Дайнона

      Тишина. Абсолютное отсутствие звуков. Кажется, будто всё вокруг заполнил вакуум. Интересно, можно ли заполнить что-либо тем, чего фактически нет? Хотя, судя по всему, что сотворилось в мире за это столетие, удивляться самому невозможному было бы глупо, ибо теперь стало возможно, практически, всё. По правой руке что-то ползёт, щекоча открытые участки кожи, что не соприкасались с материей куртки, которая сейчас мирно покоилась на теле, служа как бы одеялом для верхней части.       Глаза медленно открываются, вокруг всё плавает, взгляд не может остановиться, сфокусироваться, перетекая из одной части обзора в другую. Казалось, прошло несколько минут, хотя кто знает, может, оно так и есть? Время уже не так важно, за ним больше не нужно следить. Постепенно всё собирается в одно целое, и перед глазами предстаёт непривычная картина: чёрно-коричневые деревья огромным, плотным частоколом стоят вокруг, формируя что-то вроде путей в муравейнике, если это место вообще можно таковым назвать.       Становится холодно, и это плохой знак. Даже одежда уже не защищает от морозного ветра, что только-только начал набирать скорость, но уже причинял дискомфорт. Озябшие конечности не слушаются, занемевшие мышцы болят от каждого неосторожного движения, а в голове вспыхивает нечто отдалённо похожее на страх. Единственное, что оставалось в этом богом забытом месте — это отсчитывать часы до ночи. Если число, дата и год идущего и грядущего дня были не важны, то время суток — оставшаяся вещь, о которой стоило беспокоится.       Туловище как-то само собой, будто обособленно от всего остального тела, поднимается над холодной, чуть влажной, голой землёй. Голова набрала в весе, это ощущалось на каком-то своём, особенном уровне. Постепенно, придерживаясь за дерево, руки позволяют коленям разогнуться, а корпусу принять вертикальное положение. Глаза теперь дают более полную, пусть и плавающую, картину происходящего: кругом деревья, которые примерно на метр уже покрыты мхом. Тени, принимающие жуткие силуэты, застилают голую поверхность некогда плодородной почвы. Голая она от того, что кроны деревьев забрали себе весь свет, а травы, которые когда-то устилали эти места плотным покровом, похожим на богатый ковер в домах зажиточных людей, теперь умерли и стали пищей для высоких органических башен, царапающих небо своими верхушками.       Справа, где-то среди бесконечных стволов, не дающих увидеть и рассмотреть что-либо дальше пяти метров, послышался то ли шаг, то ли что-то отдалённо на него похожее. Сухая ветка, что обронил один из древесных гигантов, треснула под чьей-то тяжестью. Голова сразу повернулась почти на девяносто градусов, чтобы глаза, в которых от резкого движения стало плыть ещё больше, чем до этого, смогли заметить то, что издало звук и предупредить опасность до того, как она застанет врасплох.       В мыслях болезненными обрывками пронеслись воспоминания, которые будто что-то блокировало, создавая в голове полную пелену беспамятства, за исключением имени и некоторых фактов из биографии. Неприятные ощущения резкими, эхообразными толчками промчались среди этих воспоминаний, похожих на чей-то глупый фильм с элементами научной фантастики.       Только свет. Мерцающий, холодный, струящийся в какую-то странную, сюрреалистичную дыру в воздухе, которая всё росла и росла. Говорящие, но одновременно безмолвные рты вокруг. И ещё что-то. Какое-то непостижимое, непривычное и до ужаса сильное нечто, которое вот-вот заберётся под кожу и… — Какого хера ты здесь делаешь?       Женский голос вырвал из непонятных картин, заставив болезненно поморщиться и повернуться. Плывущий взгляд сразу сфокусировался на этой особе, однако внимание захватило оружие в её руках, дуло которого было наставлено на неё, из-за чего собственные ладони мгновенно поднялись на уровень головы, лишив тело опоры на дерево. Ноги мгновенно предательски задрожали, согнувшись в сторону сгиба коленей, в голове помутнело, а пятая точка вновь вернулась на сырую землю, только теперь спина познакомилась с дубом, что так не вовремя оказался сзади, вследствие чего с губ сорвался бессильный и хриплый выдох.       