Все, кого ты любишь, обратятся в прах

Лука ушел искать колодец, а я — к домам, чтобы сделать привал. Удивительно, как жарко бывает в мире, где ты погибаешь от осколка льда, попавшего в сердце. Трава пожелтела, словно никогда и не бывала зеленой, сочной, полной жизни, и ветер взметал в воздух пыль, забивал песок в глаза. Я поправил мачете на поясе, пониже натянул фуражку, чтобы тень от козырька легла на лицо. Прищурился. Вдалеке виднелись три покосившихся бревенчатых дома с соломой на крышах. Я направился к ним, обошел стороной погребальную яму, угольно-черную, широкую. Здесь, наверное, была раньше оживленная деревня. Много жгли, раз так глубоко копали. Предчувствие обстрела коснулось за минуту до того, как он начался; Лука не верил, что я предугадываю, никто в отряде не верил, а я все равно ощущал — вот сейчас, сейчас посыпется, надо искать укрытие. Как назло — дома слишком далеко, не добежать, да и кто знает, обитаемы ли они — может, замок на двери, и не спрячешься. Я оглянулся — но окопов тоже нет, деревья сухие и истончившиеся, не спасут. А, ладно, я не брезгливый… Я побежал к погребальной яме. И за миг до прыжка в нее, когда уже небо подернулось тьмой, когда я почти услышал свист смертоносных осколков, — тогда я увидел ее. Она стояла поодаль, худая, в белом платье, похожем на ночную сорочку, с длинными распущенными волосами цвета снега с картинок в старых учебниках. Она, не замечая, как сгустился мрак, как резко похолодало, неподвижно застыла, безошибочно глядя на меня. Я, замешкавшись, замер за секунду до прыжка, опасно покачнувшись на краю ямы, и заорал: — Ложись! Обстрел! Дурочка не шевельнулась, нога у меня подвернулась и заскользила по краю ямы, до самого позвоночника прошил холод, и я дернулся было к девушке — но не удержался, рухнул в яму, к старым желтым костям. Времени осталось лишь на то, чтобы спасти себя. Я сжался в комок, зарываясь лицом в пепел, накрыл голову руками, замер в позе эмбриона, и осколки полетели, они падали рядом, втыкались в землю и медленно таяли, свист их не прекращался ни на мгновение, один скользнул вдоль моего тела, но не пробился сквозь плотную куртку. От холода тело прошило крупной дрожью, застучали зубы, а еще безостановочно билась мысль: та дурочка — она укрылась? Нет. Не успела бы. Ее уже нашпиговали осколки, растаяли в ней, превратившись в медленный яд, и нет больше девушки — только безвольное тело, которое скоро угаснет. Свист прекратился. Я приподнялся на коленях, зная, что Королева больше не посылает один обстрел за другим, ей, видимо, не хватает сил, чтобы убить нас всех разом. Вытерев лицо предплечьем, я открыл глаза, посмотрел на черные росчерки пепла на куртке, а из глубины ямы мне беззубо улыбнулся череп. Выбрался быстро. Отряхнулся. Огляделся. Обошел весь пустырь, но тела не нашел. Пропала. Померещилась, наверное. От жары, от холода, от страха. Солнце быстро завладело небом, тучи разошлись, будто и не было ничего, но на траве поблескивали лужицы воды — осколки растаяли. Я, все еще ища девушку взглядом, быстро пошел к домам. Мне нужно отдохнуть. Я не спал почти сутки, а еды у меня вовсе не осталось. Если не восстановить силы, то до дворца Королевы я никогда не дойду. Нас раньше готовили к этому, тренировали отряды, мы представляли, как окружим дворец, ворвемся внутрь, обезглавим Королеву — и тогда заживем. Соорудив походные тенты, медленно продвигались вглубь королевства. Тенты спасали нас от осколков, но Она атаковала раз за разом, пользовалась нашей усталостью, и до дворца дошли лишь десять отрядов, половину мы оставили за спиной — кто-то отравился, кому-то стало плохо от обезвоживания, а иные просто испугались, стали обузой. Мы с Лукой замыкали шествие, как самые юные, а значит — бесполезные. Ведь атака должна быть мгновенной. Такой, чтобы Королева не успела дать отпор. Выжило пять