Суррогат

Рид растерянно улыбнулся мальчишке, слегка надавил на плечи, сажая на диван. Присел рядом. Гунни заволновался. Альфа выглядел печальным. Смотрел ему в лицо и молчал. Взгляд был горько-нежным, ласковым и грустным одновременно. Гунни подавил вздох, заподозрив неладное: может, Рида новость про малыша расстроила? Нет-нет… он сам сказал, что очень рад… это что-то другое. Что-то случилось у него дома. Возможно, плохое и он огорчился. Гунни очень захотелось помочь, успокоить, подобрать хорошие, важные слова, чтобы альфа перестал улыбаться так грустно, но он боялся вспугнуть повисшую тишину, смутить неловкими фразами и огорчить еще больше. Если бы можно было забрать всю его боль себе… Рид же смотрел на Гунню и думал, что он наверняка напридумывал неизвестно что… образ альфы-идеала. И сейчас, стоит ему начать этот разговор, открыться, и тот свет, что излучает взгляд омеги, погаснет. Тошно. Но больше скрывать он не может. Не хочет лгать этому мальчику, который для него сейчас, что глоток воды в пустыне. И пусть он его оттолкнёт, возненавидит. Лучше решить всё разом. Горько осознавать себя подонком… и увидеть подтверждение в наивных глазах напротив. Рука мужчины провела по волосам Гунни, и парнишка прижал его ладонь к своей щеке, словно понимая, точно зная, что с ним происходит. — Я лгал тебе, — тихо сказал Рид, мысленно прощаясь с мальчиком. Он был почти уверен — тот не поймет, не примет его откровения. Но вместо того, чтоб оттолкнуть его, Гунни зажмурился, сильней прижав его ладонь к своей щеке, и прошептал: — Спасибо… — За что ты только благодаришь меня, дурачок… — За то, что ты больше не держишь… в душе, и решил поделиться со мной. Я всегда знал, чувствовал: ты… что-то скрываешь. — Вот как… не служить мне в разведке… и не сниматься в кино. Хотя одну роль я уже осилил. — Какую? — прошептал омега. — Хамелеона из Человека-паука. — Он менял внешность… на тебе маска? — неловко пошутил Гунни. — Да, из живой кожи, — невесело улыбнулся Рид и продолжил, не медля ни секунды: — Я женат. — Я понимаю, — смущенно прошептал мальчишка, — ты намного старше меня… только не думай, я не считаю тебя старым… ты еще такой… то есть я хочу сказать, что глупо предполагать, что ты был до сих пор не женат… хотя, всякое могло быть в жизни, мог и… но я и не ждал… это не имеет никакого значения, что было раньше… Ведь теперь мы вместе? — Не раньше. Не когда-то. А сейчас. У меня есть супруг. Нашему браку десять лет. — …он же тебя любит? — тревожно дрогнул голос. — Да. Мне хочется в это верить. — О… значит, и ты любишь его… — Да. Андр мой истинный омега. — Истинный? Это же так здорово… такая редкость. Такой дар. Я очень рад за тебя, за вас… Я в книжке, еще, когда в приюте жил, читал, нам давали… про истинность, истинных… это такая редкость, такой дар… я очень, очень рад, что у тебя так вышло, что вы встретились и вместе. А знаешь, только тридцать процентов находят друг друга… а в старину даже гибли, если не находили, а потом вакцина помогла… нам рассказывали… — Знаю, — сипло ответил Рид. Губы его кривились в нервной усмешке, а глаза были влажными. — Знаю, маленький, знаю. — Я бы, если мог… вот, если магом был бы или волшебником, я бы не тридцать процентов сделал, а сто… или… или хотя бы девяносто восемь… что же там у меня на Лаптевой творится… братья точно соскучились и ждут меня. Они хорошие… а встретить истинных не получилось. Я им ракушки в подарок привезу, с моря. Хочешь покажу? Нашёл вчера на берегу… волной вынесло… где же они… ах, я же в коробку сложил. Сейчас достану… вот они обрадуются… я, когда вернусь