Внимание было всецело захвачено этой особой, которая так сильно выделялась среди пейзажа вокруг, что казалась нереальностью, наваждением, вызванным ударом головой о что-то твёрдое. На ней был типичный наряд того времени, когда двадцать первый век только-только вступил на страницу человеческой истории: темно-синие джинсы, почти полностью обтягивающие бёдра и икры и имеющие весьма поношенный вид, порванная в некоторых местах чёрная футболка с каким-то не самым дружелюбным рисунком на лицевой стороне и накинутая на плечи куртка цвета ранней весны, когда прошлогодняя трава смешивается с говном и грязью, образуя болото, подол её со стороны спины доставал до середины бёдер.       Лицо было острым, почти треугольным, а в глубоко посаженных глазах, радужка которых была оттенка пасмурного неба, сложно было прочитать какую-либо эмоцию, но, вероятнее всего, вызвано это было тяжёлым состоянием. Под взглядом этих глаз где-то в уголках сознания всплывали новые картины, от которых сердце начинало биться в ускоренном темпе, а голова раскалываться на двое. Голос, срывающийся с тонких губ, звучал как-то по-особенному мелодично, но вызывал одновременно необъяснимую тревогу, из-за чего совсем не хотелось узнавать его владелицу. — Ещё раз спрашиваю: какого, нахрен, хрена ты здесь забыла? Если будешь молчать, дробь из этого дула пройдёт сквозь тебя и забрызгает деревья ошмётками твоих остатков мозга куда быстрее, нежели когда твой сраный рот произнесёт хоть слово, -Голос был холоден, как камни на дне реки в середине апреля, когда лёд только-только открывает свой покров, выпуская из-под него холодную воду, и воинственен, но тень надежды сквозила в нем, подобно ветру в доме при открытых во всех помещениях окнах. — В-в… — Как только гортань сжалась, чтобы воздух, проходя сквозь связки, стал издавать звуки, в лёгких тут же стало не хватать воздуха, а в глазах всё стало затягивать густой, тяжёлой пеленой, от которой в голове тут же всё погасло, а лицо стремительно стало приближаться к влажной почве. — Эй! Куда?! Твою мать! — Было последним, что уловили уши в резко наваливающейся на сознание тишине.

***

      Вновь какой-то непонятный набор звуков, похожий на говор сразу нескольких десятков человек, пытающихся что-то сказать наперебой друг другу, из-за чего вся эта какофония скорее напоминала жужжание роя невероятно больших жуков нежели слова. По всему телу пробежал ряд мурашек, а что-то внутри содрогнулось, как вдруг что-то вытянуло тело и сознание куда-то вверх, и глаза резко открылись. На потолке незнакомой комнаты плясал тусклый свет огонька в керосинке, которая стояла посреди комнаты, но даже это заставило зрачок молниеносно сузится, а что-то внутри натянутся. Взгляд тут же начал фокусироваться на отдельных частях помещения.       Панцирная кровать, на которой сейчас приходилось лежать, стояла в углу комнаты и держалась изголовьем за несколько гвоздей в стене, так как двух ножек с этой стороны попросту не было (были лишь их остатки — два металлических клыка, которые остались после того как отломали ножки). Стены вокруг были голыми, однако в одном месте висела простыня с нарисованной на ней картой, на которой незамысловатыми символами были обозначены разные объекты.       Кожа ощущала близость ткани — значит, лежать приходилось без одежды. Одна рука прошлась по доступным и ноющим участкам, ощутив в некоторых местах бинты, часть которых намокла, а запах крови, ударивший в нос, дал понять, от чего. Вторую руку к тактильному осмотру тела подключить не получалось, потому как она оказалась прикована к каркасу кровати.       