Глаза их полны заката

– Что ты сейчас сказал? – Антон замирает посреди комнаты, когда чуть хриплый от мороза голос Арсения касается его слуха. Он слышит приближающиеся шаги, но до дрожи боится обернуться и взглянуть прямо в глаза. – Что ты сказал?!        Арсений повышает голос, и Антон вздрагивает от неожиданности, инстинктивно сжимая руки в кулаки – детская привычка озорного ребенка, так любившего игры и потасовки во дворе. Тогда все решалось шуточной мальчишеской дракой, а полученные ссадины с легкостью залечивались найденным у запыленной дороги подорожником. Во взрослой жизни все иначе, и рану, со скрежетом разодравшую дружбу одной лишь фразой, вряд ли смог бы залечить даже самый искусный хирург. Антон делает глубокий вдох, стараясь успокоить дребезжащие от напряжения нервы, и медленно оборачивается, натыкаясь на ледяной взгляд синих глаз, тщательно прожигающих в нем дыру.        – Шаст, скажи, что это просто неудачная шутка, – почти с мольбой в голосе просит Арсений, словно пытаясь вразумить, сказать, насколько эта ситуация абсурдна и глупа, но Антон лишь усмехается, пожимая плечами.        – Нет, – Антон качает головой, дав ухмылке слететь с губ и повиснуть неловкой паузой между ними. – Нет, я не шучу, и мне совсем не весело.        – Тогда что это такое? – голос Арсения снова срывается и больно ударяет по слуху, оседая тугой дымкой вокруг и так болевшей от напряжения и слишком частого курения головы.        – Это правда, – Антон пожимает плечами, – нравится она тебе или нет, но это правда.        – И что ты предлагаешь с этим делать? Какая к чертям это может быть правда? – Арсений отворачивается, запуская пальцы в волосы и тяжело выдыхая, продолжает говорить, но Антон уже не слышит и молчит, ответа у него нет. Выпустив свои чувства наружу, он дал им шанс накрыть его с головой, и пока сокрушительная волна гнева и ненависти льется на него, вытесняя весь кислород из легких, Антон затихает и ждет. – Да что ты молчишь?!        – А что я должен тебе сказать? Сказать, что это ложь? Сделать вид, что все нормально? Снова притворяться? – Антон чувствует, как с каждым словом обжигающая изнутри злоба подбирается ближе к коже, разливая алую краску на щеках. Он вновь тянется за пачкой, притаившейся в кармане толстовки, и выуживает последнюю сигарету, спасительную никотиновую соломинку задолжавшую ему иллюзию спокойствия. – Я не буду это делать.        – Прекрати, – Арсений выбивает сигарету из рук именно в тот момент, когда Антон решает закурить прямо в номере. – Ведешь себя как ребенок. Не я должен объяснять тебе, что хорошо, а что плохо.        – А я и не просил об этом, – Антон подавляет, подступающий к горлу ком. – Я знаю, что чувствую, и ты не можешь мне запретить, как бы тебе этого не хотелось.        Он резко оборачивается и выходит из номера, не дав спору продолжится. Его кулаки все еще сжаты, а ногти уже давно оставили на ладонях глубокие следы темных полумесяцев, но он не хочет думать об этом. В голове тяжелым набатом отдает лишь одно слово, которым так четко Арсений описал все, что думает по поводу этих чувств – «плохо». Неуверенно тлевшее в груди пламя надежды в миг потушено человеком, мысль о котором заставляет сердце сжиматься от несправедливости и неправильности этих чувств. Антон быстро идет по коридору, не замечая ничего вокруг. Единственное желание сейчас – найти Диму, у которого точно есть сигареты, и курить так долго, пока кашель тупыми лезвиями не пройдется по горлу, выталкивая остатки кислорода из легких, а никотиновая пелена не вскружит голову, отпустив уставшее сознание. Он находит Диму с Сережей в холле и тут же направляется к ним, спрятав дрожащие ладони в глубокий карман толстовки.        – Поз, дай сигареты, – голос Антона звучит надрывисто, как бы сильно он ни старался спрятать все волнение глубже, не дав ему даже приблизиться к поверхности.        – Держи, – Дима выуживает сигарету и протягивает Антону, не сводя с него глаз. В его голосе слышится волнение, но Антон не настроен на разговор – слишком много их было за один день.        – Я же говорю – «сигареты», – Антон выхватывает всю пачку целиком и так же стремительно направляется к выходу.        – Что с Шастом сегодня творится? – долетает до его слуха обеспокоенный голос Сережи. Антон знает, что в ответ Дима просто пожмет плечами и покачает головой, даже не думая выдавать правду, а потому уверенно толкает тяжелую гостиничную дверь и пускает в легкие порыв чистого морозного воздуха, тут же зашедшегося в горле тяжелым кашлем.        Холодный ветер стремительно заключает его в свои объятия, разбрасывая ворох мурашек по рукам. Антон ежится, подрагивающими пальцами доставая сигарету из пачки. Зажигалка не поддается с первого раза, не пуская яркую искру перерасти в дрожащий алый огонек.        – Блядь, – Антон вновь и вновь щелкает зажигалкой, пока заветный дым не проникает в его легкие, заполняя их до отказа. Никотиновая пелена, расслаблявшая сознание раньше, теперь давит тяжелыми тисками на голову, пульсирующей болью отзываясь в висках. Перед глазами стоит пелена, словно старая выцветшая пленка скрадывая яркие краски. Горький привкус сигарет поселяется на кончике языка, впервые за долгое время вызывая отвращение, заходящееся по горлу.        В голове бесконечно запутанный клубок вопросов не хочет складываться в стройную картинку, словно осколками стекла раня каждую новую мысль возникающую в голове. Юношеский максимализм, еще не до конца успевший покинуть Антона, заставляет поверить, что после этого разговора жизнь разделится на до и после, сменив изнуряющую паранойю на кошмарный сон наяву. Излишки пепла обжигают кончики пальцев, слишком близко подобравшись к ним, и Антон выбрасывает сигарету, тут же выуживая из изрядно помятой пачки новую. Он чувствует нарастающую изнутри горечь обиды, рвущуюся наружу. «Что хорошо, а что плохо», – слова прочно засевшие в голове, будто отпечатавшись на подкорке сознания раскаленным клеймом. Разочарованно поучающий тон, с которым Арсений произнес это, ранил больше любых оскорблений, которые Антон заслуженно ожидал услышать. Он чувствует себя нашкодившим ребенком, которого отчитывает строгий преподаватель перед всем классом: глаза опущены в пол, кулаки сжаты, и голова еле заметно кивает в ответ на все замечания. Но Антон действительно знает, что хорошо, а что плохо.        Любить не плохо. Плохо – быть трусом и молчать, пряча свое истинное лицо за маской, сотканной из общественных предрассудков.        Хорошо – говорить и делать только то, что думаешь; идти до конца; рассказывать о своих чувствах людям, которых любишь, и добиваться их любой ценой. Антон знает это. Бросив окурок на землю, он делает глубокий вдох. Желание курить вытесняется упрямством и обидой, сплетенными в тугой змеиный узел, плавно пробирающийся к глубинам сознания. Антон опускает взгляд на побелевшие от холода ладони, на которых все еще проступает след темных полумесяцев отпечатков его же ногтей. Чувства вины, ядовитым отростком жившего внутри, больше нет.        Он возвращается в гостиницу к ужину, о котором Стас успевает несколько раз напомнить ему по смс, и идет к столу. Сразу несколько обеспокоенных взглядов прирастают к нему, но Антон наблюдает лишь за одним человеком: Арсений не поворачивает голову и продолжает гипнотизировать свою тарелку, делая вид, что такого человека и не существует вовсе. Антон лишь усмехается.        – Шаст, ты объяснишь, что с вами происходит? У нас завтра концерт, я напомню, вы как выступать собираетесь? – спрашивает Стас, как только Антон садится за стол.        – Как обычно, – он пожимает плечами, пододвигая к себе тарелку и исподтишка наблюдая за реакцией Арсения. Терпение колеблется на самом краю, натягивая до предела звенящие струны, когда Антон не видит ни малейшего отголоска переживания в глазах Арсения.        – Арс нам ни слова не сказал. Может, ты хоть объяснишь? – осторожно спрашивает Оксана, переводя взгляд с Антона на Арсения. – Вы поругались?        – Нет, я просто признался ему в любви, – отвечает Антон будничным тоном, с насмешкой встречая испепеляющий взгляд ледяной синевы. Он краем глаза видит, как Дима качает головой, явно не одобряя его действий, но ему уже откровенно плевать; как сэндвич Сережи замирает прямо у его рта, потеряв пару ингредиентов, спикировавших на тарелку; как Оксана от удивления замирает, превращаясь в ледяную статую с неестественно большими глазами; а Стас устало потирает переносицу.        – Что ты сделал? – переспрашивает Стас в надежде узнать, что это шутка и что никакие проблемы и трения в коллективе не угрожают туру, за который он ответственен своей головой.        – Признался ему в любви, – не сводя с Арсения взгляда, говорит Антон.        – Арс? – Стас обращается к Арсению, переводя на того взгляд.        – Что? – в голосе чувствуется металл, который, ледяным острием пройдясь по сердцу Антона, заставляет его сжаться.        – Не прокомментируешь? – Сережа хмурит брови, откладывая еду в сторону.        – Мне нечего комментировать, – Арсений встает из–за стола, бросив скомканную салфетку на тарелку с нетронутым ужином. – Я пойду в номер. Поз, ты не против переночевать сегодня с Шастуном?        – Да, конечно, – Дима рассеянно кивает, поглядывая на Антона. Арсений никогда не называл его по фамилии.        Больно, но именно этого и стоило ожидать: Арсений терпеть не может, когда что–то выходит из–под контроля, и Антон знает это достаточно хорошо, а потому последние его слова вызывают лишь грустную ухмылку, спрятавшуюся в уголке губ. Он рад хоть немного сыграть на нервах человека, который перевернул всю жизнь верх дном, вывернув чувства наизнанку. Если Антон не может получить от своих чувств взаимности или малейшего понимания, то хотя бы проверит на прочность терпение Арсения, тут же выстроившего между ними неприступную стену молчания.        ***        Антон возвращается в опустевший номер вместе с Димой. К этому времени Арсений педантично испарился, не оставив и малейшего следа своего присутствия. Словно не было беспокойства, плескавшегося на самом краю радужки глаз, во время утреннего разговора; мокрого полотенца, брошенного на кровать Антона после душа; и шуточной перепалки с Сережей, заполнявшей пустое пространство – все это исчезло вместе с Арсением, перенесшим даже сумку Димы, аккуратно оставив ее рядом с дверью.        Антон падает на свою кровать, закрывая глаза. Ему кажется, что потолок начинает медленно опускаться, сдавливая воздух вокруг него в вакуум, не дающий дышать. Паника, оставившая его на день, постепенно возвращается, когда он начинает прокручивать последние события в голове. Зажеванная пленка памяти вновь и вновь подкидывает сознанию вырванные из разговора фразы и взгляды Арсения, полные презрения. Антон пробует отмотать события назад и представить, что этого разговора не было, но боится вновь погрузится в то пугающее состояние игры в прятки с самим собой, что преследовало его на протяжение месяца.        – Шаст, ты как? – спрашивает Дима, разбирая вещи, аккуратно сложенные обратно в сумку Арсением.        – Нормально, – отмахивается Антон, не открывая глаза. Он устал говорить и разжевывать свои чувства другим, выворачивая себя наизнанку. Защитный кокон молчания вновь начинает оплетать его, пряча в твердую оболочку.        – А если честно? – Дима снимает очки, потирая уставшие глаза, и пытается сфокусировать взгляд на Антоне.        – Херово, – Антон приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на Диму. – Он теперь ненавидит меня, да?        – Не думаю, – качает головой Дима, но заметив недовольный взгляд Антона, добавляет. – Конечно, можно было бы обойтись без всей этой показухи, но не думаю, что Арсений тебя ненавидит. Вы же друзья.        – Были, – перебивает его Антон. – Мы были друзьями. А теперь…Лучше б, блядь, я не говорил ничего.        – Нет, ты все правильно сделал, – Дима откидывается на подушку, глядя в потолок. – Он злится, но ты же знаешь Арсения, завтра все будет хорошо. Ложись спать.        