Суррогат

Гунни нравилось это место. С одной стороны стояло кафе. Хозяин был добр, никогда не кричал на него и разрешал брать то, что не доели клиенты. А в холодные зимние вечера наливал в миску горячего фирменного супа. Гунни ел, радовался и плакал. Именно в таком порядке. Сначала сосредотачивался на еде. Дул в ложку, наслаждаясь ароматом, сглатывал вязкую слюну и не спеша отправлял в рот. Тщательно пережевывал, запрещая себе сразу же проглотить бульон. В приюте правильному приему пищи уделяли особое внимание. За сёрбанье и чавканье полагалось наказание вплоть до порки. Но признаться честно, такое случалось редко. Чаще обходились простым унижением: заставляли опускаться на четвереньки, лаять или хрюкать, всё зависело, каким животным тебя обозвал воспитатель, и есть с пола. Гунни понимал воспитателей. Приют был показательным, самым лучшим в округе. И носил гордое название: «Второй шанс». Проверки, рейды, да и просто гости высшего общества были частыми в их доме. Нужно было соответствовать. Стать настоящим омегой и получить второй шанс в жизни без знания безупречных манер не-воз-мож-но! Сирот в приюте обучали не только культуре поведения за столом, но и как вести себя в гостях и в обществе, умению поддержать светскую беседу, писать стихи и благодарственные письма, а еще готовить, убирать, ухаживать за собой и даже, как доставить удовольствие альфам. Гунни был прилежным учеником, послушным и старательном, но… бестолковым. Учителя пытались ему помочь, правда пытались, применяли всевозможные методы и приемы. От кнута до пряника. «Но горбатого могила исправит» — озвучил вердикт директор «Второго шанса». И как только Гунни достиг совершеннолетия и получил документы, то его сразу отправили в свободное плаванье. Поэтому Гунни, поев, сначала радовался приятному чувству сытости, сонно моргал, улыбался мечтательно, доставал карандаши и мятый альбом для рисования, а уж потом начинал плакать. Делать это он старался тихо, без всяких там всхлипов и причитаний. Кто будет терпеть хнычущего омегу? Идеальный омега уравновешен, весел, позитивно настроен, терпелив, не прихотлив, и самое главное — умеет искренне наслаждаться тем, что дает ему альфа. Видеть, замечать самое малое и благодарить за любую мелочь. И Гунни был благодарен! Горячее чувство благодарности переполняло его сердце. Он любил в этот момент всех, и тех, кто сидел в кафе, и кто проходил мимо. Гунни наклонялся над альбомом, пряча заплаканное лицо. Пальцы подрагивали от волнения и страха. Не хотелось, чтобы кто-то заметил глупые слезы и подумал, что он нытик или, того хуже, делает это специально, чтобы получить подачку. А такое бывало! Его начинали жалеть. Гладили по голове, совали в руку монетку, угощали сладостями, а были такие, кто предлагал согреть ночью. Гунни не соглашался. Конфеты и пирожки брал, а последнего избегал изо всех сил. Теоретически он всё знал о процессе. В приюте они даже практиковались друг на друге. Это называлось чувственным восприятием. Вот как омега может доставить удовольствие альфе, если не понимает, не знает своего тела и не может получить удовольствие, лаская себя? Нужно досконально знать не только своего будущего партнера, но и возможности личного тела! Это очень, очень важно. Гунни всё понимал, но… ни с того ни с сего превращался в деревяшку под внимательным взглядом учителя. Нет, он гладил, надавливал, сжимал, следовал всем инструкциям и рекомендациям, всё время переспрашивал правильно ли он делает, заглядывал в лицо тренеру, пытаясь уловить смену малейших эмоций на строгом лице и тонул в отчаянье. Ничего не получалось! Тело не отзывалось. Учитель не сдался. Взялся за дело сам. Сначала с азартом, потом с раздражением, то осторожно и не спеша, то грубо и больно. Но результат был один и тот же. Разве что к отчаянью примешалось чувство стыда. К великому облегчению и в тоже время огромному огорчению, здесь Гунни терялся и не понимал, что же он чувствовал больше, учитель махнул на него рукой. Правда, на следующей лекции, посвященной сексуальной дисфункции, он послужил примером. Гунни не любил вспоминать тот день, да и вообще жизнь свою в приюте тоже. Ему было жалко, что родился он омегой, а не бетой. Духи посмеялись над