в глупые отговорки об усталости. Он откладывает планшет в сторону, вглядываясь в изможденное лицо друга.        - Так и не хочешь ничего рассказать? – требовательно спрашивает Дима, словно отчитывая провинившегося ребенка. Антон очень хочет поделиться с ним тем разъедающим изнутри чувством, но боится, в тайне надеясь, что тот сам догадается, сказав все за него. Антон качает головой. – Тох, это уже не смешно. Что ты ходишь понурый постоянно? И даже не вздумай говорить, что ты устал и что все нормально. Твое «устал» и «нормально» я видел, и они не выглядят так.        Антон вздыхает, зная, что Дима тысячу раз прав. Глупо скрывать что-либо от человека, знающего тебя вдоль и поперек, но страх опережает здравый смысл, заталкивая в самую глубь все мысли о простом разговоре, который определенно не сделает хуже, а лишь снимет тот груз недосказанности, что Антон несет в одиночку уже слишком долгое время. Он понимает, что Дима не отстанет от него и будет вновь и вновь пытаться разговорить, добиться правды, и Антон хочет этого, но боится озвучить ее вслух, словно это окончательно подпишет ему приговор.        – У тебя проблемы какие-то? – снова спрашивает Дима, и в голосе сквозит неподдельное беспокойство.        – Да, – коротко отвечает Антон, повернувшись к другу. Дима вопросительно поднимает бровь, ожидая продолжения, но он вновь замолкает не в силах продолжить и отводит взгляд.        – Ты предлагаешь мне это из тебя силой вытаскивать? – чуть повышает голос Дима, начиная выходить из себя. Антон действительно напоминает ему упрямого подростка, которого все еще нужно поучать и объяснять прописные истины, словно тот ничуть не повзрослел со времен их первой встречи. Дима уже давно замечает свалившуюся вдруг на Антона тоску, угнетающую его все больше и больше с каждым днем. Он видит, как тот угасает, прячась в свой непробиваемый панцирь из молчания и самобичевания, искренне переживая за друга, желая помочь, но не в силах сделать что-либо, все никак не получая сносного ответа.        – Нет.        – Да говори тогда, – нетерпеливо выпаливает Дима, всей душой ненавидя эту молчаливость Антона.        – Поз, я влюбился. Прям как ты говорил: до мурашек, до дрожи в коленях, до замирания сердца, – разом выпуская весь воздух из легких, Антон быстро выпаливает это, сам слыша появившуюся вдруг в голосе панику. Он отводит глаза, в которых плещется страх, не решаясь взглянуть на друга. Дрожь вновь пробегает от кончиков пальцев по всему телу, заставляя сердце зайтись с удвоенной скоростью.        – Так, а в чем проблема то?        – А в том проблема, Поз, что влюбился я в Арса, – Антон переводит взгляд на Диму, застывшего в недоумении, и усмехается.        – В каком смысле? – переспрашивает Дима, выдержав паузу, кажущуюся неприемлемо долгой. Его взгляд без отрыва скользит по лицу Антона, пытаясь разглядеть любой намек на то, что это всего лишь шутка. Сейчас он очень хочет заметить озорной блеск в глазах, едва подрагивающие уголки губ, ухватившие готовый вырваться наружу смех, но извиняющаяся полуулыбка, застывшая на лице ледяной маской, не дает усомниться в горькой правдивости этих слов.        – Я влюбился в Арса, – медленно повторяет Антон, смакуя каждое слово в отдельности, словно изучая его звучание. Они ударяются о стены, разлетаясь на многоголосое эхо, болезненно режущее слух. И в ответ снова порождающая сомнения тишина. – Поз, да скажи ты хоть что-нибудь? Ну, накричи, ударь, да что угодно! Не молчи только. Пожалуйста.        – А что ты хочешь от меня услышать? – Дима все так же внимательно смотрит, словно изучая его реакцию. Съеживаясь под этим взглядом, Антон опускает глаза и лишь следит за тем, как его пальцы бездумно перебирают многочисленные браслеты, поселившееся на запястьях. Он сам не знает, чего ожидал от этого разговора. Он никогда не строил иллюзий о том, что кто-то сможет принять и понять эти чувства. Он никогда не собирался о них говорить, но даже представить не мог, что не прошеная влюбленность сможет наполнить его до краев, отобрав даже малое желание думать о чем-то другом. – Снова будем в молчанку играть?        – Нет. Что мне делать, Поз? – тихо спрашивает Антон, поднимая глаза.        Антон знает, ему уже не справиться в одиночку. Мимолетная симпатия, что вскружила ему голову, перевернула все в его жизни верх дном, перерастая в огромное безжалостное торнадо из смешанных чувств, сметающее все на своем пути. Он хотел бы укрыться от этого безумства в убежище и переждать бурю, вслушиваясь лишь в шум бушующего ветра на поверхности, но такого места нет, и он уже нигде не чувствует себя в безопасности. Даже дома образ Арсения снова не прошеными иллюзиями вторгается в сбросившее броню сознание и до боли мутит его. Антон всем сердцем надеется на то, что Дима снова возьмет на себя роль старшего брата и скажет, как себя вести. Он очень хочет вернуться в те времена, когда Дима давал ему советы по поводу мимолетных свиданий с одноклассницами. Тогда все было проще, и у друга всегда был совет, который выручал Антона. Сейчас же его интересует, что делать с его влюбленностью в мужчину. И горькое сомнение, что Дима, к сожалению, не знает ответа на этот вопрос, поедает его изнутри. – Это серьезно? – спрашивает Дима и, видя изогнутую в удивлении бровь Антона добавляет:        – Твои чувства к нему серьезны?        