Дыхание тут же участилось, от чего в области груди появилась тяжесть из-за перевязки, ведь сделать полноценный вдох не получалось. Мышцы напряглись, а тугие жилы вздулись после пары рывков, призванных освободить запястье от наручников, но единственное, что получилось, — погреметь цепью и заработать новое повреждение, вызванное слишком большим давлением на ничем не прикрытый участок кожи. Откуда-то со стороны вновь донёсся голос той девушки, однако на сей раз он звучал более мягко и не так агрессивно, хотя осторожность в нём чувствовалась: — Пока мы с тобой не познакомимся и я не буду уверена в том, что ты не сумасшедшая и не больная, можешь даже не мечтать о том, чтобы я тебя отцепила. — Какого, нахрен, хрена… — Собственный голос звучал очень непривычно и как-то незнакомо. Он то ли сипел, то ли охрип, то ли просто потерял своё прежнее звучание, от чего стало не по себе. — Теперь ты связно разговариваешь? Ты в моём убежище, пока что в относительной безопасности и в таком же относительном здравии, — опережая возможные вопросы, неизвестная тихо хмыкнула, — Если тебя интересует, то лежишь ты тут уже третьи сутки с того момента, когда я притащила тебя из глуши за милю отсюда.       Вместо ответа прикованная приподняла лишь одну бровь и осмотрелась ещё раз качающимся из стороны в сторону взглядом, опять же попробовав освободиться, однако сил явно не хватало. Может, дряхлые на первый взгляд наручники, оказались не такими уж и разваливающимися. А может, организм не полностью оправился после… После чего? — Впервые встречаю такую неоднозначную реакцию на спасение. Хоть бы «Спасибо» сказала что ли, — тут уже послышалось фырканье, а после него и два медленных шага по деревянному полу. За стеной слышался свист ветра, так что эти действия хорошо сломали своеобразную мелодию. — Меня зовут Дени… Слушай, может, ты контуженная? Встречала я парочку таких ребят: умеют только ругаться и слюни пускать. А, ну и буйствуют иногда. — Луна, — слово было настолько тихим, что его обладательница несколько потерялась, пытаясь собраться с силами, а вот другая девушка подумала, что ей показалось. — Что, прости? — нужно было убедиться. — Меня зовут Луна, и я не контуженная, — очередной рывок рукой, о котором сказал стук металла о металл, а затем тяжёлый вздох. — Который час? — Сейчас почти ночь, недавно сумерки сгустились. Разве по погоде не слышно? — Дени закатила глаза, думая, что этого никто не видит из-за полумрака помещения, однако оказалась неправа. — Точно, — приняв вид, будто она поняла, о чём идёт речь, Луна приподняла корпус и постаралась сесть ровно, однако тут же из груди вырвался сдавленный хрип, а боль, пронзившая правую часть тела, заставила накрениться в левую сторону, чему не совсем способствовала закованная конечность. — Если ты убедилась во всём, в чём хотела убедиться, может, отстегнёшь меня? — Может быть, и отстегну, но вопрос только зачем? Подняться ты всё равно не сможешь, а грохот от твоего возможно падающего тела может привлечь медведок, которые обитают тут и нападают на всё, что можно, выпрыгивая из своих нор и раскапывая землю. А я не хочу лишиться убежища и жизни, так что, — достаточно твёрдый и несколько грубый голос тут же перебил её, но это не было внушительно или страшно ввиду неразработанных связок. — Так что заткнись, пожалуйста, и отстегни меня наконец. Я прекрасно осознаю всю степень опасности, потому падать не собираюсь точно так же, как и вставать.       Не прошло и пол-минуты, как оковы, сдерживающие её, пали под действиями маленького ключа и умелых пальцев девушки. Дени сразу же отошла ближе к лампе и стала помешивать консервированную рыбу в банке, которую она нашла с неделю назад на очередной своей вылазке в поросший растительностью супермаркет. Такие вылазки были почти основной частью её обитания и выживания в сложившихся в природе условия, в которых единственным слоганом было: «Хочешь жить, своруй раньше остальных».       Ощутив мгновенную свободу, когда горячий металл отпустил запястье, позволив полноценно навалиться на левый бок, Луна облегчённо выдохнула, прикрыв глаза. Запах не самых свежих консервов ударил в нос, заставив поморщиться и даже закрыть лицо ладонью. Да, она валялась несколько дней, видимо, без сознания и сейчас должна чувствовать ни с чем несравнимый голод, однако боль и тяжесть в теле затмевали остальные чувства.       