ним, наделив абсолютно омежей внешностью, но лишив самого основного — природной чувственности. — Ну что, малыш, опять плачешь? — Нет! — встрепенулся Гунни. — Я вот… птичку нарисовал… Бету, работающего в кафе и официантом и по желанию клиентов музыкантом, звали Раж. Он был самым добрым из всех людей, что знал Гунни. — Покажи-ка… вот это да! — присвистнул Раж. — Совсем как живая. Молодец, мальчик. Эту точно купят завтра. — Мужчина оглядел пустой зал и вздохнул. Иногда он подсовывал рисунки Гунни подвыпившим клиентам. Те покупали птичек и цветочки, смешных зверюшек для своих детей или пар. Редко, но все же брали. — Поздно уже. Шел бы ты домой. Гунни тут же вскочил с места, виновато поглядывая из-под насупленных бровей. Это надо же, как засиделся! Совсем забыл о приличиях. В следующий раз не пустят на порог и правильно сделают! За еду он не платит, порывался отработать, но, видно, родился под несчастливой звездой, в первый же день нечаянно ошпарился кипятком, ему кинулись на помощь. Встрепенувшись, он что есть силы замахал руками, мол, чепуха, не стоит внимания и выбил поднос из рук официанта. Бросился подбирать осколки — порезался. Кровь брызнула в разные стороны. И он в ужасе вскочил на ноги, задев головой полку. Ходячая катастрофа! Правы были в приюте насчет него, ох, как правы! Он чуть не умер от стыда. Лучше бы умер. Зачем он вообще такой бестолковый на этом свете? Больше его на кухню не пускали. Но и совсем не выгнали. Перевязали, накормили и разрешили заходить или ранним утром, когда клиентов нет, или, как сегодня, когда злой студеный зимний ветер разгуливал по всем закоулкам. Гунни облюбовал себе местечко напротив светофора. Очень удобное. Впереди трасса, с одной стороны кафе, с другой аптечный ларек, а между ними небольшая пустая площадочка. Здесь и стоял Гунни с рисунками да рекламными проспектами. Когда светофор горел красным, Гунни подбегал к автомобилям, предлагая свой незамысловатый товар на продажу. И некоторые даже покупали. Жил Гунни в замечательном доме. Старинном, кирпичном, трехэтажном, в подвале. Всем выпускникам приюта давали специальное разрешение на съем комнаты. Все-таки общество проявляло заботу о сиротах. Рядом с ним по соседству жил дворник, он занимал целых две комнаты, старик-инвалид и два брата омеги, бывшие артисты, кажется… Со всеми Гунни жил мирно, стараясь общаться как можно меньше. Омеги часто звали в гости, шутили, хохотали, настойчиво предлагали окрасить не только белые листы бумаги в цветные краски, но и его серые будни. Гунни пару раз пригубил. Когда он это делал, братья с него глаз не спускали. Гунни скромно промолчал о том, что стакан не соответствовал сорту вина. Он, как и положено, оценил цвет напитка, почувствовав легкое волнение, перешел к проверке запаха. Дело в том, что хоть в приюте и обучали правильно пить алкогольные напитки, но Гунни боялся что-то напутать и сделать не так. Глубоко вдохнул и стал нюхать. Ножки у стакана, естественно, не было, но он попытался справиться, аккуратно взболтнув вино, чтобы насытить кислородом. После раскрытия настоящего аромата, настала очередь знакомству со вкусом. Тут самое сложное — набрать вино и при этом открыть рот, впуская немного воздуха, но не выпуская вино обратно. Напиток оказался чересчур кислым и горьковатым на его вкус, но он справился! Гунни облегченно выдохнул, и поднял глаза на братьев. Омеги, затаив дыхание, смотрели на него. Гунни даже испугался, но тут его похвалили и попросили повторить уже с дворником, потом прикатили коляску со стариком. Отказаться было совершенно невозможно! А на утро… В общем, теперь он избегал всех посиделок и душевных разговоров. Соседи замечательные люди, но Гунни, как оказалось, все-таки хотел жить. Омега, подгоняемый ветром, возвращался домой. Зиму он не любил. Холодно, скользко, темно. Что в ней хорошего? Разве что Рождество. Правда, вера в чудо, и мечта на встречу с истинным, то, что он всегда с таким трепетом записывал на салфетке, а потом под бой курантов съедал, казалась ему теперь величайшею глупостью. Гунни вздохнул. Потер замерзшие ладони и заскользил по тротуару. Он отгонял от себя по-ночному грустные мысли. Но они текли, бежали, перебивая одна другую. Каждый