Все, кого ты любишь, обратятся в прах

— Лен, новенькая на подходе, — сказал Лешик, заглянув ко мне в комнату. А я и сама почувствовала. Словно по земле пошла дрожь, и птицы замолкли, и холоднее стало. Кивнув, я поднялась, разгладила подол платья — когда-то белое, теперь оно стало серым в разводах, — и пошла вместе с ним к мосткам. Лешик, кутаясь в нелепый тулуп с мехом на воротнике, присел на самый край мостков и заглянул в пруд. Хоть и ночь, но от луны светло, как днем. Зеркало воды отразило лицо Лешика — закостеневшее, с едва заметными ветками в косматых волосах, если не приглядываться, то подумаешь, что просто в лесу набрал репьев и листочков. Я села на корточки рядом, и вода качнулась, смешивая наши лица — его, смуглое, и мое, белое, как тарелка манной каши. Я машинально убрала прядь волос за ухо. Длинные. Обрежешь — а наутро они становятся такими же, как были. Потому что все должно оставаться по-прежнему, говорит Лешик, неживая природа изменений не любит. Пруд вздрогнул. Разошлись от центра круги по воде, зашуршал увядший камыш, с ветки дерева вдалеке вспорхнула птица, и я на миг отвлеклась — а когда перевела взгляд на пруд, то едва не пропустила рождение. В самой середине пруда над водой показалась голова, взметнулись руки. Девушка, появившаяся на свет, забила ладонями, огляделась в ужасе, ничего не понимая — как и все они. — Плыви сюда, — позвал Лешик. — Не бойся, давай… И девушка поплыла на его низкий грубый голос, нервно перебирая руками и ногами. Она добралась до мостков, вцепилась в старые доски, и мы вдвоем с Лешиком вытащили ее. Я отошла на шаг, разглядывая. Темноволосая, красивая, с пухлыми губами. Нагота ее светилась, и тело еще не стало серым, нет, оставалось холодным жемчугом. Сидя на коленях, она переводила взгляд с Лешика на меня и обратно, еще ничего не помнила, даже саму себя, и Лешик набросил ей на плечи простыню, потянул ее за плечи, поднял на ноги, забормотал успокаивающе: — Мы пойдем в дом. Ты ляжешь. Отдохнешь маленько и все вспомнишь. И спустимся в Навь, там хорошо, там покойно… — Покойно, — пробормотала девушка, эхом отражая его слова. Покорно поднялась и последовала за Лешиком по узким мосткам. Я посторонилась, пропуская их, и направилась следом. Больше их стало. Раньше приходила пара за полгода, а то и меньше, а теперь — почти каждый месяц. И все — полны обиды и отчаяния, не верят, что с ними случилось, первые часы цепляются за нежизнь, а потом, смирившись, уходят за Лешиком в темную чащу и больше не возвращаются. Он говорит, что там они счастливы. Улыбаются на прощание, чувствуя, что теперь их ждет покой и радость. Все русалки ищут радость, сказал он мне как-то раз, а величайшая радость в том, чтобы закончить это тоскливое существование. Уложив девушку в свободной комнате сруба, Лешик вышел ко мне на крыльцо. Присел на ступеньку рядом и сказал: — Ты посиди с ней. Быстро очнется. Чую, как в ней пламя разгорится. — Хорошо. Она красивая. Лешик глянул на меня. Проворчал низко: — Все они красивые. Пока живые. Иди, Лен. Я оттолкнулась от порога. Обернулась — а Лешика уже и след простыл. Ушел обходить свои владения, проверять, не завелись ли браконьеры. Новенькая пока еще не двигалась. Лежала, уставившись в потолок немигающим взглядом. Хоть и вышла из ледяной воды в стылую осень — ей не холодно. Сложно к этому было привыкнуть первое время: нет ни тепла, ни холода, нет и голода, и жажды. Ничего нет. Даже чувств. Изредка касается сердца жалость и сочувствие, но как новенькие уходят в Навь — все снова пропадает, и я сижу днями и ночами на постели, а иногда иду с Лешиком в лес, и он рассказывает о каждой птичке, каждой травинке, и смутно шевелится в груди что-то, похожее на интерес. Новенькая начала приходить в себя спустя пару часов. Завозилась, сжала плед в кулаках, повернула голову и увидела меня. Дернулась, села, прижалась спиной к стене, вся в комок собралась, вцепившись в свои колени. — Ты кто такая? — выпалила она. — Я — Лена, — спокойно ответила я. — Русалка. Как и ты теперь. Ладонь новенькой слетела к лодыжке, она нервно ощупала ногу. Фыркнула коротким смешком. — Ты еще что-то чувствуешь, — продолжила я, — но это пройдет. Ты умерла. — Черте что, — пробормотала она и кинулась на меня. Я шагнула в сторону. Все, иди, не задерживаю. Все равно вернешься. Новенькая, кутаясь в плед, дико посмотрела на меня. Наверное, мысли