Судя по ощущениям, из одежды на ней были только трусики. Вместо бюстгальтера был тугой бинт, который закрывал открытые раны, видимо, защищая их от инфекций. Левое бедро было полностью перемотано белой спасительной тканью, однако раны под ней совсем не ощущалось, пусть и бурое пятно говорило о её наличии. Правая ладонь чуть побаливала, а на её внешней стороне красовались два валика, которые побелели и начинали чесаться. Дышать было тяжело, а вдохи и выдохи были слишком частыми, оттого было ещё больнее, что указывало на возможность лёгкого перелома или тяжёлого ушиба.       Правая бровь была рассечена, потому некоторые мимические жесты были недоступны, и эта лёгкая диагностика своего состояния не нравилась Луне, но ничего с этим она поделать не могла, потому и смирилась. Её несколько пьяный из-за боли и травм взгляд окинул источник света, заставив тут же пожалеть о такой идее, а затем заторможено перешёл на новую знакомую, что прекрасно виднелась. — Спасибо, — это единственное, что она сказала, но и одно словно заставило Дени обернуться, несколько насупиться, но тут же спокойно кивнуть, приподняв уголок губ.

***

      Прошло два дня с последнего разговора девушек. Но не потому, что было не о чем говорить. Как раз наоборот — вопросов для обсуждений было очень много при том и у одной, и у другой, но пока что пара просто приглядывалась друг к другу, каждая пыталась разузнать что-то в молчаливом лице напротив, но единственное, что удалось узнать, — полное имя Дени, которое звучало как Дайнона.       Иногда Луна терялась во времени, потому как сутки ничем не отличались от предыдущих: всё та же мёртвая тишина днём, разбавляемая лишь недовольным ворчанием спасительницы по тому или иному поводу, раздражающий, бьющий по ушам и необъяснимый свист ветра ночами, а самое главное — тупая ноющая боль, которая не давала соображать, двигаться, а иногда и дышать, из-за чего приходилось давиться слюной и пережидать спазмы, сжимая зубы до скрежета.       Но даже полная недееспособность напрягала девушку не так, как её амнезия. Она не помнила ровным счётом ничего с того самого момента, как оказалась посреди лесной глуши. В памяти остались только собственное имя и какие-то странные ощущения, похожие скорее на произвольные рефлексы, которые словно засели где-то на подкорках мозга.       И именно из-за беспамятства её беспокоило несколько вещей: почему все окна забиты, почему убежище скорее походит на какую-нибудь заброшенную халупу, где живут бомжи, и почему Дени на ночь закрывает дверь не только на засов, но и ещё баррикадирует её. Конечно, в живую Луна этого не видела, потому как её кровать находилась за стеной и увидеть она ничего подобного не могла, да и сил подняться с постели у неё банально не было, но скрежет каких-то очень тяжёлых предметов по полу был хорошо различим даже так. А в некоторые промежутки времени из-за слабости организма и его нужды в отдыхе для реабилитации её попросту вырубало.       Но во времена таких «снов» в её голове под свист ветра и странные звуки сквозь порывы, доносящиеся из-за стен, творилась полная неразбериха: сны перетекали в полу-сонное состояние, а затем и в полу-бредовое, откуда-то из глубин памяти пытались пробиться наружу какие-то фрагменты воспоминаний, которые всё так же путались и происходили одновременно, от чего в их смысле невозможно было разобраться.       Когда невозможная боль немного отступила, превратившись в терпимую, а забвение на некоторое время перестало давить на голову, Луна почувствовала, как живот начинает постепенно сводить от голода. И, если честно, это чувство она запомнила надолго, потому как ранее никогда такого не испытывала: живот как будто пытался сжаться в комок, а затем с режущим чувством начинал приходить в прежнее состояние, заставляя буквально лезть на стены.       