try again

«твои руки покрыты лаской, словно глазурью покрывает с любовью пекарь имбирные пряники. ты – это детские сказки. ты – ожидание праздника в пластиковых коронах. это все, что я помню. это все, что я сохраню о тебе в своей памяти». [c] дзеси икита

«Ни одна история не должна плохо заканчиваться. Это то, что я понял, когда начал жить в другом месте, дышать другим воздухом, смотреть на другое небо, изучать других людей. Не тебя. Их лица – веселые и безрадостные, повседневные и обескураженные, всякий раз разные – однажды могли бы стать мне родными. Я вижу, учу и запоминаю, мне это нравится. Это делает меня мной, это делает меня живым. Хоть и дни кажутся одинаковыми, на самом деле, они многому учат меня. Пускай со мной будет счастье или глубокая скорбь – не имеет значения – эти дни, томные и монохромные, всегда будут со мной. И вот, чему я научился. Я просыпаюсь с утра, и мне хочется жить дальше. Продолжать творить свою историю, поглядывать на часы, радоваться тому, что мое тело – безболезненно, оно не предает меня, оно помогает мне оставаться здесь; мое сердце работает в прежнем, нормальном, здоровом темпе, и я только временами слышу, как неспокойно оно колотится по ночам, во время всех этих клинических бессонниц. Я не знаю, что будет завтра, я не знаю, но послушай (слышишь?), послушай меня. Есть что-то больнее, чем это – я понимаю, я вижу; сомнений нет – мы не страдаем друг из-за друга, потому что жизнь все еще течет в наших жилах, потому что мы дышим и получаем все эти удары и пули наотмашь, потому что мы еще настрадаемся вдоволь – нам будет из-за чего пострадать. Пускай мое послание не омрачит твой день – ты знаешь, я этого не хочу. Я помню все, что у нас было, все эти мелочи, которые впоследствии сложились в нечто большее и навсегда отпечатались в моей жизни, – я сплю и вижу это, я просыпаюсь, и эти кадры смазано мелькают у меня перед глазами. И я люблю тебя. Ты даже представить себе не можешь, как сильно я люблю тебя. Я никогда не говорил об этом, но черт, я люблю твою улыбку, я люблю то, как пахнет твоя одежда и кожа, как блестят твои глаза, когда ты сообщаешь мне что-то важное; и я больше всего на свете люблю говорить об этом в настоящем времени. Это чувствуется так, будто я нарушаю какой-то очень важный запрет. Но запретов нет. Запреты – мы. И я понял, я понял (как же это было легко!) – ни одна история не должна плохо заканчиваться. В мире столько грустных вещей. И как же сильно я не хочу, чтобы мы превратились в одну из них. Вот чему я научился, мой вечно счастливый хен. Посмотри. Я пишу это, и строки размываются от слез. Я пишу это с замершими конечностями, комком нестерпимой боли где-то в горле и ужасной головной болью, но я пишу. Я продолжаю писать. Зима наконец заканчивается – это самое радостное, что я только мог представить. Больше не будет этого жуткого холода, мороза по коже, помех, белого шума. Послушай, пожалуйста. Даже весна, даже самое жаркое лето меня не согреет отныне, но это не имеет значения. О себе я сам позабочусь. Я как-то выберусь, обещаю. И ты пообещай. Хотя бы мысленно. Вот чему я научился. Мы не закончимся плохо. Не в этой жизни.

С трепетной, болезненной и безграничной любовью. Донхек».