услышала. А потом попятилась назад и выбежала из комнаты, хлопнула входная дверь. Выждав, я последовала за ней. Сперва она наткнулась на пруд. Побежала вдоль него. Кричала, звала людей, но лес съедал ее голос. Ходила кругами. Поранилась о хлестнувшую по лицу ветку, но кровь не потекла. Прячась в тени, я шла за ней, тропы сами стелились под ногами, показывая короткий путь. А потом новенькая, заплутав, снова вышла к срубу, заплакала было — да слез не было. Удивленно провела по лицу ладонью и завертела головой. Подумала — и пошла внутрь. Тогда я опять показалась ей. Сев на кровать все в той же комнате, новенькая разглядывала свои руки. Скинув плед, вытянула ноги, потом посмотрела на стопы, вытащила воткнувшуюся короткую ветку и потрогала оставшуюся дырку. Подняла взгляд, но на этот раз не вздрогнула, увидев меня. Почти без эмоций спросила: — Это что? Наркотиками меня опоили? Я подтянула из угла стул и села напротив нее. И заговорила привычно: — Тебя убили. Утопили, если точнее. А женщины, погибшие не своей смертью в воде, перерождаются в русалок. Мы с Лешиком вылавливаем вас в пруду. Он потом провожает в Навь. Там хорошо, там покойно, — повторила я его слова. Порой полночи говорила с новыми девушками. Объясняла, что ни разу не выходила из леса, и не знаю, есть ли другие такие пруды. Уговаривала отпустить все прошлые обиды. Удерживала, не разрешая вернуться к людям, к маме, к ребенку. Но чаще они сдавались быстро: угасали эмоции, смерть вступала в свои права, они помнили прошлую жизнь, но она их больше не волновала, они хотели заново ожить уже в другом теле, с другим сознанием, продолжить бесконечный цикл. Эта лишь кивнула: — Понятно. Я мертва, но недостаточно. Нужно умереть еще раз. — Ты не умрешь, ты переродишься, — поправила я. — А ты что не перерождаешься? — вдруг зло спросила она. Я не нашлась сразу, что ответить. Слишком редко задавали мне этот вопрос. — Я… меня Навь не принимает, — медленно ответила я. — Лешик водил меня, но не вышло. Вспомнилось: он держит меня за руку, и глаза режет свет, а за спиной — черное настолько, что я ощущаю эту тьму, как прикосновение между лопаток, как мазок на голой спине. И Лешик глухо говорит: значит, будем жить. Единственное мое воспоминание. Других нет. Не было никогда, наверное. Навь не приняла меня, но забрала память. — Так может, и меня не примет, — настороженно сказала новенькая. — Пойдем, посидим на дереве, — сказала я. — Сейчас я тебе платье дам… Она молчала. Надела предложенный ей сарафан, и только когда мы, босые, подошли к дубу-исполину, спросила: — Это зачем? — Там думается лучше. Как у Александра Сергеевича, помнишь? — Я только про Муму читала в школе, — пробормотала новенькая. Я полезла первая. По лестнице на толстую ветку. Лестницу сколотил Лешик. Первое время я тосковала у него, смотрела на птиц, и он сделал для меня лестницу, чтобы я смотрела на них с высоты полета. Мне подумалось, что новенькая опять попытается сбежать — и вправду, огня в ней много, раз еще сомневается и не просит скорее отвести ее в Навь, — но она полезла за мной. Опасливо устроилась на ветви, посмотрела вниз. — Как тебя зовут? — спросила я и искоса глянула на нее. — Инесса, — хмуро ответила она. — Дрянь какая… — Вспомнила, как умерла? — Не умерла я, — проворчала она. — Вот же, сижу с тобой, разговариваю. — Ты не дышишь. Не хочешь есть. Тебе не холодно, а с утра на траве иней в последние дни. Она удивленно посмотрела на меня. Открыла рот. Пыталась, наверное, дышать, хотя бы сглотнуть, но только дергала губами и крыльями носа. — Не дышу, — потрясенно подтвердила она. — Так он… он и вправду меня замочил. Где мы? — резко спросила Инесса. — Мне нужно этому уроду в глаза посмотреть. А дальше — плевать, хоть убивайте. Еще раз, — криво усмехнулась она. — Ты мертвая, нельзя, — повторила я заученные от Лешика слова. — Сейчас вернется Лешик, и он проводит тебя в чащу. Ты сойдешь в Навь, и все забудешь. И ты будешь счастлива. Там нет места горю и злобе. — Вот ты и сойди в Навь свою, — огрызнулась Инесса. — А у меня еще дела остались. — Меня Навь не приняла, — напомнила я. — Так попробуй еще раз! Она всплеснула было руками, но начала терять равновесие и снова вцепилась в толстую ветвь дуба. Попробуй еще раз. Легко сказать. Одна я Навь не найду, а Лешик не ведет меня. Боится. — Боится? — услышала Инесса. Какая же странная девушка. Все русалки слышат