домой, то… — Гунни, — Рид притянул парнишку за плечи и развернул к себе, пристально всматриваясь в лицо. — Ты помнишь своё обещание? Всегда и при всех обстоятельствах, при любых сомнениях сначала поговорить со мной, прежде чем что-то сделать. И никуда не убегать. Тем более в тот клоповник. — Это не клоповник. Там мой дом, — твёрдо ответил Гунни, рассматривая свои руки, — и я помню своё обещание. Я не забыл. Рид, ты только не волнуйся, хорошо? Я никуда не уйду, если ты сам не захочешь. Ты только… очень тебя прошу, не волнуйся. Если надо, я уйду. Со мной всё будет хорошо. Я взрослый, самостоятельный. У меня и друзей много. Я не один. Ты тоже пообещай мне… пусть будет, как лучше тебе, а я… Гунни сглотнул и поднял глаза на альфу. Омега не старался вырваться из захвата мужчины, не отводил взгляда, не отворачивался. Казалось, он готов был принять от Рида любой ответ: безропотно уйти или остаться, согласиться со всем, будь то ласка или оплеуха. Страшно. «Что же ты такой бессловесный… кроткий… разве можно так. И хорошо, что так… — думал Рид, зарываясь в его волосы лицом, — омут… как приходит любовь? С истинностью всё ясно, чётко, там без вариантов, не уйти, не сбежать, наркотик… нет, сама жизнь. Андр моя жизнь… а этот мальчик? Как это случилось? Что притянуло, в какой момент?». Ответов не было. Но альфа их уже не искал, не думал. Пальцы липли к узким плечам, гладкой коже, бежали по выступающей линии позвонка, гладили треугольные лопатки, ложбинку у горла. Он ласкал мальчика и слушал его дыхание, прерывистые, восхищенные стоны и млел, таял от теплоты, завораживающей доверчивости, покорности. Сердце сжималось от болезненной нежности. На душе и тяжело, и легко сразу. Горько от мыслей, что этому солнышку предстоит принять, не такая должна быть первая любовь, не у этого мальчика, но и отпустить невозможно, немыслимо, потому что его он уже. Правильно, не правильно, есть ли вообще место в жизни решению, что он принял за всех. Рид нахмурился, но Гунни потянулся к нему, и мужчина припал к мягким губам напиться тишины и покоя. Впереди «бой». Андр. Душа моя… Боль моя… Андр… Гунни сидел на диване, закутавшись в плед. На улице шумел дождь. Дождь всегда к хорошему. Так все говорят. Но было немножко страшно. У кого просить защиты? И нужна ли ему защита? Омега прислушался к себе. Положил ладонь на живот и улыбнулся. На душе стало тихо. За окном дождь бросался тяжелыми каплями. Словно огромный прозрачный купол, он ограждал его от печалей и бед. Они уехали на следующий день после того разговора. И Рид привёз его в свой настоящий дом. Не тот, который, как оказалось, он снимал для него. А туда, где жил с Андром. Гунни в душе очень переживал, но старался не высказывать своего страха альфе. Риду и без того было тяжело. Он исчезал куда-то с утра и возвращался под вечер. Тревожный, усталый. Принимал душ, садил его на колени. Прижимал к себе и спрашивал: как ты, малыш? И Гунни пересказывал свой день, куда ходил, что читал, показывал свои рисунки. А потом они смотрели толстый семейный альбом, и Рид рассказывал про Андра. Альфа осторожно обводил пальцем фотографии, будто лаская супруга, а затем поднимал глаза на него. Рядом с ними не было Андра, но всё же он был с ними — в сердце и в душе. Дом был пропитан тонким ароматом персика. А вот Гунни для Рида пах карамелью. После метки запахи смешаются. И Гунни станет кофейным леденцом — шутил альфа. Гунни улыбался и плакал, потому что был счастлив. А много ли надо для счастья? Доброе слово, ласковый взгляд да твёрдая рука. И чтобы Андр его принял. По-настоящему. Навсегда.