Дни вчерашней жизни

Генрих любит к нему прикасаться. На публике или наедине, на службе, на улице или в номере гостиницы он неизменно ищет повода потрепать Иоганна по плечу или слегка, исключительно по-дружески, приобнять его. Вайс не препятствует такому явному проявлению чувств. За последние два года ему редко удавалось насладиться живым теплом человеческих объятий. А еще – так эффектно подразнить Дитриха, которого при виде царящей между друзьями идиллии каждый раз перекашивало не то от ревности, не то от зависти. Иоганн давно заметил тот недвусмысленный интерес, с которым капитан наблюдал за ним, еще с тех пор, как Вайс служил шофером у Штейнглица. И Дитрих не был бы Дитрихом, если бы время от времени мастерски не прощупывал бы симпатичного солдата на предмет потенциальной доступности. Иоганн, верный образу бедной, но честной деревенщины, внимание капитана ценил, но от доступности решительно открещивался, чем приводил Дитриха в тоску и уныние. С назначением Вайса в "штаб Вали" интерес Дитриха медленно, но верно стал перетекать из категории: "идет война, а мы – солдаты", в категорию: "может, надо поцеловать?" Одно время Иоганн даже раздумывал, не уступить ли капитану, исключительно для пользы дела, уж больно настойчиво осаждал Дитрих неприступную крепость. Но разум и инстинкты вопили, что эта жертва того не стоит. История с Фазой и последующие за ней события подтвердили правоту Вайса, позволив ему обидеться на капитана всерьез и надолго. И время от времени обиду демонстрировать. В том числе и с помощью Генриха, который так неожиданно и так вовремя прибыл в "штаб Вали". Вайс тогда едва узнал его. Затянутый в мундир гауптштурмбанфюрера СС, заносчивый и высокомерный Генрих дышал алкоголем и отчаянием. И был очень далек от того веселого и порывистого молодого человека, который с равным азартом втапливал до упора мотоциклетную ручку газа и соблазнял своего механика. Тогда, в Риге Иоганн долго не понимал, чего именно хочет от него Генрих, так ненавязчиво, но в то же время настойчиво его опекавший, а догадавшись – откровенно растерялся. В тот день они с трудом добрались до причала. Иоганн, которого запоздало накрыло горячей волной адреналина, мысленно костерил себя за глупость и бесхребетность. Он давно заметил, что его тщательно натренированная выдержка, помогавшая ему эффективно выживать во вражеском лагере, в присутствии Генриха неизменно давала сбой. Ведь только совершеннейшим помрачнением собственного рассудка Вайс мог объяснить то, что поддавшись на уговоры Генриха, решился выйти с ним в плавание, проигнорировав штормовое предупреждение. - Ну давай, Иоганн, - сиял бесшабашной улыбкой младший Шварцкопф, и Иоганн не нашел в себе сил ему отказать. Бросив покореженный мотобот на попечение смотрителя, Генрих отвел его в рекреационную зону яхт-клуба, и всучив стопку чистых полотенец, отправил в душ. Вайс долго стоял под горячими упругими струями, чувствуя, как клокочет в крови адреналиновое возбуждение, и старался согреться и успокоиться. После этого, он сидел в крошечной комнатке отдыха обернувшись в два полотенца и, стуча зубами, ждал когда высохнет его одежда. - Вся Рига сегодня узнает, какой ты герой, Иоганн, - произнес Генрих, протягивая Вайсу бокал с принесенным из буфета коньяком. – Все завтрашние газеты об этом напишут. Он сам только что вышел из душевой то ли по невнимательности, то ли из солидарности с Иоганном, проигнорировав купальный халат, одиноко висевший в банном шкафчике. - Хочешь, чтобы герр Кунц потерял клиентуру, а я – работу? – ворчливо ответил ему Вайс и тут же, словно устыдившись собственной