мысли друг друга, но эта — улавливает особенно точно. Я кивнула. — Или не хочет? — уточнила Инесса. — Он, наверное, специально тебя при себе держит. Что это за жизнь — бобылем в лесу. А так русалка есть, и приласкает, и обогреет, — злорадно улыбнулась она. Я поморщилась. Инесса погрустнела. — Ты как хочешь, Лен, а мне надо выбраться. Он меня два часа бил. Я думала, умру. И он думал, что я умерла, в мешок мусорный с камнями — и в Неву. А я еще живая была, — тише добавила она. — Ты просто не понимаешь. Он обещал с женой расстаться ради меня. Оказалось, соврал. Мне нужно ему в лицо посмотреть. Она подобралась ближе к лестнице и осторожно спустилась вниз. А у меня звенел еще в голове отголосок ее слов, ее страха — даже злости не было, один лишь неизбывный ужас. Они часто рассказывали, как умерли. Кого-то убили, кто-то утонул. И все злились — поначалу на злодейку-жизнь, потом на меня — не пускаю их из леса, злились, пока не приходило спасительное безразличие. А Инесса — боялась. И со страхом этим не хотела покидать жизнь. Я слезла с ветки за ней. Инесса дожидалась меня, опустив взгляд и то наступая на траву — то поднимая ногу. — Ничего не чувствую, — удивилась она. — А как ты умерла? — Не помню, — пожала я плечами. — Помню только, как Навь за спиной осталась. — И тебе не хотелось узнать? — допытывалась она, пока мы возвращались к срубу. — Спросить у Лешика своего. Выйти из леса, узнать. — Нет. Поначалу хотелось, — припомнила я. — Потом стало все равно. Русалка первая появилась. Стало не до своих забот. Тебе скоро тоже станет наплевать. Тебя Навь позовет. Она здесь, рядом. Встав у крыльца, я прикрыла глаза. Чувствовала, как Навь колышется, перетекает вода в мертвой реке, звенит тишина. Я бы, может, и сама могла спуститься. Даже однажды попробовала — но заплутала по лесу и заблудилась, меня нашел Лешик и привел домой. Больше и не пыталась. — Я пойду, — равнодушно сказала Инесса. — Вернусь. Если смогу. Если он меня снова не попытается убить. Она шагнула в дом. Я схватила ее за руку. Она вырвалась и зло посмотрела на меня. Прошипела: — Что ты мне, рыба мороженая, сделаешь? Запрешь? Лешика своего позовешь? Не мешай. Она прошла по всем комнатам, перевернула вверх дном сокровища Лешика — редкие золотые кольца и сережки без пары, схватила короткий нож с деревянной ручкой, залезла в сундук. Не выйдет ведь из леса сама. Лешик не позволит. И когда же она успокоится? Все они успокаиваются рано или поздно. А эта чересчур живая, еще не погибли в ней эмоции. А я была такой? Я была живой хоть когда-то? Не помню. Инесса натянула грубые штаны Лешика и рубаху, взяла его старый, весь в прорехах, плащ. Она чувствовала. Она жила. — Постой, — услышала я словно не свой голос. — Ты одна не выйдешь. Снимай все. Она, прищурившись, глянула на меня. А я, пока не завладела сердцем привычная апатия, подскочила к сундуку, нашла и себе одежду, вывернула ее наизнанку и надела. Инесса, поняв, сделала то же самое. Спрятала нож за пазуху. — Так Лешик — это не Леша, а?.. — Да, — кивнула я и взяла ее за руку. Оглянулась через плечо — и попятилась. Так и вышли из дома — спиной вперед. Я шла наугад. Мы можем хоть неделю блуждать по лесу, хуже нам, мертвым, не будет. Медленно уходили задом наперед. Светлело. И когда кончились сосны, Инесса обернулась и воскликнула: — Все! Вышли на дорогу! Я, не веря, осторожно посмотрела через плечо. И вправду. Дорога. Осторожно ступила на серую поверхность. Асфальт. Как давно я не видела асфальта. И дорога эта такой раньше не была, асфальт лишь у самого города, а здесь — накатанная колея из песка между сосен, вся усеянная пожелтевшими иголками, одна машина едва проезжала, две бы не разъехались, но машин тогда было мало… — Лена, — встряхнула меня за плечи Инесса, — ты что, плачешь? — Нет, — мотнула я головой и коснулась глаз. — Слез же нет. — У тебя просто лицо такое было… Инесса пытливо посмотрела на меня. Я впервые рассмотрела ее глаза: карие, пронзительные, наглые. Такую убить невозможно, она бы дала сдачи. А я? Я была такой? Нет, едва ли… Мы шли пешком. Потом сзади зашумел мотор автомобиля, и я отшатнулась от дороги, встала столбом, боясь ступить на кромку леса — Лешик ведь почувствует. И… и что тогда? Почему коснулся между ребер ужас, присущий лишь живым? Лешик мне никогда плохого не делал. Инесса, обернувшись на звук мотора позади, встряхнула рассыпавшимися