человек. Посрамленные, мы вернулись в город. Исхудавшие, испуганные, рассказывали, как поднялся ледяной смерч, стоило нам шагнуть на ступени дворца, и осколки полились дождем, прорвали тент, руки уже не держали деревянные опоры — и мы уронили его, пытаясь спастись, убежали, как крысы. Мне не было стыдно. Мне было шестнадцать лет, и я не хотел умирать ради счастья всего мира. Но Лука горячился, годами добивался аудиенции у генералов, строил планы, как сравнять дворец с землей, и постепенно он понял: нужно идти в одиночку. Она заметит отряд и атакует его незамедлительно, а у одиночек есть шансы. Но обстрелы стали реже. Сместились к деревням, которые стояли ближе к дворцу, и мы начали забывать, как потеряли сотни товарищей. Мы все, но только не Лука. Нам уже за тридцать, и мы идем к Королеве. С ним вдвоем. Я просто не мог отпустить названного брата на смерть. Я не мог. …Дома оказались жилыми. Одно разбитое окно заботливо прикрыли кружевной занавеской, и стоило мне остановиться рядом, ткань вздрогнула, выдав пугливого наблюдателя. Я взмахнул рукой в приветствии и жестом указал, что хочу войти. Занавеска дрогнула еще раз, а потом отворилась дверь, и я приблизился к порогу. Меня встречала старуха, а я отчего-то надеялся, что это та девушка в белом платье. — Долгих лет, — кивнул я в приветствии, разглядывая хозяйку — словно не в одежде, а старом тряпье, и пахло от нее застарелой мочой. Лицо ее прорезала морщина — улыбка. — Долгих, — проскрипела она в ответ. — Могу я переночевать у вас? Я направляюсь в дворец убивать Королеву. Она кивнула — буднично, ничуть не удивившись, словно каждый день на постой просились будущие убийцы, — и посторонилась. Дом у нее, вопреки моим ожиданиям, был чистым, без неприятных запахов. Старуха провела меня на кухню, молча поставила чайник и с грохотом открыла подвал. Я ждал вопросов, но старуха совсем не интересовалась моим путешествием. Тогда я заговорил первым: — Мы с другом решили попробовать залезть вдвоем во дворец. Может, она нас не заметит. Один ее отвлечет, а второй убьет. И не будет больше обстрелов. Не будет горя. Старуха с трудом открыла банку смородинового варенья, наложила столовой ложкой в пиалу. Нарезав хлеб крупными ломтями, она села напротив и тускло посмотрела на меня. Я передумал что-то ей рассказывать. Спросил лишь напоследок: — А где живет девушка? Молодая, со светлыми волосами. В белом платье. Старуха оглянулась на засвистевший чайник. Его свист совсем не походил на свист осколков во время обстрела, и все же у меня по спине пробежали мурашки. Налив кипяток в заварочный чайник, старуха снова села. В дальней комнате мяукнул кот, и она, наклонившись, собрав пальцы щепотью, позвала его: — Кис-кис-кис… Рыжим вихрем на кухню пробежал кот и явно натренированным движением прыгнул старухе на колени. Она, медленно гладя его, сказала: — Нет у нас молодых. Давно нет. И оглянулась туда, откуда пришел кот. Мне стало не по себе. Я вспомнил о Луке. Не сомневался, что он ушел от обстрела, нашел, где укрыться. Вопрос лишь в том, придет он до темноты или нет. Мы условились встретиться в деревне, а с утра двинуться снова в путь. Съев почти весь хлеб с вареньем и выпив две кружки чая, я попросил старуху постелить мне на полу. — С сыном будешь спать, — глухо сказала она и пошла в комнату, облюбованную котом. Он — за ней. И я следом. Ничего другого не оставалось. Воды, чтобы ополоснуть лицо, я не стал просить — Лука найдет колодец и принесет воду, незачем тратить драгоценные запасы старухи. Впрочем, раз у нее сын, то он наверняка каждый день ходит к колодцу… Окно комнаты скрывала темная ткань, и света, проникающего из коридора, едва хватило, чтобы рассмотреть нагромождение кровати, стола, стула, шкафа. Пространства для жизни в комнатушке совсем не было, а пахло сухими полевыми травами. Прищурившись, я разглядел их, разложенные для сушки, на