Минхену так хочется сделать из этого письма самокрутку и просто скурить, развеять пепел по ветру родного Ульджина, такого разломанного и несчастного, города-призрака, города-мальчика, оставшегося без смысла. И не важно, к чему относится этот смысл. От нервов Минхен так сильно измял листок в руках, что прежние строки как-то совсем исказились – словно и не похожи на себя; но слова все те же – искренние, нужные, его. И почерк, вроде бы, тоже его – такой же несуразный и все еще по-детски смешной. Минхена пробивает на тихий тоскливый смешок – без сомнения, Донхек писал. А кто еще. Он разворачивает листок примерно в двадцатый раз за неделю, когда его замерзшие руки упираются в железные перила балкона, и просто читает. Снова и снова. Хоть и заучил уже наизусть. Ну точно, точно Донхек писал. Даже не верится. Сколько же ему понадобилось времени, чтобы решиться? Минхена выворачивает наизнанку. Он думает, что это нормально. Его постель пахнет морем и свежестью, в его комнате – одиночество; ирреальное, как будто его здесь и не должно быть. Как же много Минхен не успел сделать. Как несправедливо и ужасающе много. Но самое страшное, что в своем письме Донхек ни разу не сказал: «Приезжай». Или: «Я так жду тебя, мне так жутко тебя не хватает». А может, уже не ждет? Может, время вылечило, как говорят? Минхен не может собрать свои вещи. Он не может просто взять и уйти. Хочется поджечь этот дом и себя вместе с ним, все изнутри сломать, уничтожить. Невыносимо. А повседневность – плавная, вязкая, как карамель. И в ней, на самом деле, так много хорошего, только оно бесполезно проходит мимо. Минхен слышит, как тикают часы. А может, это только у него в голове? «Я люблю тебя», – тик, так, тик, так; вдох, выдох, навязчивый стук. «Я люблю тебя», – все, что в итоге остается. Простые слова, бесполезные звуки (и кому бы рассказать?). Минхен думает: пустота – это нормально; маленький кусочек пустоты есть в каждом из нас, и он разрастается время от времени, как опухоль. К сожалению, этот процесс зачастую необратимый, ну или процент этой самой обратимости ничтожно низкий. Даже представлять смешно, насколько. Но пустота – это нормально. Все мы чувствуем ее, пускай к ней и нельзя прикоснуться, уловить ее запах или попробовать на вкус. Она есть. Она вездесуща. В Минхене в последнее время ее непозволительно много. Кажется, что он сам состоит из пустоты. Маленький кусочек сердца в нагрудном кармане кителя; тлеющая сигарета летит вниз с балкона, и кажется, что все в порядке, но Минхен так давно не курил. Он заботился о себе. Он всегда, черт возьми, заботился о себе. А сейчас он не может понять, зачем. Был ли у этого какой-то толк? Для кого он хранил себя столько времени? Как будто он – важен, но о таком ему даже подумать смешно. Как же там говорил Донхек… все они – крупицы? Маленькие и неважные в таком же маленьком и неважном городе? «Я хочу быть важным для тебя», – думает Минхен, лежа на кровати и глядя в потолок, пока комната кружится вокруг него и весь мир пролетает мимо так безудержно быстро; но за окном все еще – тихий шелест ветра, помехи по всем частотам и где-то еще падают звезды. Как в их первый совместный вечер. Минхен изредка прогуливается мимо донхековой школы, потому что ноги будто бы сами ведут его в определенном направлении; словно его тело, все его естество хочет направить его куда-то, но не может, хоть и пытается из последних сил. «Я хочу найти тебя», – думает Минхен, водя пальцами по сухим губам, которым очень сильно не хватает очередной сигареты. Он давно столько не курил. Наверное, никогда в жизни. Никогда прежде. Но очень хочется; у него нет ничего, так что хотя бы это он не смеет себе запрещать.

.