порывистости, попросил. – Не надо, Генрих. Мне просто повезло. - Ты спас мне жизнь, Иоганн. Скорее это мне повезло, что ты согласился выйти со мной сегодня. Признаю, затея была глупой, но я рад, что позвал тебя. - Любишь ты все преувеличивать, Генрих, - облегченно вздохнул Иоганн. Он чувствовал, как его тело то ли под действием коньяка, то ли от нахлынувшего осознания безопасности, медленно, но верно расслабляется. – В конце концов, если бы с бота сорвался я, ты сделал бы для меня то же самое. Генрих внимательно посмотрел на него и, в один глоток опустошив свой бокал, сел рядом с Иоганном. Вайс тогда слегка поежился, чувствуя близость гибкого еще влажного после душа, но чужого тела. Не то чтобы он радел за личное пространство, но то, что происходило сейчас между ними, было странно возбуждающим, а потому – тревожным. - Сделал бы, - подтвердил Генрих, - и не только это. Он осторожно и почти невесомо коснулся ладонью голого плеча Иоганна и осторожно погладил его по предплечью. Озаренный догадкой Вайс уставился на своего единственного друга, словно увидел его впервые в жизни. Свой весьма скромный опыт он приобрел исключительно с девушками, не думая о том, что могут быть другие варианты. И никогда не рассматривал интерес Генриха к своей скромной персоне с такой стороны. Но теперь все разом встало на свои места. - Генрих, я… но ты… но как… - озвучил Иоганн первое, что пришло ему в голову. - Ох, какой же ты провинциал, Иоганн, - рассмеялся Генрих в ответ, и, наклонившись поближе, легко и свободно, словно так и надо, поцеловал его. Впервые в жизни Вайс выпал из реальности, а когда вернулся назад, с пугающей четкостью осознал две вещи. Во-первых, на Генриха у него стоит. Упруго и бесстыдно, взбугрив злосчастное полотенце. Во-вторых, стоит не только у него. Генрих тоже не остался равнодушен к происходящему, а учитывая расстояние между ним и Иоганном, возбужденное состояние Вайса тайной для него не осталось. Вспыхнув словно маков цвет, Иоганн смущенно дернулся в сторону, и неуклюже сверзившись с дивана, вскочил на ноги. Генрих молча смотрел, как он натягивает не до конца просохшую одежду, не делая попыток его остановить или объясниться, и Вайс искренне был благодарен ему за это. Ему нужно было обдумать случившееся и разрушать неосторожным словом или действием то, что было сейчас между ними, было бы обиднее всего. Поэтому скомкано попрощавшись, Иоганн буквально сбежал из яхт-клуба. Позже, справившись с эрекцией собственными силами, он сидел в баре над кружкой шнапса и сосредоточенно размышлял над тем, как же его угораздило и что со всем этим делать. Обживая личину Иоганна Вайса, слегка простоватого, но весьма сообразительного малого, Саша Белов всегда знал: Генрих Шварцкопф – его надежда, его ключ на удачный старт в Рейхе. Та самая ниточка, которая поможет ему попасть туда, куда без мощной поддержки со стороны попасть попросту невозможно. Но вскоре он понял: Генрих ему действительно симпатичен. Его порывистость, его жажда жизни, его искренность, цепляли Иоганна за живое. И как бы он ни старался, как бы ни сдерживал себя, противиться сокрушительной мощи генриховского обаяния с каждым днем становилось труднее. Но смотреть на него как-то иначе, казалось почти кощунством, хотя вскипевшее в Иоганне возбуждение наглядно доказывало, что хотелось не только смотреть, но и трогать. Это была та ахиллесова пята, что могла в одно мгновение погубить и Иоганна Вайса, и всех тех людей, жизнь которых уже зависит от успешности или провала его миссии. А это была бы не просто ошибка, грозящая провалом. Это была катастрофа. О своем безрассудстве