столе. Краем глаза я вдруг зацепился за движение и вздрогнул, ладонь легла на мачете, но тут же расслабился: на постели, мерно дыша, лежал человек. Понизив голос, я спросил: — Сын? Старуха не ответила. Подойдя к кровати, она взялась за простыню в ногах сына и глухо сказала: — Помоги на пол положить. — Я сам лягу на пол, — возразил я. Старуха, оглянувшись на меня, повторила: — Помоги. Я нерешительно приблизился к изголовью и заглянул в лицо ее сына. Он не спал. Лежал с открытыми глазами, сложив руки на груди, и смотрел в потолок. Не пошевелился, не заинтересовался происходящим, хотя старуха нетерпеливо натянула простыню со своей стороны. — Он… он ранен? Осколком? — догадался я. Старуха крепче сжала простыню. — Не надо, — попросил я. — Ему все равно, — угрюмо ответила она. — Нет, пожалуйста. Не надо. Пусть он лежит. Неважно, что он не ощущает больше ничего, пусть ему будет комфортно. Пожалуйста. Я знал, что он все еще живой, я знал, и все равно не хотел ложиться в его постель, словно это был гроб, холодный от покойника. Старуха медленно опустила руки. — Как ты убьешь Королеву? — спросила она, исподлобья уставившись на меня. — Отрублю голову. Она взглянула на сына, и мне померещилась нежность в ее изможденном, древнем лице. Устроившись на полу, я не сразу заснул. Сначала прислушивался к дыханию сына старухи. Легкие у него свистели, будто в него попало стальное лезвие, а не кусочек льда, сразу же растаявший, не причинивший ни малейшего вреда плоти, только его духу. Потом в комнату пришел кот, принюхался ко мне, щекотно ткнулся мордой в щеку и легко вскочил на кровать. Мне подумалось, что если старуха умрет раньше своего сына, то кот, оголодав, обглодает его лицо. — Кыш, — тихо сказал я. — Пош-шел… Кот, уютно устроившись на впалой груди сына, затих. Я закрыл глаза и повернулся к кровати спиной. Лука все еще не пришел. А та девушка… Она попросту пропала. Но я ее видел. Это не мираж. Я запомнил ее глаза — светло-голубые, едва заметные на белой коже. Ее волосы — цвета инея со старых картин. Ее платье — белое, чуть ниже колен, и ее тонкие щиколотки, а вот была ли на ней обувь?.. Я слишком резко упал в яму и не успел рассмотреть. Детали ускользали. Но ее взгляд — пронзительный, без капли страха, устремленный прямо на меня, — я запомнил. Проснулся я от открывшейся со скрипом двери, от голоса Луки, весело говорившего со старухой. Приподнявшись на локтях, потерявший счет времени из-за темноты в комнате, я потряс головой, приходя в себя. Взглянул на кровать — грудь старушечьего сына все еще вздымалась. Все еще живой. Потерев глаза, я встал и направился на голоса. Теперь старуха кормила Луку. Она все так же молчала, а он, набивая рот хлебом, взахлеб и невнятно говорил, как хороша ледяная колодезная вода, как он по ниточке прошел, укрываясь от обстрела за поваленным забором чьего-то сада, интересно, будет ли плодоносить в этом году яблоня, и кстати, вы знаете, что на окраине уже поспела земляника?.. Старуха смотрела в одну точку, не слушая, но Луку это не смущало. Заметив меня, он широко улыбнулся. Один зуб у него был словно по косой спилен — обломал еще в отрочестве. — Привет, — сказал он, улыбаясь, — я знал, что тебя не заденет. — Я тоже. Про тебя знал, — сказал я в ответ. Улыбка Луки, сияющая, теплая, могла, казалось, растопить любой осколок льда. Он никогда не унывал. Поднимался, отряхивался, боролся. Не то что я. Мне уже ничего не надо, пропало юношеское желание жить, и порой я думал, что мне следовало остаться во дворце вместе со всеми. Стояла ночь, и Лука лег со мной на пол в комнате. Бормотал перед сном, что идти всего ничего, и удивительно, как справляется старуха с хозяйством. — Наверное, она ради сына держится, — тихо сказал он. — А ты не встречал больше никого? — невпопад спросил я. — Где? По пути? Нет, пусто. Даже собак нет. Вымершая земля. Мы это