по плечам волосами и вытянула руку. Машина, красная, незнакомая, с гладкими линиями, остановилась, и стекло с нашей стороны опустилось. — Девушки, до города? — выкрикнул водитель. Я наклонилась, разглядывая его. Безбородый, светлоглазый. В дутой куртке. — Подбросишь? — спросила Инесса и тут же добавила: — У нас только денег нет. — Сочтемся, — хмыкнул парень. — Садитесь. Вас как зовут? Я — Илья… Меня коснулось дурное предчувствие, но Инесса, ничего не ощутив, забралась на заднее. Я села рядом с ней, хлопнула дверью так, что водитель вздрогнул. Он поправил зеркало заднего вида и посмотрел на нас через него. — Легко одеты, — с сомнением сказал он. — Дачницы? — Ага, — беззаботно ответила Инесса. — Заблудились немного. Подбрось до станции, Илюш? Нас там брат ждет. Машина разгонялась, и лес за окном смазался в грязно-зеленую полосу. Хорошо, что снега еще нет. В снегу ноги увязают. Вот когда бежала по лесу — снега не было, но уже хлюпало под подошвами сапог… Вспомнился вдруг холод промокших ног, испарина на спине под пальто, бешено стучащее сердце, и я схватилась за ручку двери, ища опору, будто могла у меня закружиться голова. А фоном звучали голоса Инессы и водителя: — Серьезно, по грибы? Кончились уже ведь. — Да откуда нам знать. Погуляли, поискали, телефон сел. Всю ночь плутали. — А брат точно ждет? — Ага, Ислам еще с раннего утра приехал, успела ему дозвониться, пока айфон не умер… Какой брат? Не было у меня никогда брата. Мама была и сестра младшая, и вот через лес — самый короткий путь к ним из города, автобусы часто ломались, и мы шли в деревню пешком, потом отогревались чаем с вареньем. Будто чужие картинки в голове. — Лен, — коснулась моей руки Инесса. — Ты в порядке? Я заторможенно глянула на нее, и посторонние видения отступили. Инесса, бледная, с кукольными глазами, смотрела на меня, проступая из молочной пелены незнакомых образов, и я постепенно вынырнула. Так, наверное, ощущают себя новенькие? Под водой еще помнят прошлую жизнь, и она их преследует последней агонией, а стоит оказаться на поверхности — и все блекнет, стирается, становится неважным и ненужным, и стремление одно лишь — окончательно разорвать связь с некогда принадлежавшим им миром и войти в новый. — Замерзла, — мягко сказала Инесса и повернулась к водителю: — Мы с вечера блуждали. Голодные, холодные… — Может, вам врача вызвать сразу? — напрягся водитель, стрельнув взглядом через зеркало. — На станцию. — Не замерзла, — пробормотала я. — Давно уже не мерзну… Больше я не говорила. Уставилась в окно, пока Инесса заполняла эфир помехами — пустые разговоры про грибы и потерянную корзину, про несуществующего брата, и о нем она говорила так жарко, что водитель, наверное, понял: выдумывает. А я никак не могла понять, откуда яркое воспоминание о малиновом варенье из ягод, собранных в своем саду, и крепком, терпком чае. Память ведь меня покинула, осталась в Нави. Лешик ничего не знал обо мне, а я и не спрашивала, быстро погасло любопытство. И почему не могу вспомнить ни одного лица? Я украдкой глянула на Инессу. Может, это ее воспоминания меня охватили. Она ведь еще помнит, как это — быть живой. Водитель высадил нас на автобусной станции. Схватив меня за руку, Инесса кому-то замахала и торопливо потянула за собой. Перед входом в павильон с кассами, кафе, запахом масляных пирогов и дешевого кофе, она оглянулась и проворчала: — Не убил — и ладно. Скользкий тип. Ладно, Лен, пора в город… Денег у нас не было. Инесса, заведя меня в дальний угол станции, придирчиво посмотрела в лицо, поправила мне волосы и велела переодеть куртку — мы так и ехали в одежде наизнанку. — По тебе видно, что ты труп, — резюмировала она. — Белая вся, напуганная… Лена, что случилось? Ты другой мне сначала показалась. Я пожала плечами. Скользнула взглядом по станции, но узнавания больше не было. Кассы стояли под козырьком остановки, маленькие будочки, три штуки, и на двери каждой — навесной замок, чтобы никто не забрался внутрь и не ограбил кассиршу, крупную женщину с густо подведенными глазами. Ты ей — бумажный рубль, она тебе — билет, и надо стоять, ждать с сумкой, потому что присесть негде, и ехать уже не хочется, в городе ждут однокурсники, вечером будут танцы, а мама тоже ждет, и надо хоть на пару часов к ней приехать, чтобы не расстраивалась, и почему она не хочет продать дом и перебраться в город? Глушь ведь… Инесса