Дни вчерашней жизни

Генрих любит целовать Иоганна. Днем – легко и невесомо прикасаясь губами к щеке или шее, виртуозно используя каждую подвернувшуюся возможность. Вечером, заперев двери номера и плотно задернув тяжелые шторы на окнах – вдумчиво и жадно, пытаясь наверстать упущенное в разлуке время. Вайс отвечает ему, чувствуя, как прокатывается по жилам волна жаркого возбуждения, и изумляется про себя тому, как причудливо порой складываются обстоятельства. За два года, прошедшие со дня репатриации, Иоганн научился справляться и с тоской, и с желанием. Первое время он просыпался посреди ночи в общей спальне на своей узкой солдатской койке с железной, почти болезненной эрекцией и фантомным ощущением рук Генриха на своих плечах. Стыдливо запахиваясь полой рубашки, бегал в уборную, где запасшись салфетками, быстрыми движениями ласкал себя, вспоминая Ригу, мотоцикл и напряженную спину Генриха, выжимающего ручку газа на максимум. Молодость и хорошее здоровье много не требовали. Достаточно было только подумать о теплых губах Генриха, о том единственном крышесносном поцелуе и Вайс моментально кончал, до боли прикусив губу, дабы не выдать себя невольным стоном. Потом он лежал в кровати, пялился в темноту и, слушая ровное дыхание других шоферов, старался очистить сознание от нелепых фантазий. - Ты тяжело дышишь во сне, - сказал ему как-то Курт, когда они вместе готовили машины к выезду: Иоганн – для Штейнглица, Курт – для Дитриха. – Что тебе снится? - Не помню, - с честными глазами соврал тогда Иоганн. – Наверное, муть какая-то. Курт ему тогда не ответил: по дорожке из гравия к ним приближался капитан Дитрих, при виде которого Курт напрочь терял интерес к окружающим. В своих полуночных бдениях Вайс не раз слышал, как он возвращается на свою койку уже под утро, чтобы продремать последние часы перед побудкой. И где-то глубоко в душе самую малость ему завидовал. Но время и непомерная нагрузка в "штабе Вали" сделали свое дело: горячечные фантазии таяли и блекли в суете дней. А рижские воспоминания, все еще занимавшие мысли Иоганна, были вытеснены куда-то на периферию сознания. Вайс временами обращался к ним, когда становилось совсем уж тоскливо, но горячего, безумного желания больше не испытывал. Появившись в Варшаве, Генрих перебаламутил не только начальствующий состав школы, но и с таким трудом обретенный Иоганном покой. В ту ночь Вайс впервые за долгое время проснулся от томных, сладких судорог в паху и понял, что должен что-то решить. Что-то решать получалось плохо: Генрих Шварцкопф ненавидел свою жизнь, и плевать хотел на любые правила безопасности. Он кутил в ресторанах со своими спутниками, гулял по Варшаве в эсесовском мундире в одиночку и безбожно пил. А еще, находясь в компании Вайса, так внимательно смотрел на него, что у Иоганна волосы на затылке вставали дыбом. Вставали, правда, не только волосы, но тренированный самоконтроль помогал избегать неприятностей. А вот наплевательское отношение Генриха к собственной жизни и та беспечность, с которой он отмахивался от предупреждений, не на шутку Вайса беспокоили. Он не раз пытался объяснить Генриху, что такое поведение симпатии ему не прибавит, но каждый раз спотыкался о стену отчужденности и непонимания. - Удивляюсь вам, Иоганн, - сказал как-то ему Дитрих, от которого не укрылось вайсово беспокойство, - вы так заботитесь о безопасности человека, который этого не ценит. - Генрих – мой друг, - на автомате выдал Вайс, размышляя, как бы аккуратней донести до этого друга мысль, что если его, Генриха, убьют или серьезно покалечат, то он, Иоганн, будет сильно огорчен. – Хоть и поступает слишком опрометчиво. Его не оставляло тянущее чувство тревоги и хотя предчувствиям Вайс не доверял к собственной интуиции всегда старался прислушиваться. - Ну что ж, - пожал плечами Дитрих, - если поляки его ухлопают, это наконец-то докажет рейхсфюреру, в каких ужасных условиях приходится нам работать. – И осторожно сжав плечо Вайса, добавил: - Да и вам одной заботой меньше. Иоганн с трудом удержал тогда на лице вежливо-спокойное выражение, и едва только позволила служба, кинулся к Зубову. Зубов киднеппинга не одобрял. Генриха, кстати – тоже. - Ты из него человека сделать хочешь, а он тебя – на мясо, - ревниво ворчал он. Александр Белов не одобрял самого Иоганна Вайса. Мысли здраво и суди объективно, настаивал он, твои эмоции мешают тебе, твое желание застит тебе глаза. Ведь все это, весь твой план, на который ты подписал не только Зубова, но и кучу других людей, не ради дела. А ради себя. Ради своего неудовлетворенного желания и своей похоти. Ты погубишь нас всех. Иоганн тогда мысленно шикнул на Белова и ответил Зубову: - Ну, дело, как ты говоришь, необоюдное. Но в глубине души он прекрасно осознавал, что и Зубов, и Белов правы как никогда. Каждый по-своему. Генрих Шварцкопф, пусть отчаявшийся и опустившийся, по-прежнему носил мундир СС и не уставал поражать Иоганна своим цинизмом и высокомерием. И хотя щедро отвешенная им пощечина до сих пор горела у Вайса на щеке, безопасности самого Вайса и всего его дела не гарантировала. И чем дольше Иоганн колебался, отказываясь верить в подлость генриховой натуры, тем яснее осознавал: Генрих нужен ему как никогда. И даже не столько как источник бесценной информации, как пропуск в мир больших возможностей и большой игры, сколько как Генрих Шварцкопф: его самый постыдный секрет и самая горячая привязанность. План операции Вайс все-таки поменял. Притихший где-то в глубинах сознания Белов все еще пенял ему за излишнюю неосторожность, но делал это скорее по привычке. Ты убьешь его, пообещал ему Иоганн, если мы провалимся, ты убьешь его. А затем мы умрем и никто, ни одна живая душа не свяжет нас с диверсантами. Успокоенный Белов одобрительно замолчал, а Иоганн, в сотый раз взвесив все "за" и "против", отправился к Генриху. Позже, много позже, уже в Берлине, меряя шагами маленькую одиночную камеру, Иоганн прокручивал в голове те напряженные дни и не уставал удивляться собственной рисковости. Он был пристрастен, горяч и неправ. Он чуть не забылся, торопясь переиграть Дитриха и выхватить Генриха из медленно поглощающей его трясины и едва не бросил своих товарищей в авантюру, исход которой ничего хорошего для них не предвещал. И пусть его вовремя озарила догадка, позволившая правильно расставить приоритеты и многое увидеть в ином свете, Вайс до конца так и не простил себе варшавской горячности. Стоило ли оно того, спрашивал он себя, мысленно гуляя по пригородам Москвы. И раз за разом осознавал, что да. Стоило.