try again

even if we have to go around a long way i will still feel the same we’ll be alright i want to try again

Зима наступает как-то очень внезапно – Донхек даже не может сказать, в какой именно день, в какую минуту. Но, возможно, через несколько недель; снаружи резко становится холодно (при этом – абсолютно безветренно) и как-то ужасающе тихо; немые улицы спят под тоненькими слоями снега, белеют и сверкают крыши домов, из одиноких кофеен начинает веять корицей, цитрусами и духом праздника, который как будто еще очень далеко. Не заглянуть за горизонт, не протянуть к нему руку, не схватить за шиворот, развернув наконец лицом к городу и к себе. В Тэджоне Донхека без конца преследует шум поездов – иногда он просыпается от него и испуганно вздрагивает, боясь, как бы не оказалась сном его нынешняя жизнь. Затем – успокаивается, переводит дыхание, прижимает крепче к себе теплое одеяло и смотрит на мирно спящего напротив Джемина, пока не засыпает сам. За окном звезды похожи на снег, а снег похож на звезды. И каждое утро начинается одинаково. Горький кофе, быстрый завтрак почти на ходу, попутное повторение какого-то материала и учеба, учеба, учеба. Донхек не успевает расслабиться, но оттого ему только лучше, ведь совершенно нет времени отвлекаться на чувства, которые, предатели, подводят его, стоит только немного дать им волю. Джемин говорит, что это нормально. То, что он испытывает радость, грусть, недоумение, растерянность; то, что порой чувствует себя беспомощным и слабым, одиноким и покинутым, это все в порядке вещей. И что винить себя за это – бессмысленно. Но Донхек не может не. В их студенческом городке есть маленький уютный сквер, каждую весну превращающийся в благоухающий сад. Зимой он почти безлюдный и очень-очень тихий, но оттого не менее завораживающий. Донхек приходит туда, чтобы читать, слушать музыку, думать, мыслями возвращаться в прошлое и тайком заглядывать в будущее, которое сейчас кажется довольно неопределенным и все еще очень далеким. «Когда ты любишь – это тоже нормально. Это не делает тебя неправильным или слабым. Не думай, что ты хуже других, только потому, что чувств у тебя немножечко больше», – а это уже слова Юты, произнесенные, когда он пил соджу прямо за прилавком после закрытия магазинчика поздним вечером. Донхек до сих пор помнит так отчетливо: он сидит на полу, вытянув вперед разболевшиеся за день ноги, и рассматривает какую-то маленькую туристическую брошюру, совершенно не желая идти туда, где его никто не ждет. «А я еще люблю?» – спрашивает он у себя, когда завтракает, обедает и ужинает, когда записывает скучные лекции, когда идет на пары и обратно домой, когда просто гуляет или пытается уснуть. – Хэй, чем занят в пятницу? – Джемин настигает его внезапно и сразу очень громко в одном из коридоров, и Донхек едва ли не роняет на пол приличную стопку книг. Не дожидаясь ответа, Джемин останавливается перед ним и воодушевленно продолжает: – Как насчет пойти со мной и еще несколькими ребятами в бар? – У нас сессия на носу, а ты в бар собрался? – хмурясь, уточняет Донхек. – Ага, – живо кивает Джемин и легонько хлопает его по предплечью. – Да ладно тебе, отдохнем немного. Возражения не принимаются. Он уходит, прежде чем Донхек успевает произнести хоть слово, так что ему приходится просто безнадежно (и немного с улыбкой) поглядывать вслед, до последнего не упуская из виду ярко-красный рюкзак. Затем Донхек поворачивает голову к окну – там бесконечно сыпет крупный белый снег, ветер кружит его в морозном воздухе, и так уютно-уютно; спонтанно и странно, но хочется к морю. Непередаваемо сильно хочется к морю прямо сейчас. И чтобы над головой низко пролетали самолеты и птицы, даже самые густые облака не казались тяжелыми, а холодный ветер безбожно трепал волосы. На оставшихся парах Донхек почти спит, точит все свои карандаши и как-то нервозно немного, как будто от неясного предчувствия, загибает уголки книжных страниц; он все смотрит и смотрит в окно, словно чего-то ждет, и понять не может, что же именно с ним происходит. Как будто подсознательные желания опережают здравый смысл и заставляют его чувствовать то, для чего еще слишком рано; он не может даже ровно просидеть на последней паре – постоянно вертится на стуле, оборачивается и нервно стучит острым кончиком карандаша по столу. Что-то определенно не дает ему покоя. И не исчезает даже к вечеру. Так называемый бар, в который их приводит Джемин, набитый битком; правда, даже развернуться негде. Донхек умирает от скуки, пьет лимонад с розмарином и смотрит в стену, пока Джемин увлеченно болтает о чем-то с сидящим рядом безымянным парнем. Может, он и не безымянный, но акцент у него ужасный, да и сам он производит на Донхека не самое приятное впечатление. Слишком шумный. Слишком чужой. Как и все здесь. Но Донхек старается не жаловаться и, так сказать, влиться в атмосферу хотя бы немного. Он постукивает пальцами