исправим. Я, может, даже немного ему поверил. Утром, позавтракав все тем же хлебом с вареньем, мы стали собираться в путь. Краем глаза я заметил, как старуха, усадив сына в постели, осторожно вливает ему в рот чай, кладет ложку варенья. Лука, не постеснявшись, подошел к комнате и, облокотившись на дверной косяк, уверенно сказал: — Когда Королева умрет — все исцелятся. И ваш сын тоже. Старуха даже не обернулась. Но когда мы, попрощавшись, обулись и почти ушли, она тяжелым шагом поспешила к нам и сунула с собой сверток — буханки три хлеба на ощупь. Я поблагодарил ее. По пути из деревни я оглядывался и высматривал девушку в белом платье, хотя почти убедил себя, что она мне привиделась. Я спросил Луку: — Зачем ты дал ей надежду? — А как жить без надежды? — отозвался Лука. — И я ведь не обманул ее. Я знаю, что вместе со смертью Королевы развеются все ее чары. — И мертвые оживут? — сыронизировал я. Лука с укором взглянул на меня. Мы вышли на дорогу и разделились. Изредка я доставал карту, вглядывался в заросшие травой развилки и выбирал путь почти наугад. Мы с ним точно встретимся — или на закате дня, или у дворца, наши дороги сойдутся в одну точку, вот только в одиночестве я начинал дичать. Закрадывались плохие мысли. О том, что мы найдем только смерть — это и так понятно; но я бы не хотел медленно умирать. Пусть раненым осколком уже нет дела до собственной участи, но боль от голода, от жажды они, я уверен, чувствуют, и страданий я отчаянно хотел избежать. Когда я пробовал завести беседу об этом с Лукой, он отмахивался — мы не умрем. Я думаю, он тоже боялся смерти, боялся настолько, что не мог даже говорить о ней. Сегодня повезло: после заката Лука, разведя костер, ждал меня у границы леса. Я присел рядом с ним и машинально протянул ладони к огню, хоть и страдал от духоты. Зазвенели рядом комары, не унимавшиеся ни в какую погоду, Лука, зачистив ветку, поджаривал хлеб и вяленое мясо. Достав точильный камень, я доводил лезвие мачете до идеальной остроты. Краем глаза я вдруг заметил среди деревьев что-то белое и, тут же подняв голову, уставился вперед. Нет. Показалось. — Отойду, — сказал я, и голос подвел — дал хрипотцы. Я пошел, убирая ветви деревьев в стороны, вглубь. Искал ее, силился среди стремительно темнеющей чащи разглядеть белое платье, но ее не было. Я оглянулся. Огонь был едва виден. Хватит. Нет ее. И все-таки я немного постоял, скребя ногтем сухую кору, ожидая, что она вновь покажется. Когда я вернулся, Лука спросил: — Ты думаешь, они еще там? У ступеней? Я не сразу понял — не захотел понять. Неторопливо сел и начал есть. Да, там, у ступеней дворца, остался мой отец. Лука скорбел по нему вместе со мной, как по собственному, которого никогда не знал. Рос, как трава под ногами, никому не нужный, кроме командиров, и сдружился со мной, знавшим родительскую любовь. Отчаянно полюбил и моего отца, сочувствовавшего мальчишке, и убивался по нему долгие месяцы. Мне иногда кажется, что весь этот поход он затеял лишь для того, чтобы отомстить за его смерть. Это я должен был строить планы мести Королеве, а на деле лишь радовался, что все еще жив. — Много лет прошло, — заговорил я. — Не живет же она рядом с разлагающимися трупами. На такой жаре. — Во дворце было холодно, — напомнил Лука. — Я забыл, — соврал я. Ночью спали по очереди: ждали обстрел. Но Королева не спешила атаковать, словно берегла силы для самой мощной атаки. А утром, наскоро перекусив, мы опять разошлись. Пара дней пролетели без атак. Зато на третий, когда мы с Лукой, осмелев, вместе шли по дороге днем, у меня пробежала знакомая дрожь по спине. Я схватил его за руку, в отчаянии оглядываясь. — Ложись! — крикнул я и толкнул его, чтобы он не успел ничего сделать. Едва Лука рухнул, я приземлился на него сверху, накрывая его голову, пряча его под собой. Он хочет жить, он должен выжить, а я уже ничего