знала все дороги. Вела вдоль трассы, мимо мчащихся машин, лавировала между людьми. — Как странно, — невольно вырвалось у меня. — Что? — спросила она, не сбавляя хода. — Машины. Много. — Мало, — осадила меня Инесса. — Это же утро. Еще спят люди, воскресенье все-таки. — Раньше было меньше, — пробормотала я. Инесса остановилась. — Так ты что-то помнишь? — удивилась она. — Ты говорила… — Не знаю, — поморщилась я. Отошла в сторону от тротуара, села на корточки у стены высотного дома — домов таких я тоже не видела раньше! Инесса, постояв передо мной, протянула мне руки: — Вставай. Расскажешь по пути. А рассказать — нечего. Все другое. Чужое. И даже воспоминания — вряд ли мои. Все, что у меня есть, — это лес и Лешик, и в лесу мне не страшно, только иногда грустно, но грусть — эмоция живых. В лесу покойно, как в Нави, и не терзает ощущение неправильности мира, мир должен быть другим: тихим, маленьким, без ревущих машин, без людей в странной одежде, не было этого раньше… — Лена, сколько тебе лет? — спросила Инесса на ходу. Свернула в переулок, и я замерла, словно в грудь что-то укололо. Уставилась на здание вдалеке. Какое-то заведение. Широкие ступени, краснеет вывеска на двери, но слов — не различить. — Что это? — спросила я и указала на здание. — Шарага какая-то, — мельком посмотрела за моей рукой Инесса. — Колледж. А что? — Я там была, — сложили мои губы слова, а потом пришло осознание, что именно я произнесла. Ноги сами понесли к ПТУ. Внешне оно осталось прежним, только ступени сменили на новые и облицевали свежей плиткой крыльцо, а в остальном — те же пять этажей, здесь кололи пальцы иголки и шуршала миллиметровая бумага, на станке первокурсницам работать не разрешали, вели лекции о дизайне костюма, а на первом этаже — буфет с булочками и чаем, не крепким, как у мамы, а слабеньким, потому что разливали заварку из одного чана и безжалостно разбавляли водой. Инесса тихо произнесла: — Лена, так ты тут училась? Ты все-таки что-то помнишь? Я, не сумев ничего произнести, кивнула. Зажмурилась. Испугалась. Не хочу помнить. Я умерла, и неживое сопротивляется изменениям. — Пойдем, — выдавила я. — Не хочу… Инесса не стала ни о чем спрашивать. Я старалась больше не смотреть по сторонам. Зачем помнить? Навь меня не принимает, новой жизни у меня никогда не будет, а жалеть оставшуюся вечность я не хочу. Пусть лучше я буду пустой оболочкой без воспоминаний, умеющей только рассказывать девушкам, что они погибли не своей смертью. Умеющей обещать: будет лучше. Лучше, когда ты забудешь все, что делало тебя — тобой. Надолго такта Инессы не хватило. Она принялась рассуждать, что, видимо, в лесу ничего знакомого мне нет, поэтому я и не помню ничего, но в городе… в городе я должна вспомнить свою жизнь, даже то, как умерла. А хочешь, предлагала она, останемся здесь, поищем о тебе информацию? Я мотнула головой. Мертвые не должны надолго оставаться в мире живых. Для нас здесь места нет. — Какая же ты трусиха, — фыркнула Инесса. — Я знаю одну ночлежку, я там волонтерила по молодости, никто не спросит, кто мы и откуда, но пустят пожить. Нам ведь даже еды не надо. Только место найти, где менты не прикопаются. На город опустились сумерки, когда Инесса остановилась возле огромного здания — этажей девять, не меньше. — Вот он, — сказала она, исподлобья глядя на высотку. — На седьмом этаже живет. Ты подожди меня тут, Лен… Что-то в ее тоне заставило меня вздрогнуть. Я торопливо взяла ее за руку. — Я с тобой. Инесса хмуро глянула на меня. Помедлив, согласилась: — Ладно. Все равно его караулить придется. Только… не вмешивайся. Обещаешь? Я отрицательно мотнула головой, но Инесса не стала настаивать. Она набрала на панели на двери код, и металлическая дверь со скрипом отворилась. Мы поднимались по лестнице, и я прислушивалась к себе: не всколыхнутся ли новые воспоминания? Нет, глухо. Коробка лифта, изрисованные неприличными словами стены, щербатые каменные ступени — этого в жизни моей не было. А жизнь — была. Оказывается, она была, и в ней были мама и сестра, учеба, друзья, быть может, даже любовь. Инесса, остановившись пролетом выше седьмого этажа, забралась на подоконник. Я встала рядом. — Что ты ему скажешь? — спросила я, отвлекаясь от раздумий. Еще немного — и я сама захочу остаться в чужом городе, чтобы скитаться целыми днями в попытке вспомнить о себе хоть что-то еще. В лесу Лешика