Да, когда-то — когда именно, она не помнила — её учили держаться, но внутренний голос твердил, что долго ей так не протянуть, потому как организму нужны силы и ресурсы на регенерацию, а из воздуха, словно растение, брать это она не научилась. Именно поэтому днём, судя по слабому свету, что лился через открытую дверь внутрь, ей пришлось прервать своеобразный обет молчания: — Слушай… — собственный голос показался ей жалким. После первого слова ей захотелось тут же заткнуться и умереть от голода, лишь бы не позорить себя таким образом. Правда, Дени уже обратила на неё внимание, однако продолжить не дал звук, исходящий из области живота и напоминающий серенаду умирающего кита. — Подожди, я поняла.       Дайнона тихо хмыкнула и тут же зашевелилась где-то в полумраке комнаты, затем включила электрический фонарик и, приподняв одну из досок, заглянула в подпол, откуда достала жестяную банку. Спустя пару секунд она зажгла горелку, открыла банку при помощи ножа и поставила её над огнём, чтобы содержимое разогрелось. Она знала, что вскоре её новой знакомой понадобится еда, но не думала, что та будет молчать с половину недели.       Всё это время за ней следили, не отрываясь ни на секунду, зелёные глаза. Не то что бы за ней, а скорее за её тёмным силуэтом, но всё же Луна ловила себя на том, что достаточно ловкие и быстрые движения Дени её зрение не улавливало до конца. Скорее всего так сказывалось то, что в её голове всё прошедшее время творился самый настоящий кошмар, вспоминать который ей не хотелось, но этого и не пришлось делать. От части потому что он всё ещё продолжался.       Спустя несколько минут и несколько спазмов чужого желудка Дайнона сняла с огня банку с дымящимся содержимым и загасила горелку, вместо которой зажгла лампу и поставила её на тумбочку рядом с кроватью, на которой располагалась спасённая. Следом она при помощи какой-то тряпки, чтобы не обжечься, взяла банку в руки, затем ложку и присела на край ложа рядом с девушкой, но чрезмерно осторожно. Во-первых, она не знала, чего можно ожидать от новой знакомой, ведь признаться честно, это был их первый длительный близкий контакт за всё время. Во-вторых, ей не хотелось причинить больной ещё больше боли, которой и так хватало, если судить по тем звукам, что та издавала ночами. — Я сама, — это прозвучало чрезмерно уверенно.       И Луна истинно предприняла попытку хотя бы приподняться на локтях, да на пару сантиметров ей это удалось, но далее всю правую часть тела пронзила странная, тупеющая к концу боль, от которой некоторые мышцы натянулись до такой степени, что задрожали, а зубы сжались с силой, от которой послышался максимально неприятный скрип. Спустя мгновения застонав, она упала обратно и зажмурилась, пытаясь справиться с приступом, который девушка тут же возненавидела.       Всё внутри как-то по-странному затянулось, заставив на треть минуты задержать дыхание, чтобы более или менее восстановить ту неподвижность, которая спасала от таких случаев. Ей казалось, что она сможет справиться с такой простой задачей приподнять корпус и привести его в полусидячее положение, однако ожидания, как обычно это бывает, не оправдались, от чего захотелось провалиться сквозь землю. — Нет. Судя по всему, нет.       Дени не насмехалась, и от того второй девушке стало несколько легче. Зажав банку коленями, чтобы не уронить её, Дайнона приподняла чужую голову и подложила под неё ещё один свёрнутый кусок ткани, чтобы тело Лу приняло более вертикальное положение и чтобы та не подавилась. После этого она осторожно перемешала содержимое банки, зачерпнула немного ложкой и поднесла её к губам новой знакомой, ощущая себя максимально странно.       