Антон передергивается, когда слуха касается слово «чувства», оно кажется таким наигранно неправильным в его случае, словно его вырезали из дешевой сопливой мелодрамы и вкинули в реальную жизнь, где оно никак не может ужиться рядом с теми эпитетами, которые Антон подбирал своему состоянию. Тошно. Страшно. Тяжело. Разве так описывают «серьезные чувства», которые имеет ввиду Дима? Кажется, нет.        – Не знаю, наверно, – все же отвечает Антон, но видит, что Дима ждет развернутого ответа. – Я больше думать ни о чем не могу, Поз. Я так устал. Я хотел бы не думать, но не могу, блядь. Больше не могу.        – Тогда поговорить, – коротко отвечает Дима, встречаясь с недоуменным взглядом Антона. – Поговори с ним.        – И как ты себе это представляешь? – Антон даже боится представить, каким может выйти этот разговор. Холодок пробегает по его затылку, запутываясь в волосах и поселяясь в голове.        – Как обычный человеческий разговор. Тох, мне уже осточертело смотреть на такого потерянного тебя, и если уж дело в Арсении, то я думаю, вам стоит решить это. В конце концов, он твой друг, – Дима говорит очевидно правильные вещи, и Антон это понимает, но где-то на подкорке сознания слово «друг» болезненно ударяет в голову, заставляя нервы натянуться тугими струнами.        – Да он же пошлет меня, – горькая ухмылка снова слетает с его губ и замирает где-то под потолком. – Если не хуже… Он же ярый гомофоб, а тут я со своими «чувствами».        Последнее слово Антон старается выплюнуть из себя с максимально язвительной интонацией, в тайне надеясь, что это скроет то трепещущее в груди волнение, что разрастается под солнечным сплетением и цепкими ветвями оплетает его целиком.        – Хуже не будет, я уверен. По крайней мере, ты все для себя решишь.        И Дима прав. Антон знает это. Но даже незначительная мысль, допускающая такой разговор, пробегает по телу сотнями мурашек, залезающих под кожу и вытягивающих все переживания наружу. Они вытанцовывают мелкой дрожью на кончиках его пальцев и стремительно перетекают в вены, разгоняя пульс. Он закрывает глаза и машинально тянется за помятой пачкой сигарет, что приютилась в его кармане. Смертельная привычка, ставшая спасением, дающим такие желанные минуты свободы от постоянной чехарды волнений и переживаний, скачущих в его голове. Дима молча присоединяется к другу, уже зашедшему на балкон, и прикрывает за ними дверь. Он знает, что порой лучшая помощь – это лишь молчание, укутывающее пеленой лживого спокойствия и понимания. Он сказал все, что мог, а теперь оставалось лишь быть рядом и подать руку помощи в нужный момент.        Антон затягивается, и холодный воздух, смешиваясь с горьким дымом, заполняет легкие. Ветер быстро находит путь к вороту его толстовки и начинает свое путешествие по замерзшей коже. Подрагивающие пальцы ударяют по сигарете, сбрасывая излишки пепла прямо на пол. Он слышит, как открывается дверь в номер, и никотиновая пелена мимолетно исчезает, прогнанная сторонним шумом. Дима выходит, оставив его одного, и Антону больше ничего и не нужно, лишь бы по мановению волшебной палочки все в одночасье испарились, оставив его в одиночестве на этом промерзшем балконе с недокуренной сигаретой в руках. Он слышит приглушенные голоса из-за двери, чей-то голос называет его по имени, но он старается гнать все это прочь, пытаясь уловить ту тишину, что была так рядом секунду назад.        Из номера выходят. И он снова слышит, как открывается дверь на балкон.        – Поз, они ушли? – почти жалобно спрашивает Антон, все еще не открывая глаз.        – Почти, – до боли знакомый голос, в котором сквозят нотки недовольства, выдергивает его из забытья и заставляет открыть глаза. Арсений стоит меньше чем в метре от него на узком балконе, и от этого дыхание снова сбивается. Антон от неожиданности давится дымом и, откашлявшись, выбрасывает злосчастную сигарету на улицу. – Что происходит?        Льдинки, поселившиеся в голосе Арсения, врезаются своими остриями в Антона, выбивая из него все мысли разом. Он молчит, глядя исподлобья на друга, выдерживая длительную паузу, вязким медом растекающуюся между ними. Брови Арсения хмуро сходятся на переносице, рисуя вокруг глаз сетку мелких морщинок. Синий океан глаз обжигает своим холодом, трансформируясь в безжалостный айсберг, приближающийся к Антону, норовя надломить его и потащить к самому дну, где толща пронзительной синевы хлынет в легкие и раздавит своей тяжестью, проломив грудную клетку.        – А что происходит? – выдавливает он из себя вопрос, звучащий слишком беззаботно в наэлектризованной атмосфере вокруг них.        – Что происходит?! – Арсений повышает голос, начиная заводиться. – Ты ведешь себя как в воду опущенный, избегаешь меня, не разговариваешь, прячешься в другом номере. Что я думать должен?        – Ничего особенного, – Антон пожимает плечами, усмехаясь про себя иронии, сыгравшей с ним злую шутку. Он пытается уберечь Арсения от своих чувств, зарывая их внутри так глубоко, насколько это вообще возможно. Он прячет яростно кричащие глаза в надежде, что сможет укрыть от наблюдательного взгляда Арсения правду. Но тот сам напрашивается на разговор, пытаясь раскаленными щипцами вытащить из Антона всю подноготную. – Я просто устал.        – Да. Именно поэтому Поз говорит, что это из-за меня всё и что нам нужно всё выяснить?!        А вот это зря. Антон замирает, превращаясь в натянутую до отказа струну, сотканную из израненных и напряженных нервов. Дар речи теряется вместе с умением двигаться, и лишь в голове кипит нескончаемый поток сознания, обжигающий все новыми и новыми образами, проносящимися в голове. Страх вновь наполняет его до краев, просачиваясь все глубже и глубже к сердцу, в попытке вытеснить кровь и пуститься по венам.        – Не хочешь ничего сказать? – нетерпеливо выпаливает Арсений, не отрывая взгляда от застывшего в прострации Антона. Померкшая зелень глаз бегает по пространству, боясь остановиться на секунду и быть пойманной в ледяной капкан синевы напротив.        – Нет, – честно отвечает Антон, мотая головой.        Арсений шумно выдыхает, одним шагом преодолевая и без того малое расстояние, разделявшее их. От неожиданности Антон вздрагивает, пытаясь отстраниться, но его предплечья оказываются в цепкой хватке чужих рук. Выглядит угрожающе, но у него нет возможности испугаться, все его мысли заняты лишь теплым дыханием, обжигающим промерзшую кожу на щеке. Он вполне мог бы оттолкнуть мужчину, но руки безвольными плетьми спускаются по бокам, и Антон лишь послушно поднимает взгляд. Пальцы, впивающиеся в предплечья, пускают короткие электрические разряды по телу, концентрируя все его внимание лишь на этом ощущении. Антон прилагает все свои усилия, лишь бы, сдавшись, не опустить глаза на губы Арсения, хранящие на себе немой вопрос негодования.        – Отпусти, – шумно сглотнув, почти неслышно просит Антон, но Арсений лишь слега встряхивает его и продолжает выжидающе смотреть. – Ну что ты хочешь от меня услышать?        – Что я сделал не так? – уже спокойно спрашивает Арсений, выпуская руки Антона и отступая назад.        Антон не сдвигается с места, чувствуя испарившееся тепло и холод, вновь охватывающий его лицо целиком в свои объятия. Он тянется за очередной сигаретой, зная, как эта привычка выводит Арсения из себя, и закуривает, исподтишка наблюдая за скривившимся лицом друга. Выпуская нестройные клубы дыма прямо ему в лицо, он продолжает следить за реакцией Арсения, в тайне надеясь, что тот сдастся и уйдет, оставив его наедине. Но тот упрямо стоит на своем, не сводя вопросительного взгляда с Антона.        – С чего ты взял, что ты сделал что-то не так? – спрашивает Антон, сбрасывая излишки пепла. Ему хочется звонко засмеяться или протяжно закричать, настолько эта ситуация становится абсурдной. Арсений чувствует вину, хочет знать, что не так.… Нет. Думает, что хочет знать. Антон прекрасно понимает, что правда станет не просто горькой пилюлей, которую нужно стерпев проглотить, она будет смертельным ядом, что словно кислотой разъест крепкий фундамент их дружбы, отстроенный годами совместной работы.        – Ну а что мне еще думать то, Шаст? – голос Арсения спокоен, но Антон улавливает волнение, плещущееся на дне его потемневших глаз. Мысль, что тот тоже переживает об их дружбе, приятно согревает изнутри, пуская потоки живительного тепла по телу. – Я тебя обидел?        Так по-детски звучащее «обидел» срывается с губ Арсения и повисает между ними облаком тумана, затягивающим в себя. Антон усмехается, поднимая уголок губ и не отрывая вызывающего взгляда от Арсения. Болезненный спазм охватывает сердце, и оно стремительно ухает в низ, безвозвратно разбиваясь на сотни мелких осколков. Усталость побеждает, распуская напряженные нервы. Вдруг становится все равно. Безразличие накатывает на него леденящей сознание волной, накрывая с головой. Он делает последнюю затяжку, все страхи и волнения, преследовавшие его, скапливаются в легких, смешиваясь с густым сигаретным дымом, саднящим горло. Антон выпускает весь воздух разом. Сейчас или никогда.        – Ты влюбил меня в себя, – выходя с балкона, говорит он, последний раз взглянув на Арсения.