мне это было не нужно: ничто меня не волновало, я бродила пустой оболочкой, и лишние мысли отсекал шорох листьев, спокойствие вековых деревьев, ничто не тревожило. А здесь… здесь вдруг начало казаться важным, будто я — не мертвое тело, а настоящая женщина. Я дотронулась до своего запястья. Холодное и без признаков жизни. Нет, нужно скорее бежать из города. Я этому миру не принадлежу. И даже если я что-то узнаю о себе, живее я не стану. — Не знаю, — после долгой паузы ответила Инесса. — Блин, даже курить не хочется, хотя мы часто тут курили перед тем, как пойти в койку… Что это за жизнь, — разозлилась она. — Ничего не чувствуешь и уже почти ничего не хочешь. — Это не жизнь, — привычно сказала я. — Зазомбировал тебя твой Лешик, — пробормотала Инесса. Из-за сумерек я не понимала, сколько прошло времени. Ход его остановился для меня давно, и лишь восходы и закаты отмеряли условные отрезки, выпавший снег и потекшие ручьи; а в бетонной коробке все смазалось, и я, превратившись в статую, прислушивалась, как открываются двери квартир и гудит лифт, но не могла даже понять, прошел час или несколько минут. — Лена, — вдруг выпалила Инесса. — Он. Она легко спрыгнула с подоконника. Я посмотрела вниз. Лифт, остановившись на седьмом этаже, словно задумался, открывать ли двери, а потом нехотя развел их в стороны, и на лестничную клетку шагнул мужчина — еще молодой, с красивым профилем, в черном пальто. Он, не замечая нас, подошел к двери квартиры и ткнул в замок ключом. — Привет, — выпалила Инесса, в три прыжка спускаясь вниз. Ключ, почти провернувшийся в замке, замер. Я невольно сделала пару шагов по ступенькам. В тусклом желтом свете, как в замедленной съемке старого фильма, мужчина повернул голову, напоролся взглядом на Инессу, и лицо его тут же потеряло всю красоту. Все черты его исказил страх. — Инна?.. — прошептал он. Ключ так и забыл в замке. Уронив руку, заторможенно повернулся, разглядывая Инессу, а она, уперев руки в бока, наверное, смотрела на него с гневом, потому что и он свел брови и стиснул зубы. — Выплыла, — выплюнул он. — Представь себе! — воскликнула она. — Убийца! Ты меня убил! Голос ее сорвался на крик. Меня повлекло по ступеням вниз, хотя я цеплялась за перила, пытаясь удержаться — Инесса просила ведь не вмешиваться; но ее полный силы голос, злость мужчины напротив нее заставляли двигаться, чтобы, оказавшись рядом, сделать… сделать хоть что-то. Спасти. Не дать снова умереть. — О чем ты? — ледяным тоном ответил мужчина. — Опять обдолбалась… все, Инн, не приходи больше… И он снова повернулся к двери, взялся за ключ, и тогда Инесса, зарычав, бросилась на него и сбила с ног. Он отшвырнул ее, словно она ничего не весила — Инесса отлетела к двери напротив, ударилась спиной, но ни звука не слетело с ее губ — боли она больше не чувствовала. Поднявшись, мужчина брезгливо отряхнул пальто и сделал к Инессе шаг. Она, ощерившись, подтянула к себе колени. Глядя снизу вверх, прошипела: — Сука. Кайфуешь от чужой боли, да? Он бы, наверное, пнул ее, но Инесса с удивительной прытью взвилась в воздух, распрямилась пружиной, и я лишь успела сипло выдохнуть: — Нет!.. Качнулась к ней навстречу, но поздно: Инесса выхватила из кармана нож и коротко ткнула им в мужчину. Сперва показалось, что она не попала, хоть и стояла почти вплотную, лишь держала его у лица, угрожая, но в следующий же миг мужчина заорал от боли. А Инесса, хладнокровно вытащив нож из его глазницы, опустила руку и ткнула еще пару раз — в живот. Оцепенев, я наблюдала, как она, закончив, отпускает рукоять ножа и толкает мужчину в плечо. Он, рухнув, уже не кричал. Хватал ртом воздух, и ладони его метались от глаза — к животу, а потом он стих. Инесса равнодушно посмотрела на него в последний раз и повернулась ко мне. — Все, закончили. Пошли в твою Навь, Правь, кривь, пофиг уже… Я, застыв, глядела в ее лицо, покрытое брызгами крови, и не могла сделать ни шага. Смерть, настоящая, всамделишная, коснулась меня и отвергла, забрала незнакомого мужчину, а меня так и оставила на переправе — ни в одну, ни в другую сторону не пуская. Я заставила себя отвести взгляд от ожесточившегося лица Инессы, но наткнулась на мертвого мужчину. Услышала, как за дверью соседней квартиры шаркают шаги. Инесса тоже услышала. Она схватила меня за руку и потащила по лестнице вниз. Я больше не думала и не вспоминала. Стояла рядом, пока