Луна в свою очередь нахмурилась, подавив желание вздохнуть из-за травмированной брови и дискомфорта, который та вызвала, затем втянула запах носом для определения содержимого ложки — скорее всего суп, а затем, постаравшись запихать все предрассудки себе же в глотку, осторожно приняла её. Точно, суп. Горячий, немного пересоленный суп, который тут же прокатился в пустой желудок, заставив его немного сжаться, а затем заработать. Всё же заставив себя принять ещё несколько ложек с едой, так необходимой для восстановления сил, девушка задала вопрос, интересующий её уже давно: — Как давно я тут? — Пятый день уже идёт. Если так и дальше пойдёт, будет плохо, потому что появятся пролежни. Я такое видела, когда… — тяжело вздохнув, Дени тут же замялась, но всё же продолжила, опустив ложку в банку с супом, — В общем, видела и знаю, что это плохо. — Да, я тоже знаю это, — хмыкнув скорее для себя, нежели для доказательства своих слов, Лу отвернула голову от очередной порции еды, потому как чувствовала, что ещё чуть-чуть, и ей будет плохо, потому даже приподняла ладонь в защитном жесте, как бы говоря, что для неё достаточно, на что получила понимающий кивок, — но я не собираюсь долго тут валяться. — Это уже зависит от тебя и твоего организма. От меня же зависит то, чтобы дать тебе среду для выздоровления, — осмотрев видимое в свете содержимое банки, Дени покивала самой себе, а затем перевела взгляд на лицо своей визави. — Одна пятая банки тоже неплохо. Остальное мне на ужин и на завтрак.       Убедившись в чём-то своём, Дайнона поднялась и отставила банку туда же, где стояла лампа, после чего прикоснулась тыльной стороной ладони ко лбу Луны, от чего та вздрогнула, потому что чужая кожа при контакте оказалась какой-то слишком резко холодной. Хозяйка убежища в свою очередь отняла руку и вновь вздохнула, понимая, что веселье только начинается. — У тебя жар, а у меня почти кончился аспирин. Придётся нам с тобой экономить, подруга.

***

      Следующие несколько дней Луна попросту не различала вокруг себя времени. Оно как будто тянулось одной вязкой, как остывшая смола, чередой её наблюдений об изменениях вокруг: Дени куда-то отошла, из-за двери идёт небольшой свет, рядом с кроватью керосинка то тухнет, то зажигается после того, как она закрывает глаза на пару часов, затем естественного света попросту нет, потому как за стенами убежища наступила ночь, а дверь была наглухо закрыта.       Дайнона пару раз давала ей уже безвкусные таблетки аспирина, но, судя по состоянию пузырька и таблеток в нём, прошло очень много дней с момента их производства, а это значит, что у аспирина давно вышел срок годности и толку от него скорее всего никакого не будет.       Сначала девушку морозило до дрожи. Ей хотелось поглубже и покрепче укутаться в одеяло, только бы её не так сильно знобило, но потом на смену ознобу пришёл жар. Подушка и остатки изодранной простыни были почти насквозь мокрыми, и теперь Луна почти не ела, а, в основном, пила. Много пила. А если и ела, то через силу.       Когда пришёл сильный жар, Дени уложила на лоб Луны смоченный в холодной воде кусок какой-то тряпки и отдала последние таблетки. Больше она ничего не помнила, потому как провалялась в бреду целый день, но лихорадка загадочным образом отступила, что очень сильно удивило Дайнону. Мало того, она отступила не одна: воспаление вокруг ран тоже прошло. И даже запревшие от жара места, на которых вот-вот должны были начать нарывать пролежни, тоже каким-то волшебным образом стали относительно здоровыми на вид, хотя лёгкое покраснение всё же было заметно.       Было утро, когда Луна открыла глаза и впервые за долгое время поняла, что происходит именно вокруг. Точнее, стала осознавать в полной мере то, в каком находится положении: она оказалась в незнакомом месте, в незнакомое время, при неизвестных ей обстоятельствах, так ещё и не помнит почти ничего. И именно последний пункт её внутренних размышлений напугал Луну больше всего.       