не хочу, чем ближе дворец — тем меньше во мне жизни. Стало сумрачно. Я натянул на загривок куртку, прикрыл голову фуражкой голову. Лука бился подо мной, кричал: — Слезь! Слезь, заденет! Добежим до… До леса мы бы не добежали, да и чем ближе к дворцу — тем меньше деревьев оставалось, лежали высохшие стволы вповалку, клонились к земле тонкие ветви кустарников. Я напряг все мышцы, чтобы не пустить Луку, не дать ему выскользнуть, надавил всей массой и, рискованно оголив кисть руки, вдавил его лицом в песок. А потом началось. Я всем телом ощущал, как дрожал Лука. Пережив обстрел, он всегда хорохорился, а во время него — смертельно боялся, даже, наверное, молился про себя, чтобы не задело. Я, съежившись на нем, вслушивался в свист и считал секунды. Дрожь Луки передалась и мне. Стихло. Я, не слишком доверяя тишине, лишь немного приподнял голову, чтобы убедиться, что небо посветлело, а вместо неба уткнулся взглядом в белое платье — чуть поодаль, на расстоянии десятка шагов. Все такая же белоснежная, словно покрытая инеем. Она стояла и смотрела на меня. — Больше так не делай, — рявкнул Лука и толкнул так, что я, перекатившись, слетел с него. Торопливо поднялся на локтях и посмотрел на нее — но ее уже не было. Опять пропала. Я так и не увидел, была ли на ней обувь. Лука, сев, отряхивался. Взъерошил волосы, чихнул, надел фуражку. Обиженно глянул на меня. — Не было времени подумать, — криво усмехнулся я. — Прости. — Не прощу, — сердито ответил он, — я не хочу жить с мыслью, что из-за меня лучший друг погиб! — Не из-за тебя, — поправил я. — Из-за Королевы. Так что, идем? Стало ясно, что девушка с самого первого появления мне мерещилась. Ей некуда было спрятаться на пустыре за долю мгновения. К дворцу мы подошли в темноте. Сначала долго обходили его кругом, присматриваясь к забору, к окнам и дверям, строили шепотом планы, с какой стороны пробраться. Опять решили разделиться, и я долго шипел, что теперь нужно держаться вместе, она застанет нас врасплох и убьет по одному, но Лука наотрез отказывался. — Я появлюсь прямо перед ней, отвлеку внимание, а ты — руби голову, — твердил он. — Подашь мне знак. Уронишь что-нибудь, я пойму. Я услышу. И выскочу. Я помню, какой он внутри, — заверил он меня. — Ты мне прямо сейчас врешь, — процедил я. — Не вру. Лука взял мою руку и посмотрел в глаза, но в темноте я почти ничего не увидел. Сдавшись, я полез через забор. С трудом зацепился за высоко расположенную железную перекладину, подтянулся, перемахнул. Лука, как по канату, залез по вертикальным балкам, ловко соскочил и замер, разглядывая дворец, будто он мог оказаться другим изнутри двора. Я тоже смотрел. Я запомнил его другим. В прошлый раз он казался больше. А теперь — лишь два этажа и высокая крыша, окна слабо светятся голубым цветом, как лед, а больше — ни единого признака жизни. И чем ближе подходишь — тем холоднее становится. Мы остановились у двери для прислуги — будто у Королевы когда-то была прислуга; и Лука, вооружившись отмычками, быстро и бесшумно вскрыл замок. Распахнув дверь, он отвесил шутливый поклон: — Только после вас. Хмыкнув, я шагнул внутрь. Сначала будто ослеп: так темно там было. Потом на ощупь различил какие-то ящики, едва не расчихался от пыли. Нашел еще одну дверь и, прислушавшись, тихонько ее отворил. Стало светлее, только свет — мертвенный, синеватый. Я поднял голову к люстрам. Огонь не горел, зато светились вместо него кусочки льда. Лука, незаметно подойдя ближе, встал за моим плечом и прошептал: — Как она заставляет лед светиться? — А как она заставляет людей терять волю к жизни? — ответил я. Мы разделились, и на сердце у меня стало тяжело. Словно я прощался с ним навсегда, хотя он, улыбаясь, не сказал ни “пока”, ни “до свидания”, лишь — “скоро увидимся”. Пройдя по коридору вдоль череды дверей, опасливо выглядывая из-за каждого угла, я никак не мог