Саша Белов искренне покаялся перед Бруно и честно принял от него суровую отповедь, молча кивая головой. Да, оплошал, да подверг опасности свою жизнь, и жизнь Генриха тоже. Да, должен был подумать за двоих. Да, он учтет этот урок на будущее. Но вечером, раскладывая прожитый день по полочкам, Иоганн вдруг понял, что утаил от куратора самое главное: он жадно, до звезд перед глазами и звенящих яиц хотел Генриха Шварцкопфа. Помучавшись для порядка совестью, Вайс решил спустить ситуацию на тормозах, пообещав себе хорошенько над ней поработать. Но в Лодзи они расстались. Генрих, окрыленный манящими перспективами, улетел с дядей в Берлин, а Вайс остался выгрызать себе место под солнцем. И хотя их прощание наспех, в отеле, разочаровало Иоганна, он не мог не признать, что испытывает странное облегчение. Больше не будет этой изнуряющей душу двойственности, этой вынужденной скрытности, этой слабости, повинуясь которой Вайс всегда говорил да, когда должен был сказать нет. Отныне он – Иоганн Вайс, молодой и целеустремленный репатриант, преданный Рейху до последней капли крови. И каждая эмоция, что возникнет в его душе, будет разложена на составляющие, проверена, оценена, перетряхнута, а потом либо заперта до лучших времен, либо выброшена за ненадобностью. Отныне – его цель – определена, средства – установлены, а задачи – ясны. И тратить себя на подобные мелочи будет недозволительной роскошью. Разум – вот что должно руководить каждым поступком, а тело.… Ну, с этим он как-нибудь сам разберется. За эти мысли Иоганн и держался, как за спасательный круг, вплоть до того памятного вечера, когда пьяный Генрих Шварцкопф ударом ноги чуть не вышиб двери ресторана и так тщательно выстроенную Иоганном защиту. Увидев его в ресторане, Вайс в первое мгновение растерялся. Он настолько отвык от сильных эмоций, что чуть было, не проморгал начинающуюся ссору. Но быстро взяв себя в руки, решил выступить голубем мира и с присвоенной ролью отлично справился. К удивлению Иоганна Генрих обрадовался ему как родному, хотя увидев Дитриха в компании Лансдорфа со Штейнглицем, помрачнел и властно обнял Вайса за талию. От неожиданности Иоганн икнул, Дитрих – побагровел, Штейнглиц – усмехнулся, и только Лансдорф, привыкший держать эмоции под контролем, удивленно поднял бровь. Но зная старика, Иоганн готов был поклясться, что вернувшись к себе, тот немедленно закажет огромную коробку попкорна, и с удовольствием будет наблюдать за происходящим. А в том, что происходящее будет интересно и даже драматично Вайс почти не сомневался. Достаточно было взглянуть на Дитриха, на лице которого последовательно сменялись раздражение, гнев, зависть и ревность. Он так возмущенно разглядывал младшего Шварцкопфа, что умей его взгляд убивать, валяться бы Генриху уже бездыханным. Однако и сам Генрих в долгу не остался. Облив Дитриха утонченным презрением берлинца к провинциалу, он взял Вайса под руку и учтиво поинтересовался, не соблаговолит ли его дорогой друг, с которым они – вот беда! – не виделись целую вечность, посвятить ему вечерок. Дорогой друг соблаговолил, мысленно пообещав себе придушить как-нибудь обоих: Дитриха – за излишнюю ревнивость, а Генриха – за все хорошее, ну и чуток, для профилактики. Позже, много позже, наедине в номере, Генрих устроил Вайсу настоящий допрос и успокоился только после того, как Иоганн, трижды поклявшись честью мундира, дважды – усами фюрера и в заключении своим и его, Генриха, здоровьем, подтвердил, что ничего не было. А главное – никогда не будет. - Вот и отлично, - прошептал тогда Генрих и, еще раз обняв Вайса, протянул ему бокал с коньяком.