Она не раз и не два за свою жизнь оказывалась в незнакомых местах и обстоятельствах (откуда ей это удалось узнать — тоже оставалось непонятным), но то, что в её памяти как будто что-то заслоняло собой почти все воспоминания, было действительно жутко. Было тяжело осознавать то, что она по сути себя больше не знает. Не знает, кем она была, не знает, как мыслила до того, как попала сюда, не знает даже того, как оказалась здесь. Знала только своё имя и то, что какая-то случайно встреченная девушка по имени Дени спасла её. А если бы было лучше, если Дени просто не пошла бы тогда в эту часть леса? «Чувствую себя новорождённым ребёнком», — после этой мысли в голове Луны пронёсся образ только что появившегося на свет человека, который впервые смотрит на мир вокруг себя и начинает кричать. Что если он кричит от такого же незнания и непонимания самого себя и всего, что творится вокруг? В этот момент самой девушке захотелось закричать и в горле даже зародился какой-то странный, утробный, свистящий звук, который прервался сразу же, как только она услышала шаги за стеной внутри убежища.       Она тут же насторожилась и устремила свой ещё немного туманный взор куда-то в ту точку на стене, за которой слышались звуки. Теперь шаги стали ближе. И ещё ближе. И вот из-за угла вышла Дени, которая тут же удивилась, как только увидела сидящую с выпученными глазами девушку на кровати. — Жар у тебя прошёл ещё ночью, но я не думала, что ты так быстро проснёшься, — сказала она с каким-то странным и в то же время угрюмым смешком, после чего внесла в комнату две бутылки с водой, которые поставила недалеко от второй кровати в той же комнате, на которой, видимо, спала сама (выглядела она, кстати, ещё хуже, чем та, на которой лежала сама Луна). — Лучше бы, наверное, не просыпалась вовсе, — буркнула в ответ девушка и принялась осматривать собственное тело в тусклом свете из дверного проёма. Дени же в свою очередь приподняла одну бровь и сморщила лоб. — Признаться честно, это наиболее странная реакция на своё не менее странное выздоровление, которую я когда-либо видела и слышала.       Но отвечать Луна ничего не стала. Прояснившийся взгляд теперь разглядел на коже в области рёбер и косых мышц живота несколько почти заживших ран, один большой и тоже почти заживший порез, проходящий через всю грудину и прятавшийся за остатками пожелтевших бинтов, а также заштопанную обычными нитками рану на левом плече, которая, однако, болела больше всех остальных.       За разглядыванием собственного тела девушка не заметила, как Дайнона откопала в старом, почти развалившемся комоде несколько тряпок и отдала ей. Как оказалось, это были потрёпанная рубашка, майка, штаны и порванная на плече куртка. — Не богато, но хотя бы что-то. Сейчас все так живут, если вообще живут. — «Сейчас» — это когда? — оторвавшись от вещей, Луна подняла глаза к Дени, которая стояла спиной к свету и напоминала скорее тёмный силуэт, чем человека. — Ты что же совсем ничего не помнишь? — С удивлением спросила Дайнона и присела на край кровати, чуть сильнее затянув хвост, в который были затянуты тёмно-рыжие, грязные волосы. — Если бы помнила, не спрашивала бы. — Если мне не изменяет память, лето спустя около тринадцати лет после того, как всё в мире пошло под откос, - Дени вздохнула, покачала головой, сначала не решаясь отвечать, чтобы не напороться на какую-нибудь уловку, но затем всё же смогла открыть рот и выдавить из себя слова. — Что? — Искренне не понимая ничего сказанного или же не желая понимать, Луна чуть отодвинулась от девушки рядом с собой и широко открыла глаза. Кажется, страх начинал всё сильнее щекотать её где-то под желудком. — Одевайся и сама всё посмотришь.       После этих слов Дайнона поднялась и пошла в сторону двери. Луна же в свою очередь несколько минут сидела в полном недоумении и желании сорваться на крик непонимания. В голове попросту не могло уложиться то, что она только что услышала. Но тем не менее интерес — липкий и холодный, как пот у неё на лбу — заставил её кое-как натянуть на себя трясущимися руками штаны, затем майку и накинуть рубашку. Куртка же была оставлена на своём прежнем месте, потому как сил её надевать у девушки уже не было.       На дрожащих ногах, она медленно поднялась, опираясь одной рукой на стену, потому как опираться на кровать было попросту страшно из-за её весьма плачевного состояния. Немного постояв на одном месте, Луна всё же медленно зашагала в сторону светлого прохода, в который и вышла Дени.       