узнать дворец. Да, я был лишь у парадной двери, выглядывал из-за чужих спин, разглядел лишь огромную лестницу и стоящий идолом на ее вершине трон, но мне казалось, что я должен был запомнить бордовый ковер, этот мертвый, ледяной свет. Я узнал лишь холод. Во дворце было так холодно, что я едва не стучал зубами. Кожа мигом покрылась мурашками, пальцы с трудом гнулись. Я вытащил мачете из ножен и сжал рукоять. Если рука онемеет — то пусть с оружием в кулаке. Поблуждав коридорами, я поднялся на второй этаж. Почти без труда нашел балкон, встал между тяжелыми балюстрадами. Выдохнул и заставил себя посмотреть вниз. Одновременно стрельнули и радость, и ужас. Подо мной был трон изо льда. Я вцепился в перила балкона, крупно дрожа от холода. Ног я уже не чувствовал. Там была Она — Королева. Она сидела неподвижно, положив руки на подлокотники, держала спину прямо, не облокачиваясь на спинку трона, и вокруг нее стояли глыбы льда, смотрели вверх опасными острыми пиками. Волосы цвета снега венчала корона — тяжелая, даже с первого взгляда неприподъемная для такой тонкой шеи. Сердце забилось быстрее. Если прямо сейчас прыгнуть, выставив мачете, то я ее раню, и если повезет — смертельно. Я ее… Едва уловимо скрипнула где-то впереди паркетная доска, и я перевел взгляд. Лука, стоя напротив меня, на таком же балкончике, мимолетно улыбнулся и легко забрался на перила, держась за балюстраду. Я мотнул головой — нет, нет, не вздумай! Изо рта моего вырвалось облачко пара. Я вновь опустил взгляд, а она… она подняла голову, уставившись прямо мне в глаза. Я застыл, глупо думая, что корона держится, как приклеенная. Она улыбнулась, и в тот же миг Лука с грохотом спрыгнул, вскрикнул от боли. Мы с Королевой больше не смотрели друг на друга — оба глядели на Луку. Он, прихрамывая, улыбаясь уже не весело, а скалясь по-звериному, шел к Королеве. — Все, — выдохнул он, встав перед ней и одним движением освободил мачете из ножен. — Твое правление окончено. — Еще нет, — ответила она — словно льдинки прозвенели. И я ничего не успел. Я не успел даже двинуться, а в груди Луки уже торчала взявшаяся из ниоткуда глыба льда. Она пробила в нем дыру, текла кровь, и один миг он держался на ногах, а потом упал на колени, упал лицом вперед. Я, оцепенев, не понимая, как она всадила лед ему в грудь одним движением мысли, смотрел, как под ним растекается пятно густой багровой крови. В ушах звенело. Но я еще не лежал с пробитой грудью. Лука. Он должен был выжить. Или хотя бы умереть вторым. Закричав, я перемахнул через перила, уже не заботясь, упаду я на ледяную пику или пол. Рухнув, застонал от боли в плече, в спине, но пополз, встал. На коленях подполз к Луке и хотел тронуть его, перевернуть, но руки замерли над ним, боясь коснуться мертвого тела. Меня не заботила Королева, восседающая на троне за моей спиной, я не боялся умереть, но вот тронуть его — не мог. Подняв невидящий взгляд, я оторопел. Там, внизу лестницы, спускающейся от трона, лежали они все. Все, кто погиб в первую атаку, и где-то среди них — мой отец. Она похоронила их под толстой коркой синего льда. У меня выбило воздух из легких. Я обернулся к Королеве, чувствуя, как замерзают на ресницах слезы. — Ты! — выкрикнул я. — Ты убила их всех! Убей и меня! Королева наклонилась, поставив локти на колени, и внимательно взглянула на меня. Посмотрела прозрачно-голубыми глазами, вся белая — от кожи и волос до платья, украшенного хрусталем, как слезами. — Думаешь, я не хочу умереть, Кай? — вкрадчиво спросила она. Я покачнулся — а может, это мир вокруг меня потерял равновесие. Ее слова словно обожгли меня. Кай. Давно меня так никто не называл — коротким именем, даже Лука. — Думаешь, я не хочу уйти из мира, где не осталось радости, где мне негде ее взять? — сорвалась она. — Так не убивайте людей, — осипнув, прошептал я. — Не нужно было убивать их… Я