раз, возвращаясь с улицы домой, настроение падало, душевное состояние становилось отвратительным. Электричества в подвальном помещении предусмотрено не было, а в маленькое окошко под самым потолком заглядывали не луна со звездочками, а тусклый свет уличного фонаря. Только Оле, сидящий на подоконнике, согревал сердце. — У меня чудесный дом, мой уютный уголок… — подпевал себе под нос Гунни, пытаясь вызвать в душе чувство благодарности за то, что ему дано Великим Духом: он мог дышать воздухом, именно для него светило солнце и ночные светила, а еще у него были карандаши и краски, крыша над головой и… На этой мысли он свернул в узкий переулок и испуганно замер. Двое со злостью избивали человека. Били жестко, ногами, и при этом грязно ругались. — Еще р-раз сунешься сюда, чмо, кости переломаю. Первым желанием Гунни было повернуть обратно, спрятаться в темноте, но… — Гуси! Гуси! — заорал он. — Ааааааа… люди, гуси-и-и! Бандиты тут же отпрянули в сторону и исчезли, будто растворились в пространстве. — Г-г-гуси… — чуть тише пробормотал Гунни, осторожно подбираясь к пострадавшему. Тот шевельнулся, приподнялся, тряхнул головой и присел, опираясь спиной об стену дома. — Вы себя хорошо чувствуете? — озабоченно спросил Гунни у него. — Уйди, а? — прохрипели ему в ответ и сплюнули на снег кровь. — Вызвать скорую? У меня, правда, телефона нет, но там за углом таксофон и я могу… — Уйди. Просто уйди. Опираясь об стенку, мужчина поднялся и пошел прочь. Гунни, переступая с ноги на ногу, посмотрел ему в спину и, испугано ахнув, бросился к пошатнувшемуся незнакомцу. — Послушайте, вам нужен врач! Его схватили за воротник и встряхнули, притягивая к себе. — Гуси, гуси… ты что, идиот? — Так ведь нельзя звать на помощь… не придут, поэтому в таких случаях рекомендуют… ой, да вы омега! — растерянно пискнул Гунни. — Это как же… это что же они омегу… омегу так били? — У-у-у… точно идиот… Куда шел? — строго спросил омега и прищурил один глаз, другой не открывался, наливаясь синевой. — Д-домой… — Вот и иди… домой. Болтаешься в темень такую. Куда родители только смотрят? — А их и нету, родителей… а вообще, я совершеннолетний уже! И я вам помогу! Обопритесь на мое плечо. Вы, главное, успокойтесь. Сейчас к трассе выйдем. Недалеко есть аптечный ларек и кафе, оттуда можно вызвать такси. — Мимо… — хмыкнул омега, — денег нет. Недоноски кошелек вытянули. Гунни задумался. — У меня есть немного… на такси не хватит, но на автобус вполне. Здесь рядом остановка и… — Знаю. Тебя как зовут? — Гунни. — Ну пойдем, Гунни, к остановке. Ты рядом живешь? — болезненно крякнул омега и все-таки оперся на плечо. — Я рядом работаю, — просипел в ответ. Мужчина был тяжеловат и крепок, как на омегу. Если бы Гунни не обладал тонким нюхом, вряд ли бы понял, кто перед ним. — Я художник. В основном анималист. Это самый древний жанр, с первобытных людей… — Понятно… — прохрипел омега, — так ты продаешь свои картины? — Да… продаю, — Гунни испытывал неловкость, назвав себя таким высоким званием. Художник. Это было чистое вранье. Но… один раз можно? И потом вряд ли они встретятся еще. — А вас как зовут? Мужчина промолчал. Остановка освещалась, и Гунни мазнул взглядом по лицу омеги. И еще раз. Было отчего-то очень любопытно. Возраст так сразу не определишь, но к тридцати уже точно. В добротном пальто, хоть и с оторванным рукавом, с рассеченной бровью и синяком на пол-лица, он выглядел как… Гунни задумался, пытаясь подобрать ассоциацию. — Насмотрелся? Давай свою обещанную мелочь, а то автобус на подходе, — насмешливо протянул омега и здоровый, насыщенно синего цвета глаз весело подмигнул Гунни. — Ой, — вспыхнул парнишка, расстегнул курточку и достал из внутреннего кармана стопочку монет. — Спасибо, — вежливо добавил он и протянул денежки. Лицо мужчины странно дернулось, скривилось. — Пожалуйста, — ответил омега, вступая на платформу автобуса, — поспеши домой, Гунни. Здесь очень неспокойный район. Дверца автобуса закрылась. Гунни еще постоял какое-то время, глядя ему вслед. И подумал, что сегодня все-таки был хороший день. Дорога домой не казалась уже мрачной. Зима, как зима. Снег, переливаясь, заискрился в лунном свете, а ноги весело заскользили по гладкому льду.