Донхек думает, что все в мире взаимосвязано. И если у него, к примеру, есть какая-то связь с его прошлой жизнью, то только с той, что была в Ульджине. Донхек вспоминает родные улицы только на задворках Тэджона, когда вырывается из толпы, отходит подальше от голосов и шумов и впитывает в себя пыльную красоту этих стен, разрисованных мусорных баков, пустых баллончиков и бутылок из-под пива на асфальте. Но это все равно не то, не родное. Донхек помнит, как пахнет Ульджин – он пахнет сыростью и старостью, но в то же время свежестью, весенним цветением вишни. И все, что там есть – пыль дорог, звуки отправляющихся поездов, тлеющие сигареты на обочинах, – все свое, домашнее, нужное. Донхек помнит это до мелочей, и каждый раз, когда в свободное время он прогуливается по Тэджону, то понимает – от него самого в этом городе нет ничего. Но это, вроде как, нормально – неправильно всю жизнь оставаться в одной точке, не расти и не двигаться вперед. Кажется, что-то подобное часто твердил Енхо. Донхек боится неизвестности, но в то же время она есть то, что ведет его все дальше и дальше. Даже если в конце пути будет одно сплошное ничего, Донхек будет гордиться тем, что дошел до него без посторонней помощи. Пары у него начинаются рано с утра. Очень жестоко, к слову, учитывая то, что он едва засыпает к рассвету. И не потому, что где-то развлекается, а потому, что очень много учится. Даже не в период сессии он всегда забирает целые горы книг из библиотеки – ими уже завалена большая часть комнаты в общежитии, и сосед Донхека, Джемин, хоть и ворчит немного, но отнести их обратно не просит. Он уделяет учебе гораздо меньше внимания, а Донхек просто не хочет подвести родителей, Енхо, благодаря которому он здесь, и самого себя. Некоторые вещи требуют времени. Кажется, что-то такое говорил ему Юта-хен два года назад. Юта – улыбчивый старший, ответственный хен, невозможный добряк. Его сувенирная лавка в Ульджине была для Донхека вторым домом – почти таким же родным, как первый. И где-то у него еще был третий дом, о котором он предпочитает не помнить, пускай и не помнить невозможно. Самое печальное, что Донхек не помнит также ни единого адреса – ни адреса сувенирной лавки, ни дома Юты в Осаке (хотел бы изредка писать ему письма). Свое последнее письмо Донхек отправил, кажется, около месяца назад, и очень надеется, что оно дошло. Он не имел в виду ничего конкретного. Не намекал и не упрашивал. Но все равно смеет понадеяться, что тот, кто его получит (получил?) будет читать между строк. Потому что именно там (Донхек очень старался делать мысли максимально прозрачными, но искренними) спрятано самое важное. – Что делаешь? – Джемин врывается в комнату так резко, что Донхек едва ли не валится с кровати, запутавшись в своих (почему-то невозможно длинных) наушниках. – Черт возьми, напугал, – бормочет он, вытаскивая эти самые наушники и понимая, что в них последние минут десять уж точно ничего не играло. Джемин пожимает плечами и запрыгивает на свою незастеленную кровать прямо в кедах, пододвигая ближе ноутбук. – Ты разве не на вечеринке сегодня? – Решил не идти, – небрежно махнув рукой, Джемин надевает свои специальные очки и принимается сосредоточенно вводить что-то на клавиатуре. – А как же та девчонка, которая тебе нравилась? Джемин снова машет рукой. – Подождет, – отвечает. – Попробую заговорить с ней как-нибудь в следующий раз. – Знаешь, ждать иногда очень сложно, – хмурится Донхек, аккуратно складывая наушники (потому что сломал уже третью пару за месяц) и находя под кроватью свои нелепые тапочки с кроликами, которые ему на совершеннолетие подарила нуна. – Она может не дождаться. – Еще четыре года она точно никуда от меня не денется, – усмехается Джемин, все еще не отрываясь от своего ноутбука. Донхек только мотает обреченно головой и поднимается с кровати, принимаясь искать в их небольшом забитом до отвала шкафу, во что можно переодеться. – Счастливчик ты, – вздыхает, находя какую-то нетронутую толстовку и ладонями пытаясь разгладить складки на ней; почти сразу же бросает эту затею. Бегло переодевается и оборачивается – Джемин смотрит на него с немым вопросом во взгляде. Донхек