Запретный плод

Я выжила… Отчаянно, ознобно, Легко. Светает. Снег сошёл на нет. Не слышен плач, не ослепляет свет. Глаза пусты, глаза беззлобны. Недостающий воздух – чушь, пустяк, Совпал с полночным и привычным зноем. А если будет что-нибудь не так, Ты мне поможешь? Нас пока что двое. Я выжила. Наверно, не с руки И не с души такие вот пробежки. Мы не безумные, мы не чудаки, Нам не к лицу шлагбаумы и спешки. Дождь окропил садовую скамью. Гром грянул и пора перекреститься. Тебе к утру – в работу и в семью, А мне – ходить и говорить учиться. Ирина Ахременко

Таня глотает успокоительное пачками – не помогает. Заставляет себя улыбаться через преодоление. Болезненная худоба выдаёт с потрохами. Полупустые упаковки летят в мусоропровод. К чёрту, справлюсь сама. Не маленькая. Билет до Парижа зажат в руке по дороге в аэропорт. Она не чувствует себя плохо, очень плохо или крайне плохо. Она просто – не чувствует себя. Истощённый организм посылает в мозг защитную реакцию – нервные окончания до сердца не доходят. По прилёту покупает коробку зефира в шоколаде. Чемодан благополучно запирается в номере отеля. На ней простое, но элегантное чёрное платье, лёгкое пальто и шпильки. Денисова заставляет себя в городе влюблённых не любить, не думать, не вспоминать. Солнцезащитные оставляет в номере – пора привыкать, что солнце светит, и жизнь продолжается. Париж – обезболивающее так себе. Сколько нужно принимать, чтобы подействовало – день, неделю, месяц? Выбирает себе лавочку в ближайшем парке. Вечеринка интроверта намечается лучшая за сезон. Одиночество с ДНК сплелось и паразитирует. Упаковка распаковывается уверенными движениями пальцев. Зефир смакуется на губах тающим шоколадом. Рядом присаживаются. Она внимания не обращает. Солнечные блики путаются в волнистых волосах. – Я думал, ты никогда не любила зефир, Таня, – мужской голос с конца лавочки вежливо нарушает уединение. – Я тоже так думала. Но глюкоза сейчас – то, что доктор прописал, – отвечает тихо и без раздумий, скользит взглядом по разноцветной коробке и аккуратно слизывает слой шоколада с губ. – Спасибо, что приехал, Миш, – отрывается от сладкого и смотрит в большие серые глаза.

***

У Миши манеры аристократические, но истории тёплые, как и улыбка. Таня кутается в его рассказах, понимая, что улыбается просто так, без повода. Вы не видитесь месяцами или даже годами, но при встрече общее прошлое сплетает из общих историй один большой тёплый свитер, в котором вполне помещаются двое. Он покупает фрукты и бутылку шардоне. Устраивают пикник у Эйфелевой башни. Веет свиданно-обыденным, но Тане не хочется думать об этом – Миша разливает вино по бумажным стаканчикам. – … какого масштаба был скандал, когда ты окончил Вагановку, как хотел отец, и собирался в Штаты, – Денисова направляет виноградину прямо в рот. – А ты помнишь, как он спрятал мои документы и грозился запереть дома? Таня заливается смехом. – Это сейчас смешно. А тогда я был крайне зол. – Но вмешалась женская мудрость в лице мамы, и он отпустил. Кстати, что она тогда сказала? – Сказала, всё равно вернусь. Что с моим характером там будет непросто. Как в воду глядела. Знаешь, я уже даже и не помню, когда оказался в Париже. Где-то между репетициями и постановками, – передаёт стаканчик Тане в руку. – За встречу, Тань, и твои «Танцы». Теперь буду смотреть. Ну, вот что ты опять смеёшься? – Не могу представить тебя, смотрящим этот цирк, – Денисова впервые за время их беседы снимает тёмные очки, мягко жмурится от солнечного света. – Спасибо, что сорвался вот так внезапно и пьёшь со мной вино в самом центре Парижа. Миша накрывает ладонью её запястье. По-дружески. Смотрит на неё открыто, меняясь в лице. – Так, а теперь рассказывай.

***

Москва встречает проливным дождём и суматохой. Прокуренный город матерится в пробках, пахнет терпкими мужскими духами и сыростью. Осень. У Мигеля очередной недосып и ебись-оно-всё-конём-настроение. Но когда приезжает Денисова, всё как будто меняется автоматически. Хочется поджечь павильон и задохнуться тут вместе с ней. Хочется дышать, жить, умирать и так по кругу. Мигель думает о том, что пора бежать в ближайшую аптеку и скупить таблетки от давления. Здравый смысл призывает не драматизировать. Хочется курить. – Ты уже слышал? – Карпенко вертит в шершавых пальцах зажигалку. – В наших рядах новый хореограф. Угадай, в чьей команде. Угадывать не приходится. Когда Миша представляется, вопросов у Шестепёрова не остаётся. Кроме одного.

***

– Ты с ним спишь? Таня ловит себя на мысли, что манерам Мигеля учить уже очень поздно, когда в её гримёрку по обыкновению заходят без стука. Накидывает пальто, поправляет волосы и направляется к выходу. – Какие интересные вопросы от тебя, – смотрит ему прямо в глаза. В её кристально-чистых – ни льда, ни боли. Пугающая пустота. И Мигелю до дрожи на кончиках пальцев хочется её обнять. Но прошла целая вечность с тех пор, как… – Мы больше не вместе. Пора уже это принять, – касается ручки металлической двери, но, кажется, совсем не чувствует холода. – И для справки, – поднимается на цыпочки и шепчет прямо в ухо. – Я не умею переключаться по щелчку пальцев, к сожалению. У Тани новый, едва уловимый, парфюм, непривычно-спокойный тембр голоса. Таня – другая. И Мигелю совсем непонятно, как он с этой другой собирается выживать в новом сезоне шоу – разговаривать о работе, шутить на камеру, смотреть в глаза. Мысли теряются в огромных кольцах сигаретного дыма у чёрного входа съёмочного павильона ровно через минуту.