Антон закрывает глаза, стараясь поскорее отключиться, забыв о ворохе переживаний, вновь вскруживших голову. Сон никак не нагоняет уставшее бороться с самим собой сознание, и Антон встает с кровати, направляясь к балкону. Ночь, плавно опустившаяся на город, окутывает серые сталинские высотки густым мраком, подсвеченным лишь редким светом из окон не спящих в такой поздний час людей. Фонари, разбросанные вдоль улицы, подмигивают заплутавшим прохожим догорающими лампочками, изредка бросая извилистые тени на дорогу. Антон делает глубокий вдох, вбирая в легкие спокойствие, льдом растекавшееся по венам. Ночная тишина нарушается лишь проносящимися по дороге машинами, стреляющими пронзительными фарами вдаль.        Антон поворачивает голову в сторону, находя уже привыкшими к сумраку глазами балкон соседнего номера, ставшегоя сценой для первого акта, пустившего глубокую трещину по их дружбе с Арсением. Он видит, как открывается дверь, выпуская на улицу прорвавшиеся лучи света из комнаты. Арсений выходит на балкон, подставляя лицо под жесткие порывы разгулявшегося в ночи ветра. Он не накидывает даже футболку, и Антон на расстоянии двух метров видит острые ключицы, подсвеченные мигающим фонарем, напряженные до спазма мышцы рук, вцепившихся в ограждение балкона, и сведенные на переносице брови. Антон старается не шевелиться, замерев на месте, чтобы не привлечь к себе внимание, но Арсений все же поворачивает голову, встречаясь с ним взглядом.        Секунды разливаются густым медом по временной прямой, задерживая стрелки часов, когда они смотрят друг на друга как будто стрелки часов смотрят. Черты лица едва различимы в темноте, но Антон почти уверен, что сейчас Арсений уже не злится, спокойно глядя на него. Тонкая сетка морщинок, разбросанная вокруг глаз, разглаживается, окрашивая их в слабо различимые светлые оттенки синевы. Уголки губ едва заметно поднимаются, пуская мимолетную улыбку долететь до соседнего балкона, рассекая ночную мглу. Подкравшийся сон вновь сбегает, оставив после себя лишь легкую тяжесть в теле, не дающую двигаться под изучающим взглядом напротив. Расстояние между ними будто бы испаряется, и Антону кажется, что они, как и днем у двери ванной, вновь разделены лишь парой сантиметров. Арсений разрывает нить зрительного контакта, покачав головой. Антон уверен, что видит, как тот тяжело вздыхает, толкая балконную дверь, и возвращается в свой номер. Антон задерживается лишь на минуту, дав легким насытиться чистым воздухом, и идет в теплый номер, отдаваясь сну.        На утро события прошедшего вечера кажутся эфемерной картинкой из плохого сна: о них напоминает лишь лёгкая головная боль и уже едва заметные следы полумесяцы на ладонях. Антону кажется, что если он повернёт голову, то, как и обычно увидит на соседней кровати сонного Арсения, желающего ему доброго утра, широко улыбаясь. Как маленький ребёнок, все ещё верящий в чудо, Антон скрещивает пальцы, медленно открывая глаза, оставляя сладкому привкусу надежды растворяться на языке, уступая место горькой правде реальности. Дима сидит на кровати, набирая сообщение жене, изредка приподнимая глаза на Антона, сквозь очки поглядывая на него.        – У нас десять минут до завтрака, – напоминает Дима и, дождавшись невнятного кивка от Антона, встаёт одеваться.        Антон закрывает лицо руками, погружая не успевшие ещё проснуться глаза в полумрак, сильно надавливая на них кончиками пальцев. Вместо привычных разноцветных кругов на веках начинают танцевать отрывки вчерашней безмолвной встречи на балконе. Полусонное сознание добавляет новые подробности, придавая деталям выразительные краски: воспоминание лишь об одном взгляде под уверенной кистью художника становится лазурно–синим, и Антон уже видит глубоководный океан в отражении этих глаз.        – Антон, идём, – голос Димы напоминает о существовании реальности, и Антон резко встаёт с кровати, начиная собираться.        Руки не слушаются, то и дело роняя вещи, от одного предвкушения новой встречи с Арсением. Волнение неровным трепетом заходится в груди, стирая с лица все краски. Антон безмолвным роботом передвигается по номеру, краем уха вслушиваясь в методичные напоминания Димы о необходимых вещах, которые нельзя забыть. Они выходят из номера в полной тишине, оставляя недосказанность за закрытой надежно дверью. Обсуждать события прошлого вечера не хочется, хоть слова так и просятся на язык.        