По пути она ловила взглядом ранее не знакомые ей детали интерьера: забитые окна, разобранные на составные части и использованные в качестве баррикады стулья, небольшая тумбочка, шкаф, под которым были видны царапины на полу, что говорило о том, что его часто передвигают. Скорее всего, на ночь в качестве ещё одной баррикады. Наверняка, ненужной, но успокаивающей.       Постепенно проход с тусклым светом за ним приблизился (именно так это ощущала Луна, потому как попросту не чувствовала того, как идёт), за ним были видны какие-то тонкие, странные, скорее деформированные, чем выросшие сами чёрные линии, которые всё сильнее нагромождались среди завесы лёгкого, грязно-серого тумана.       Когда же Луна переступила порог, оперевшись на железную дверь с несколькими кольцами для засова и большим замком, она наконец поняла, что это были за линии. Это были деревья. Огромное множество каких-то неестественных, как будто подражающих реальным деревьям. Они толпились, в некоторых местах вовсе сплетались в скрученные спирали, устремляясь ввысь и закрывая своими кронами серое, заволочённое всё такими же неестественными облаками небо. — Как я оказалась в такой лесной глуши, - вопрос явно был риторическим, однако тот тон, которым он был задан, не мог не привлечь внимание. — Если ты думаешь, что это какая-то там глушь, то спешу тебя огорчить: сейчас так во всём мире, — с несколько печальной усмешкой сказала Дайнона откуда-то сбоку. Она сидела на небольшом пеньке, который остался от, наверняка, одного из немногих прежних деревьев, которые помнила Лу.       Хотя и эти длинные, странные, несколько острые в своих очертаниях линии новых деревьев имели свой отклик где-то в таких же туманах памяти Луны, которые сейчас окутывали полу-прозрачной дымкой всё пространство меж стволов до высоты примерно пяти метров. Было стойкое ощущение того, что ей уже доводилось видеть их. Только более большими. Гораздо более большими и какими-то другими? От размышлений её вновь оторвала Дени: — Если что, то это домик какого-то лесника. Он ему уже не нужен, так что теперь он не только мой, но и твой. А значит, все мои заботы по его поводу тоже теперь твои. — К чему это ты клонишь? — Нахмурившись, почти проворчала Луна, почувствовав в голосе своей спасительницы какой-то странный, до боли знакомый оттенок, который ей явно не нравился. — К тому, что у меня кончились припасы, — вполне спокойно ответила Дайнона и поднялась со своего импровизированного сидения. — А это значит, что у тебя тоже. А также это значит и то, что нам нужно их пополнить. — Я была ранена не в голову, так что можно и не разжёвывать настолько сильно. Раннее я не была умственно отсталой. — Тем не менее ты ничего не помнишь, так что это просто меры предосторожности. Ну да не суть. В округе я обшарила все возможные места, где можно было бы найти пропитание и уже их обчистила, — тут она сделала небольшую паузу для того, чтобы вздохнуть, — все, кроме одного. Небольшая заправка прямо по дороге в сторону востока осталась нетронутой. По крайней мере мне так кажется. — Хочешь сказать, что нам нужно идти туда так срочно? — Нет, не так срочно. Те две бутылки питьевой воды были последними. Еды тоже осталось на один раз. До заправки идти около шести часов, темнеет в семь вечера, так что выдвинемся около шести утра, и у нас будет целый час на то, чтобы там всё обчистить. — Откуда ты знаешь про неё, если до неё так далеко идти? — С подозрением в интонации проговорила Луна. — Я здесь не родилась, — заметив всё то же непонимание во взгляде, Дени закатила глаза и сложила руки на груди. — Видела, когда шла мимо и набрела на это место. — Ясно. Думаешь, у меня хватит сил на то, чтобы пройти столько? — Ну, если честно, мне кажется, что хватит. В конце концов тебе удалось за неделю восстановиться после таких ран, которые за месяцы не проходят,— Немного подумав, она добавила, — Да и куда уже нам теперь деваться?