оттолкнулся ладонью от пола, пытаясь встать. Удалось со второй попытки. Боль растекалась в левой лодыжке, взрывалась в пояснице. Мачете. Где мачете? Я огляделся. — Герда, подай ему нож, — велела Королева, и я напоролся на ее ледяной взгляд. И запоздало посмотрел в сторону — туда, где из-за тяжелой бархатной занавески выходила она. В белом платье. Точь-в-точь похожая на Королеву, только моложе. Она, не взглянув на меня, подняла мачете, улетевшее за трон после моего сумасбродного прыжка, в пару шагов оказалась по правую руку от Королевы и протянула мне мачете. Я не двигался. Смотрел на нее. Померещилась. — Бери, — приказала Королева. — Бери и попробуй меня убить. Голос ее действовал на меня гипнотически. Я, все еще надеясь поймать взгляд девушки, в два болезненных шага подошел к ней и забрал оружие. Теперь, чтобы снести Королеве голову, мне достаточно было протянуть руку. Она посмотрела на меня с насмешкой: — И сколько еще ждать, пока ты решишься? Я перевел взгляд на Луку. Вся его куртка — то, что от нее осталось, — покрылась алым. Глыба и не думала таять. Она пробила его грудь, сломав все ребра, уничтожив его. Другие погибали от осколков, кравших радость, убивающих волю, а он погиб самим собой и, наверное, даже не успел испугаться — так быстро все случилось. И я могу отомстить за него. Я могу убить Королеву, пока она думает, что мне это не под силу. — Только я не погибну, — сказала она, словно услышав мои мысли. — Мира без Королевы нет. Мое место займет другая. И все повторится. Все бесконечно повторяется. Избавь меня от мучений, Кай. Избавь от этого бесконечного, пустого холода. Каждый раз повторяется… Я выдохнул. Каждый раз повторяется. Кай. А она — Герда. Которая пытается спасти. Предупредить. Хотя бы не пустить, заставить заплутать в лесу или погибнуть под обстрелом, пока я буду смотреть на нее. Тысячи Каев и Герд, и у каждого — своя Королева. — Ничего не повторится, — хрипло сказал я и посмотрел на Королеву в упор. — Некому занять твое место. И через вспышку боли в груди я замахнулся, обрушил на нее лезвие, и голова слетела с плеч. Я стоял ни жив ни мертв. Корона, звякнув, упала рядом с троном, а голова покатилась по ступеням вниз с глухим звуком. Тело не кровоточило. В ней даже кровь превратилась в лед. Руки стали слишком тяжелыми, и я опустил их, уронил мачете. Посмотрел на Герду. Тихо спросил: — Так кто ты? Ее прислужница? Пленница? Ты настоящая вообще? Говорить умеешь? Голос мой сорвался на крик. Девушка, не шелохнувшись, разомкнула губы и ответила: — Умею. Мир начал таять. Глыба льда в груди Луки заблестела, словно под лучами солнца, с потолка медленно зазвенела по полу капель. Даже корона, кажется, стала меньше размером, под ней растекалась лужица воды. Герда, присев на корточки, подняла ее и покрутила в руках. — Тебе не кажется, что я на нее похожа? — спросила она. — Я только сейчас это поняла. Хотя была рядом будто всю жизнь и чего-то ждала… — Герда, — выдавил я, охваченный тем самым предчувствием — предчувствием обстрела. — Герда, нет, ты совсем другая, пойдем… Она поднялась, держа корону в руках. Я сделал к ней шаг, но поскользнулся на растаявшем льду, и едва не упал спиной назад. А Герда надела корону и улыбнулась мне: — Все будет по-другому. Ты прав. Ничего не повторится. Не бойся, Кай. И сделав шаг к трону, она без всякого пиетета, без ненависти, впрочем, тоже, столкнула с него тело Королевы и села сама. Посмотрела на меня, поправила корону, идеально подошедшую ей. — Для тебя ничего не повторится, Кай, — вновь пообещала она. И боль не пришла — боли почему-то не было. Просто не получилось сделать вдох. Я опустил взгляд, но увидел только лед. Осторожно, чтобы он не выскользнул из груди, я опустился на колени, но стало темно, и я завалился на бок, на Луку, с такой же пробитой клеткой ребер. Над деревнями впервые за долгие годы пошел снег.