На завтрак Арсений не спускается, сославшись на отсутствие аппетита, и Антон встречает его лишь в автобусе, когда они отправляются в ДК. Арсений сидит у окна, набирая сообщение в телефоне. Длинные пальцы быстро скользят по сенсорным кнопкам, словно задавая беззвучный ритм. Антон садится от него как можно дальше, словно боясь обжечься о ту жгучую ненависть, что тепловыми волнами исходит от Арсения, не смотрящего даже в его сторону. Сережа заводит будничный разговор, втягивая в обсуждение каждого, а Антон молчит, наблюдая лишь со стороны. Все это кажется ему неправильным, словно спущенным со сцены дешевого кукольного театра: актеры переигрывают, делая вид, что события прошедшего вечера не значили ровным счетом ничего.        Оксана смеется громче обычного, пытаясь опустить на понурого Антона ореол веселости, мягким светом исходящий от нее. Стас вновь и вновь задает одни и те же организационные вопросы, которые уже были решены, боясь оставить неловкое молчание витать легким сквозняком между ними. Сережа в очередной раз рассказывает историю, которую точно знает каждый из них. Они напоминают Антону свои же отражения в искривлённом зеркале, сгладившим неправильность реального мира до идеальной картинки. Только Арсений едва заметно приподнимает уголок губ в ответ на услышанные шутки, пластиковым смехом ударяющиеся о потолок автобуса. Антон только сейчас обращает внимание на глубокие тени, залегшие под глазами цвета той же синевы. Челка темных волос, упавших на лоб, оттеняет бледную кожу, а маленькие трещинки разбегаются по губам тонкой сеткой. Антону кажется, что Арсений не спал всю ночь, и недостаток сна оставляет на его лице маску глубокой усталости.        –Арс, как спалось? – неожиданно для самого себя спрашивает Антон, понимая, что прерывает оживленную беседу, когда все резко поворачиваются на него.        – Да…Обычно, – Арсений отрывает взгляд от телефона, и в его голосе слышится удивление, а в глазах застывает немой вопрос. – Долго не мог заснуть.        Антон кивает, слегка приподнимая уголки губ, и вновь отворачивается к окну, стараясь сосредоточиться на нескончаемой гонке дождевых капель. Внимательный взгляд Арсения жаркой волной чувствуется у затылка и разбегается жгучим теплом вдоль позвоночника, окрашивая замерзшие щеки в едва различимую краску. Обсуждение, прерванное непрошеным вопросом, разгорается с новой силой, и Антон быстро теряется в голосах, долетающих до слуха лишь отдаленным шумом. Его мысли сосредоточены лишь на пронзительной синеве глаз, исподлобья смотрящих на него.Остаток дороги пролетает незаметно, разгоняя стрелки часов холодными сквозняками прошедшего вечера.        Предконцертная рутина захватывает их в шумный водоворот, как только они заходят в городской ДК, так похожий на все залы, где они уже побывали. Уже не остается времени думать о вчерашнем вечере и его последствиях. Невесомая радость зарождается под ребрами Антона, когда он отпускает натянутые до предела нервы. Он как никогда ответственно подходит ко всему указаниям Стаса и даже вызывается идти настраивать свет, дав остальным время немного передохнуть. По темной сцене разливается свет рамп, меняющих цвет по команде световика. Мельчайшие крупицы пыли кружатся под потолком в незамысловатом танце, разлетаясь от каждого шага Стаса. Антон садится в глубокое кресло, доставая телефон из кармана мешковатой толстовки.        – Не против? – Антон поднимает взгляд и видит Арсения. Свет, бьющий ему прямо в спину, стирает все черты лица, пряча эмоции, и больно бьет по глазам. Антон просто качает головой, не произнося ни слова. Арсений садится на ручку кресла и опускает на Антона тот же внимательный взгляд, которым он изучал его в автобусе.        – Ты хотел что? – спрашивает Антон, чувствуя дискомфорт, разрастающийся изнутри под этим молчаливым взглядом, пробирающимся под кожу холодным инеем. – Поговорить, – кивает Арсений. – Насчет вчера.