Запретный плод

пообещай мне исчезнуть в четверг вечером, забрав с собой все протоны, меня перерезавшие, все молекулы и маленькие ядрышки, живущие в моих мурашках. пообещаешь? только так, что ты говоришь и выполняешь. Ксения Ноябрьская

Coldplay – X&Y

Мигель жмурится. Солнечный свет больно бьёт по глазам. К горлу подступает тошнота. Вибрации мобильника смешиваются с противным ринтгтоном. Утро. – Ну, ты где? – мужской голос проезжается по барабанным перепонкам звеняще. И он почти готов послать к чёрту Карпена. Вот только осознание сбора собственной команды приходит неожиданно. – Начинайте без меня, – выдыхает перегаром, утыкаясь лицом в подушку. Отматывает пару месяцев назад. Ещё раз отматывает – быстрее и быстрее, пока цветные осколки, ускоряясь, не сливаются в горечь летнего послевкусия. И лёгкие впервые за это время удушливо стягивает колючей проволокой отрезвляющей реальности:

она ушла навсегда.

***

В ванной комнате свет неяркий. Ледяной кафель охлаждает босые стопы. Водопадом шумит в душевой кабине. Таня Денисова без макияжа и с болезненной усталостью в глазах смотрит прямо и непоколебимо. Её кожа истончает аромат его любимых духов, которые она выбросит уже завтра. А сейчас – можно захлебнуться в этом запахе из воспоминаний. В последний раз. Локация съёмной квартиры не вызывает интерес, наверное поэтому Таня стоит перед зеркалом, гипнотизируя собственное отражение. Тошнит. От себя, ото лжи, прогнившей изнутри, от ситуации в целом, разлагающейся в мыслях. Кажется, в блёклых глазах совсем не осталось жизни. Кажется, в ней самой не осталось ни капли уважения к себе. Таня закончилась. – Я хочу тебя поцеловать, – фантомом доносится из губ Мигеля. …и я хочу тебя поцеловать, – фантомом вырывается из собственных губ, тающих под светом софитов. Разрывает на куски. Она собирает чемодан тихо и медленно. Он курит на балконе третью подряд. Секундные стрелки равнодушно приближают финал. Все заняты своим делом. И Мигелю кажется, что всё происходящее – нереально, что он – выдуманный кем-то и несуществующий, что она – не уйдёт вот так просто, что он – докурит ещё одну, и его отпустит, что они завтра проснутся вместе, что… – Ты не видел мою серебряную цепочку? – Таня открывает балконную дверь, и её обдаёт влажным прохладным воздухом, смешанным со стойким запахом крепких сигарет. – Что? – Мигель разворачивается и смотрит так, будто она спросила что-то запредельно-сложное. – Не важно, найду в следующий раз. Никотиновое полотно залетает в комнату, просачивается через занавески. – Мне нужно ехать. – Это всё? – Что – всё? – Всё, что ты хотела сказать? – Дай сигарету, – выходит на балкон. Мигель хочет сорваться – накричать на неё оглушающим матом, запереть в квартире и ни в какую Германию не пускать, только вместо этого протягивает пачку. Таня аккуратно извлекает одну. Закуривает. Он не может с собой совладать, не может не прикоснуться. Обнимает со спины – спокойно и уверенно. Самые крепкие объятья – всегда прощальные? – Ты же понимаешь, что можешь остаться. – Эту квартиру снимаю я, – Денисова делает очередную затяжку, – так или иначе я остаюсь, – говорит тише. – Я о другом. – Это лишнее. Этого не будет никогда. Ты прекрасно понимаешь. Мигель понимает и не понимает одновременно. Не понимает, как можно слезть, если ты уже зависим. – Увидимся в октябре, – из ненакрашенных губ вылетает с надеждой. – Ну, всё. Хватит, – пытается из его рук выбраться. Не получается. Не хочется. Не может. – Тань… – Молчи, – срывается на шёпот. Сигарету вырывает из рук порывистый ветер, уносит с балкона в пугающую темноту. Он прижимает крепче. Она позволяет себе слабость – обнять в ответ. Таня сядет в такси ровно через десять минут. Мигель через десять минут поймёт: она поборола не только никотиновую зависимость.

***

В павильоне ощутимо-холодно. Система охлаждения работает на полную, за окном – аномально-жаркий октябрь. И Денисовой до удушения жарко каждый раз, когда их взгляды встречаются. Хочется содрать с себя кожу и облить родниковой водой. Приторно-горький день. Улыбаться натурально не получается. Заходит к ней в гримёрку после долгого съёмочного дня. Замок не защёлкивает. – Ты как? – Тане ничего лучше в голову не приходит. – А ты не видишь? – Мигель подходит вплотную. Не отвечает. Смотрит устало и так по-домашнему, что хочется вспороть её сердце ржавым ключом – почувствовать, что перед ним живой человек. – Твоё, – достаёт из куртки цепочку и ключ, протягивает в открытой ладони. Таня теряется. Смотрит на него минуту, на ладонь. Диалог, растворимый в серной кислоте и выпитый залпом на двоих, прожигает внутренние органы. – Спасибо. Мигель замечает татуировку на её запястье и успевает вспомнить. Обрывочно, но ярко. Как она лежала в его объятьях. Обмякшая и тихая. Доверительно рассказывала, почему эта грёбаная дата рождения до сих пор живёт на её коже, въевшись старой краской. Пальцами мягко рисовала узоры на его лице. А он внимательно слушал, не отрываясь от её глаз, которые в полутьме цвели васильками. Мигель вспоминает. И дышать становится невыносимо. Ключ и цепочка – на столе. Мигель за дверью. Денисова закрывает глаза, делает глубокий вдох – с шумом выдыхает. Будет легче и обязательно отпустит. Обязательно. Когда-нибудь в следующей жизни.

***

Таня учится ходить заново, дышать ровно, жить дальше. Без него. Тане до предобморочного помутнения хочется, чтобы её полюбил кто-то так же, как любит она. До переплетённых пальцев и измельчённых в порошок костей. До осипшего крика и рваного шёпота на губах. До молчаливой истерики и наглухо закрытых окон. До лихорадочного осознания, что без шансов пережить катастрофу. До высушенных слёз и пересохших гланд. До голода и выпирающих рёбер. До боли. Невыносимо хочется курить. – Привет, можешь говорить? – Привет, что с голосом? – Я должна с тобой поделиться, иначе просто сойду с ума. Мы можем встретиться во вторник в пять? Завтра ночью буду в Париже. – Увидимся во вторник.