спешит объяснить, хотя и не должен: – Хочу прогуляться, пока дождь не начался. – Возьми мой зонт на всякий случай, – бросает Джемин в ответ и вновь возвращается к своему занятию. Донхек тепло улыбается и тихо благодарит его. Он еще по приезде жаловался на то, что забыл свой зонтик в Ульджине, а Джемин до сих пор помнит. Он из Сеула – города шума, ярких звезд и огней. Удивительно, но Донхек ни разу не мечтал там побывать. Джемин показывал ему много фотографий и все-все объяснял; он любит свой город точно так же, как Донхек любит Ульджин (и все, что оставил там). Донхек тоже мог бы что-то рассказать, ведь светлых воспоминаний определенно больше, чем грустных, но даже о них он (пока что) предпочитает молчать. Это как душу вывернуть наизнанку. Не готов. Пока не готов. Он берет зонтик, накидывает капюшон толстовки – когда-то ярко-желтой, но теперь уже застиранной и блеклой – на голову и выходит в коридор, специально оставляя мобильник на кровати. Донхек никогда не берет его с собой на прогулки. Дождь застигает его через два поворота, причем совершенно внезапно и сразу – стеной; джеминовский зонтик хоть и крутой, такой темно-синий с градиентом до светло-голубого, но защитить Донхека практически не успевает. В итоге он, промокший практически до ниточки, но оттого не менее расслабленный, влетает в ближайшую кофейню и не без усмешки замечает еще несколько таких же, как он, застигнутых осенью врасплох. Донхек берет себе маленький американо с молоком и двумя ложками сахара и садится за самый дальний столик, где его (очень удачно) практически полностью скрывает от посторонних глаз высокий вазон. Он смотрит в окно, смотрит на то, как дождевые капли размываются по стеклу, как тяжелые серые тучи стекают на город гуашью, как промокшие люди вовсю куда-то спешат… смотрит – и думает: «Это, конечно, волшебно, но все равно не то, не родное». Роднее всего были заброшенные магазинчики с разбитыми в осколки витринами, старенькие заправки с грязными бензоколонками, неисправные уличные фонари и то, сколько жизни было в этом всем. Кажется, именно эта жизнь и подтолкнула Донхека ко встрече с его первой любовью. (Первой и последней, он полагает?) Кофе еще немного горячий, а потому неприятно обжигает язык. Донхек постукивает пальцами по столу и принимается невзначай рассматривать посетителей кофейни. Он почти сразу замечает парочку, сидящую через два столика от него, – они, никого не стесняясь, держатся за руки, мило хихикают и в определенные секунды – Донхек замечает – обмениваются такими взглядами, от которых кровь стынет в жилах. Она – улыбчивая и юная, целый чертов комок сил и неиссякаемой жизненной энергии; он – немного уставший и вымотанный, но очень искренний и в чем-то непередаваемо очаровательный. Донхек думает, что ему это все кого-то очень сильно напоминает, но предпочитает молчать даже наедине с самим собой. Он быстро переключает мысли в другое русло. Да, уже почти месяц он не писал писем, и его рука чувствует себя так, как будто очень соскучилась по шуршанию бумаги, предназначенной для заветных строк, по грифельной пыли аккурат вдоль линии жизни, словно созвездию; Донхек днями пишет конспекты, он действительно бесконечно много пишет, но делает это не по своей воле. Иногда так хочется себя отпустить, но вот как-то не можется. С нуной и родителями они связываются по скайпу два раза в неделю. Донхек неизменно повторяет, что у него все хорошо, потому что это действительно так. Он не знает, где сейчас Юта, но надеется, что он в порядке и счастлив; Донхек думает, что некоторые люди заслуживают счастья немного больше, чем остальные. Вот и все, что связывает его с прошлым, в которое он так отчаянно и безвозвратно влюблен. И еще его сны. Сны, в которых он видит себя, стоящего на берегу моря. Его босые ступни в теплом песке до самых щиколоток, а руку держит чья-то другая рука – знакомая и родная. Такие сны ненадолго помогают ему вернуться в то упущенное лето, и Донхек благодарен за них больше, чем за все, что у него есть сейчас. Тонкая красная ниточка, тесно связывающая его с последним летом, которое он помнит. Ни одно лето после того не запомнил. Не сложилось.