по своему стеклянному стакану, притоптывает ногой под столом в такт музыке, которую слышит отдаленно, как будто через слой помех. Он правда хочет уйти, но что-то удерживает его на месте. И когда все подрываются танцевать, Донхек остается, ссылаясь на плохое самочувствие. Он сползает на своем стуле почти что на пол, вертит в руках пустой стакан и от скуки выпячивает нижнюю губу. От усталости уже двоится в глазах, а еще он чувствует вину из-за того, что отдыхает; так бывает, когда ты учишься или работаешь до такой степени много, что отдых начинает казаться тебе привилегией. Кажется, что кто-то зовет его из толпы, и это определенно точно Джемин – его немного писклявый смех трудно не расслышать даже в таком шуме; Донхек силится улыбнуться и коротко машет ему рукой, раздумывая над тем, как бы улизнуть незаметно, и чтобы он, в случае чего, не обиделся. В конце концов Донхека буквально выбрасывает на улицу, под снег, в объятия морозного ветра; после шума, духоты и толпы такая живая зима кажется ирреальной и еще более сказочной. Донхек замирает у входа, совсем один, затаивает дыхание и медленно протягивает вперед ладонь; она быстро замерзает, и снежинки приземляются на нее боязливо, несмело. Донхек тянет потрескавшиеся губы в усталой улыбке, и они едва ощутимо болят, но улыбаться от этого он не перестает. По сторонам не смотрит – только задумчиво глядит на то, как снежинки умирают в самом центре его ладони, превращаясь в капли ледяной воды. Иногда так бывает. Что-то прекрасное причиняет вам боль, но вы не хотите от этого избавляться. Что-то прекрасное проникает вам под кожу, ядом выедает все здравые мысли, нагло прорывается внутрь, паразитирует, остается; маленький цветущий сад внутри вас. Хоть на улице и декабрь, минус пять по Цельсию и кажущийся абсолютно неприемлемым мороз, у Донхека под ребрами сейчас весна. И от внезапного приступа странной радости он совсем не ощущает на себе пристальный взгляд откуда-то с противоположной стороны улицы; мимо по дороге проносятся машины, и еще редкие прохожие снуют туда-сюда. Сейчас уже поздняя ночь и стойкая такая, уверенная зима. Донхек от холода топчется на месте (снег хрустит под его ногами) и почему-то не хочет никуда уходить. Как будто кого-то ждет. Как будто с кем-то договорился о встрече. Неясное предчувствие возвращается снова. Донхек прячет замерзшую и мокрую руку в карман и медленно поднимает глаза. Мимо него проезжает длинный и высокий туристический автобус. Мгновение – и Донхек видит вдалеке фигуру человека, стоящего аккурат возле светофора, который отсчитывает секунды. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре… Донхек хмурится, и ноги сами несут его вперед; он делает шаг, затем еще один, еще и еще – останавливается у самой дороги и кусает губы (дурацкая привычка; наверное, уже в кровь). На человеке, стоящем в каких-то семи метрах от него, длинное черное пальто. Снег метет, буквально застилает Донхеку глаза, так что он с трудом может разглядеть что-нибудь еще. Цифры на светофоре превращаются в маленькое размытое пятно ярко-красного цвета. Снег на ресницах тает стремительно, и может показаться, что Донхек плачет, но это, на самом деле, не так. Три, два один… Светофор загорается зеленым, но Донхек не делает ни шагу вперед. Некто в черном пальто очень медленно, но уверенно идет ему навстречу. В какой-то момент Донхек опускает голову, потому что снега становится так много, и не видно за ним абсолютно ничего. И потом происходит это. Кто-то окольцовывает его руками, сгребает его в объятия – бережно, но ощутимо. Кто-то высокий и очень теплый, но еле заметно дрожащий. Донхек теряется, ненарочно упирается лбом в чужое плечо, потому что деваться ему больше некуда, и просто стоит. Он уже не понимает – это все еще снег или теперь он действительно плачет. Наверное, действительно плачет. Потому что ему вдруг очень, очень (знакомо) трепетно и тепло. И он слышит судорожный выдох над своим ухом. – Привет. Донхек вздрагивает всем телом и резко хватает ртом морозный воздух. Минхен прижимает его к себе крепко-крепко, мнет в руках его куртку, перекладывает одну ладонь на затылок, зарывается пальцами в волосы, ведет холодным кончиком носа по виску. Донхек не может даже высвободить руки из карманов – ему кажется, что он тотчас упадет, если хотя бы попробует пошевелиться. И ответить он тоже не может. Минхен перебирает его волосы дрожащей холодной ладонью, не отстраняется ни на миллиметр – наоборот, становится еще ближе, если ближе возможно; Донхек прячет лицо в воротнике его пальто, аккурат возле теплой-теплой шеи, и плачет так, как будто завтра его больше не будет. Как будто до утра кто-то сотрет их Вселенную в порошок. – Привет… – судорожно шепчет он в ответ, хоть и точно знает, что Минхен его не слышит. «Если это очередной сон, то пусть я никогда не проснусь».

so whenever you ask me again how I feel please remember my answer is you