Инесса в подворотне торопливо и дергано смывала кровь с лица грязным подтаявшим снегом, бездумно шла за ней, пока он нервно говорила, что сделала все правильно, что это — справедливость, и ждала вместе с ней зеленого сигнала светофора, пока она переступала с ноги на ногу и тревожно оглядывалась. Легче стало, когда вновь посветлело, и мы уже шли вдоль дороги к лесу. — Инесса, — заговорила я впервые за несколько часов, — ты убила его. — И что? — вяло ответила она, словно ее начало захватывать ватное забытье леса. — Убила, — повторила я. Инесса резко остановилась. Я, машинально сделав пару шагов, тоже встала и обернулась на нее. Инесса, сжав губы в нитку, скрестила руки на груди, словно защищаясь. С вызовом произнесла: — А он меня не убил? Он первый начал. Знал, как меня бесит имя Инна, и все равно звал только так. Кормил завтраками: уйду от жены, будем счастливы. Я, может, и не одна у него была. У него даже денег особо не было, — нервно хохотнула она, — и что я в нем нашла, а? Он подобрал меня, несчастную дурочку, и навешал на уши лапши про любовь! И что, мне после этого надо было покорно в твою Навь спуститься и надеяться, что в следующей жизни меня не утопит очередной ублюдок? — она сорвалась на крик. Я закрыла глаза. Гнев ее, жалость к себе, отчаяние волнами давили на меня, и в голове скакали ее мысли, словно через решето: красивый но чужой а может получится какая же я дрянь бедная женщина но я же лучше я его люблю он меня любит пусть она его отпустит он злится потому что тоже устал. Я зажала уши руками. Инесса, приблизившись, взяла мои запястья, заставила опустить ладони и уже спокойно, почти тепло сказала: — Да ладно тебе, Лен. Он заслужил. Я тоже, может, заслужила. Не знаю. А ты что-то еще вспомнила?.. — вдруг спросила она. Я посмотрела на лес. Вызвала в памяти те картинки с малиновым вареньем и чаем, тропу, сужающуюся под ногами, и услышала загнанное дыхание, стук сердца, скрип деревьев, увидела темноту… — Д-да, — с трудом произнесла я короткое слово. — Вспомнила. И побежала прочь от воспоминаний — в лес. Лешик нас уже встречал. Пришел короткими тропами, ими же и провел к избе. Бурчал, что негоже прятаться от него, не положено, чтобы русалка убивала. Он сам понял, что Инесса совершила, но не винил. Пробормотал только, что Навь взволнована, и незачем было… — Как это — незачем? — весело перебила его Инесса. — Какая радость, если не отомстила своему убийце? Да, Лен? — Не знаю, — пробормотала я. Лешик посмотрел на меня, но ничего не сказал. Инесса больше не сопротивлялась. Страха в ней не было. Я издалека смотрела, как они идут с Лешиком рука об руку, и их силуэты тают во мраке. От близости Нави кружилась голова. Почему она не приняла меня? Может, потому, что я все забыла? Я силилась вспомнить то, что тревожило еще вчера, но смутно почувствовала лишь короткую вспышку радости от глотка горячего чая и сладость на языке — может, от конфет или меда. Не знаю. Пропало. Я посмотрела вниз. И тропа. Тропа, становящаяся все уже, и корень дерева, попавшийся под ногу, словно кто-то подножку подставил — и вот я уже лечу на землю, прямо в грязь в своем нарядном ярко-красном пальто. Я вцепилась в эту картинку, но она растаяла, как дым. Ничего. Пустота. А еще — умиротворение. Там, где Навь, там покойно… Лешик вышел из темноты. Глянул на меня с непонятным выражением. Но спросил буднично: — Пойдем? — Пойдем. Мы вернулись в избу. Пруд стоял спокойный — новая гостья еще не спешила к нам. Лешик, угловатый, ссутулившийся, развел огонь в очаге и присел перед ним на корточки, вытянув ладони. Я, устроившись в кресле за ним, спросила: — Тебе не было одиноко без меня? Он, помедлив, ответил, точно проскрипел: — Было. Я притянула ноги к себе и обняла колени. Уже избавившись от тяжелой одежды, я вернулась в свое платье, давно уже не белое, и не ощущала ни холода, ни жара. Я вспомнила, что раньше что-то помнила. — Почему я не могу сойти в Навь? — прошептала я. — Инессе там покойно. Я тоже хочу спокойствия. Лучше бы я не знала, что когда-то жила. — Ты помнишь? — оглянулся на меня Лешик. Я покачала головой. Тропинка. Тропинка становится все уже. Лешик, отвернувшись, поворошил кочергой угли. Глухо сказал: — Ты однажды была в Нави. А я тебя вывел. Я вздрогнула — не потому, что мышцы могли сокращаться от удивления, а потому, что все еще знала, как должен вести себя живой. — Зачем? — прошептала я. — Лешик, почему ты не оставил меня? Он молча встал и вышел. Я в оцепенении проговаривала про себя его слова раз за разом. За избой топор ударил полено — Лешик колол дрова. Тропинка. Я тебя вывел. Я вышла следом за Лешиком. Он без устали рубил одно полено за другим, притворяясь человеком, хотя мог бы разорвать любое дерево пополам. Не рассказывает. Я сама тогда узнаю. Нет, мне нельзя. Заблужусь. Навь не пустит. А Инессе тоже нельзя было выходить из леса. Но она не испугалась. Убила человека. Я просто попробую. Я посмотрю. Я же видела, где Лешик провожал Инессу в Навь. Я шла, оглядываясь, хотя Лешик чувствовал меня на каждом клочке леса, и видеть ему меня для этого было не нужно. Но все равно я оглядывалась, и меня медленно брал в свои оковы страх. Я хочу всего лишь спокойствия. Забвения. Разве это много? Показалось, что Навь рядом, но стоило сделать шаг — и она пропала, закрылась от меня. Я продолжила искать. Кружила вокруг одного и того же дерева, ходила вдоль одной и той же коряги, и Навь ускользала, словно я в чем-то провинилась перед ней. Отчаявшись, я упала на колени и заплакала, только слез не было. Даже слез. — Лена, — послышался голос, и на плечо мне опустилась рука. Я не стала сбрасывать ладонь Лешика. Все равно у меня ничего и никого, кроме него, нет. Нельзя его отталкивать, мне с ним коротать ближайшую вечность. Он наклонился ко мне и взял мое лицо в ладони. Я впервые за долгое время посмотрела на него прямо — в желтые глаза. — Неужели ты ничего не помнишь? — спросил он. — Я думал, ты просто привыкла. Я помотала головой. — Помню тропку, — жалобно сказала я. — И она становится все уже и уже, а потом кончается. Лешик помрачнел. Он опустился на колени напротив меня. Меня вдруг словно громом ударило. Он-то все помнит. — Ты, — выпалила я, как совсем недавно выталкивала горячие слова Инесса, — это ты. Ты надо мной колдуешь. Ты что-то со мной сделал, и я из-за тебя ничего не помню. — Лена, — тяжело проскрипел Лешик. — Лена. Я не хотел. Ты знаешь. В самом сердце своем знаешь, что не хотел. — Не хотел — чего?.. — прошептала я. Лешик обнял меня за плечи и притянул к себе. Ни тепла, ни холода, ничего не чувствовала я от его прикосновения. Он вновь повторил мое имя: — Лена. Ты из-за меня заплутала. Я только поиграть хотел. А ты — в болото… и уже не выбралась. Я прижалась щекой к его плечу и зажмурилась. Тропка. Корень дерева, подставивший подножку. И мучительная нехватка воздуха, легкие разрывает. Я так хотела заплакать — по-настоящему, со слезами, разрыдаться от обиды. Лешик ведь со мной всю жизнь, которую я помню, а помню я мало. Какая радость, если не отомстила своему убийце? А даже если бы я и могла отомстить ему, то разве принесло бы мне это мир? — Не хотел убивать, — пророкотал Лешик. — Потому и забрал из Нави. Думал, простишь… А ты уже не та вернулась. Мне показалось, что мир только что разрушился, и в нем нет ничего, только крепкие, как дубовые колодки, объятия Лешика. Я разлепила губы: — Так ты меня дважды убил. — Да. Прости. Пойдем, я тебя провожу… Отпустив, он поднялся на ноги и протянул мне руку. Не веря, я вцепилась в его пальцы и встала. Держа меня за руку, Лешик ступил на тайную тропу, повернулся вокруг оси и указал вперед: — Вот она. Навь. Темная, она клубилась прямо передо мной, словно всегда была здесь, а я ее в упор не видела. Лешик сделал шаг, а я замешкалась. Не поверила, что все горести уйдут, и не буду я больше терзаться, что когда-то жила. А еще… еще Лешик. — Тебе будет одиноко без меня? — спросила я, сжимая его пальцы. Лешик посмотрел на меня глазами столетнего старика — уже не горят желтым огнем, а потускнели и подернулись пеленой. — Иди, Лена, — мягко сказал он и подтолкнул меня в спину. И я пошла. Шаг. За ним другой. Еще шаг. Он отпускает меня. И Навь совсем не черная, как всегда казалось, Навь — ослепляет, как солнце… Еще один шаг. Я оглянулась, но Лешика уже не различила — слишком резало глаза. Моргнув, удивилась ощущению: неприятно. Физически неприятно. Будто живой. И сердце вдруг забилось — радостно, в предвкушении. Тут же кольнул между ребер страх: а что, если я, как все русалки, в следующий же миг вынырну из воды, и все начнется снова? Но Навь звенела, звала. Обещала. Там не покойно. Там хорошо. И я сделала последний шаг навстречу жизни — взамен той, которую у меня украли, взамен той, которую я звала смертью.